Сирена

Итак, если подытожить - Гюльшах, которая, как я считала ранее, не способна на убийство в своих интересах, на самом деле очень даже на него способна, особенно когда дело касается меня. Эта мерзавка в самом деле, как и сказала Хюррем, просто использовала госпожу, чтобы избавиться от меня. Любовница паши - ха! Ибрагим пусть и был мне симпатичен своим характером, а всё же находясь в здравом уме я бы на него не взглянула. Хотя, стоит признать, порой из нас выходил волшебный дуэт, способный решить проблему абсолютно любого масштаба. Во второй жизни мы общались с визирем настолько близко, что я едва ли не стала его первым советником. Мне было известно всё, что происходило в высших кругах государства. Я знала обо всех врагах Ибрагима, а от нескольких даже подсказала, как избавиться, не запачкав руки и репутацию. Впрочем, и сам Паргалы немало помогал мне с делами гарема, и когда было нужно, лично проводил допросы - в то время мне было недостаточно видеть одни только глаза человека, чтобы понять, лжёт он или нет. Но любовница… нет, нет, не такие отношения нас связывали. Мы были компаньонами. Друзьями, если в такое время и в таком месте может существовать дружба. Он играл на скрипке, я пела, а иногда просто замирала в восхищении - в этом мире паша исполнял далеко не одну и ту же мелодию. Он был виртуозом своего времени, и звуки, вырывающиеся из-под его смычка, тревожили и успокаивали душу. Я скучала по таким нашим отношениям едва ли не больше, чем по разговорам на родном языке с Хюррем. Но всему рано или поздно приходит конец. Ибрагим не выдержал давления, несмотря на то, что я упорно пыталась ограждать его от алчной жажды власти и гордыни. Каждый раз, когда речь заходила о его управленческом таланте и доверии повелителя, я неустанно повторяла Макиавелли: «Горе тому, кто умножает чужое могущество, ибо оно добывается умением или силой, а оба этих достоинства не вызывают доверия у того, кому могущество достаётся». Я пыталась убедить Ибрагима в том, что терпение султана не безгранично, и пусть он дарует ему всяческие блага, словно ставя на одну ступень с собой, он на вершине по праву рождения, а сам Паргалы - по праву, дарованному лично Сулейманом. И так же легко, как получил власть, он может её в одно мгновение потерять. Образ падишаха мира в каноне не подразумевал ни капли жалости. Он был абсолютно равнодушен к чужому горю. Пока Ибрагим соответствовал его ожиданиям, он возвышал визиря в глазах других, давал ему всё, что он ни попросит. Но стоило только чуть оступиться, идя по этому канату над обрывом, и паша тут же провалится в бездну. Одна ошибка будет караться смертью - это единственная истина, которую я пыталась до него донести. И мне казалось, что мужчина меня понял. Я не слышала, чтобы он называл себя султаном или приказывал скульптору ваять его бюст. Но всё стремительно закончилось через шесть лет моего появления во второй жизни. Ибрагима казнили за госизмену - я была шокирована и не поверила сразу. Однако его лишили жизни прямо в султанских покоях - страшно представить, что такого он совершил, чтобы с ним так расправились. В каноне паша, изменивший сестре султана, называющий себя султаном сераскером и сидящий на троне, был задушен ночью палачами, а терзаемый муками совести султан ещё долгое время был безутешен. Но тогда Сулейман, будто бы и не сопереживающий потере, равнодушно взирал на труп товарища от дверей. По мне, едва сдержавшей слёзы при виде бледного лица и потухшего взгляда Ибрагима, он скользнул спокойным, ничего не выражающим взглядом и скрылся в своих покоях. Тогда мне на ум пришло сравнение повелителя с куском мрамора. Холодный камень, не более. И уже через два года после этого, в третьей жизни, будучи его фавориткой, я осознала, как ошибалась. Порой мне казалось, что это был не он - безэмоциональный и пустой. «Мой» султан был ярким, улыбчивым, нежным и бесконечно влюблённым. Хоть и сумасшедшим немного. И четвёртая жизнь укрепила меня в этом понимании. Но неужели он был таким только со мной? Это было несколько странно. Я встряхнулась, осознав, что думаю о человеке, которому нет места в моей пятой жизни. Прежде всего, сейчас я не имею к повелителю никакого отношения. Няня его старшего сына, рабыня из его гарема - одно название. И не встретимся никогда. – Сезен-хату-ун! - на меня со скоростью метеора мчался Сюмбюль. Из-за тяжелого, вязкого сна о конце второй жизни я не выспалась, поэтому реагировала на внешние раздражители крайне заторможенно. Пока евнух добрался до меня, я успела только пару раз моргнуть. Думать о том, что в гареме в очередной раз стряслось что-то ужасное, не хотелось. – Сезен-хатун. Он остановился рядом, чтобы отдышаться после забега. Я слегка нахмурилась, предчувствуя очередную подлянку от всё тех же подлецов. – Что случилось, Сюмбюль? - честно говоря, я с большим удовольствием развернулась бы и ушла, едва заметив мужчину на горизонте, тотально игнорируя его восклицания моего имени. Но так можно было делать кому угодно в гареме, кроме меня. Как показывает практика, любое действие с моей стороны рассматривается трёхэтапной комиссией дисциплинарного комитета гарема и жестоко осуждается в случае несоответствия с нормами морали. Хотя иногда мне невыносимо хотелось абстрагироваться от всего происходящего и полежать где-то в наушниках, слушая грустную музыку. Петь в последнее время не хотелось, будто клетка сузилась настолько, что даже дышать было трудно, не то что исполнять что-то. – Сезен-хатун! Что же ты натворила! - тут я опешила. Хотелось бы мне знать ЧТО я натворила! – Повелитель наш вызывает тебя! Срочно! Мысленно я уже закрыла лицо руками и начала биться на полу в истерике, но внешне никак не отреагировала - только едва слышно выдохнула и отправилась в покои султана. Что ж, значит, так закончится моя пятая жизнь?

***

Сулейман работал над очередным ювелирным творением - когда хлопнула входная дверь, закрывшаяся за моей спиной, он даже головы не поднял. Я тоже не осмеливалась поднять взгляд или подать голос, стоя на пороге. У меня абсолютно не было вариантов, почему же падишах позвал меня к себе. Разве что валиде-султан или Махидевран нажаловались, и он решил провести со мной воспитательную беседу. А вот какого сорта - просто пригрозить поумерить амбиции или отправить на плаху, я не знала. – Прошло уже много лет, как ты служишь моему сыну, хатун, - заговорил мужчина через несколько минут. Чтобы вы знали, к тому моменту я уже вся извелась - хорошее моральное давление, султан точно знает толк в психологии. – Я видел тебя издалека, но никогда ранее, кажется, не беседовал лично? Я на секунду застыла, словно кролик перед удавом, размышляя, стоит ли отвечать, или вопрос риторический. В любом случае, несколько мгновений тишины, и падишах продолжил. – Мустафа растёт прекрасным мужчиной, и я знаю, что твой вклад в его воспитание неоспорим. Больно это признавать, но похоже, шехзаде находит тебя человеком более близким, чем я или его собственная мать. – Повелитель, - испуганно выдавила я. – Что вы, шехзаде любит и уважает вас и Махидевран-султан больше, чем кого бы то ни было! – Не пугайся, я позвал тебя не для того, чтобы в чём-то обвинять, - вздохнул он устало. – Раз уж ты так напряжена, мне стоит перейти сразу к сути, думаю. Дело в том, что вчера Мустафа посещал меня с вечерним визитом. И во время ужина мы говорили о тебе. Мой сын попросил вольную для тебя. Если бы меня в этот момент, как во время интервью, спросили, что я чувствую, мне пришлось бы просто ударить себя по лицу и застонать, дабы наиболее полным образом донести до слушателя свои ощущения от услышанного. Этот мальчишка!.. – Повелитель, - я решила не медлить, несмотря на то, что большего стыда в своей жизни не испытывала. – Это была не моя идея, и если вы пожелаете, я поговорю с шехзаде, чтобы подобного больше не повторилось. Сулейман снова устало вздохнул. – Не то чтобы я не понимал желания быть свободной, - рассудил он вслух. – Однако, ты должна понимать, что став свободной, ты не должна продолжать жить в гареме. Тебя следует выдать замуж… – Повелитель! - уже почти взмолилась я. – Я правда не нуждаюсь в свободе, - кто бы мог подумать, да? – Я желаю только оставаться рядом с шехзаде. Если меня сейчас пинком отправят замуж, то, выходит, все старания последних тринадцати лет насмарку? А что, если я на правильном пути, раз удаётся так долго жить? Что, если я смогу вернуться домой, если останусь в гареме и посажу Мустафу на трон? – Значит, свобода тебе не нужна? - уточнил как-то подозрительно Сулейман. Я покорно склонила голову и кивнула. – Верно. В конце концов, это неслыханно - даже моя няня удостоилась чести быть свободной только перед тем, как выйти замуж. Даже Махидевран, - он вдруг замолчал, и в следующих его словах мне послышалась усмешка. – Всё ещё является рабыней гарема, несмотря на то, что родила мне наследника. Было бы крайне странно, если бы я вдруг даровал свободу няне, оставив султаншу без подобной почести. Раз ты служишь Мустафе, наверняка знаешь, что случилось с Махидевран, когда она пришла ко мне просить свободу? Я крепко зажмурилась. Он отослал её к чёрту на куличики. Значит ли это, что со мной случится что-то подобное? Или он просто предостерегает, чтобы подобных просьб со стороны шехзаде больше не поступало? – Подойди, - скомандовал султан внезапно очень серьёзным тоном. Я с трудом сдвинулась с места и маленькими шажками подошла к столу, за которым он сидел. – Возьми, - протянул он мне какую-то бумагу. Чуть подрагивающими руками я развернула документ и прочитала про себя первые строки. Сердце замерло где-то в горле. – Отныне ты свободная женщина, Сезен-хатун. Это твоя вольная. Я благодарен тебе за воспитание Мустафы. Как звучит смех судьбы? Она хохочет, хихикает или смеётся бархатно, создавая впечатление превосходства? Кажется, моя судьба чаще всего рыдает в истерике - она уже давно не контролирует происходящее со мной дерьмо. Мне даровали свободу. Намекнули, что оказали великую честь, которой даже Махидевран не удостоилась. Я свободная женщина. Не рабыня. Я больше не в клетке. Меня выпустят из дворца без сопровождения. Я могу сбежать. Я могу сбежать! Разве не об этом я мечтала в четвёртой жизни? У меня же были планы уехать в русские земли и жить там жизнью свободной. Но сейчас… Я тридцать лет прожила в гареме. Жизнь за его пределами была спокойной, словно мечта. Но и только. Прежде всего, я мечтала вернуться в реальность. Мне не нужны заменители или дешёвые пародии. Я хочу домой - к Олесе, к родителям, к племяшам и крестнику. Я не хочу подставлять левую щёку, когда раз за разом бьют по правой. Не хочу притворства, интриг мадридского двора и Санта-Барбары. Я хочу домой. Но, пожалуй, не все желания сбываются по щелчку пальцев. Начинать надо с малого. И на этот раз "малым" станет женщина, которая доводит меня до белого каления уже несколько десятков лет. Гюльшах.