Чёртов Поттер

Когда они вернулись, Сора пряталась за картонными коробками, видимо понимая, что натворила что-то серьезное. Поттер лишь глубоко вздохнул: кошке не растолкуешь, почему на неё злятся. — Я так и не смог объяснить миссис Эванс, что это моя кошка, — сообщил он, набирая воду в вазу для цветов. — Ни в какую не хотела верить, и я сдался. — Может и к лучшему. Я-то ей в зятья не набиваюсь, — Северус пожал плечами. Слова миссис Эванс о его семье задели сильнее, чем он показывал. Наверное, потому, что имели изрядную долю правды. На уборку дома оставалось всего ничего — Северус и так тянул до последнего. Поттер явно не хотел заниматься подобным второй раз за день, но все равно предложил помощь. Северус догадывался, что того гложет чувство вины за произошедшее у Эвансов. Отказываться, однако, не стал. Убираться вдвоем им было не в диковинку. Как и тогда, в совятне, они начали с разделения обязанностей. Северусу перепала уборка кухни и мытьё полов в гостиной. Поттеру, как гостю, — только пыльные полки и вынос мусора из коридора. Хотя довольно скоро им пришлось признать, что без помощи друг друга им не обойтись. Так что Поттеру пришлось расставлять вымытые Северусом тарелки, а Северусу — держать дверь, пока Поттер выносит коробки на улицу. Их оказалось так много, что пришлось сделать перерыв. После нескольких часов работы даже скрипучее кресло возле книжного шкафа показалось Северусу королевской периной. Поттер примостился на подлокотник. — Эй, слезай, — Северус недовольно подтолкнул Поттера локтем в бок. — Слезу, когда обживешься вторым креслом. Для гостей, — ответил Поттер и откинулся на спинку кресла, зачем-то пристально вглядываясь в книжные полки. Северусу пришлось подвинуться, чтобы не сидеть слишком близко. — Ого, «Граф Монте-Кристо», — Поттер указал куда-то в середину верхней полки. — У тебя так много маггловских книг. — Ну да, а тебе-то они зачем? Опять Эванс чего-то насоветовала? — Завидуешь, что не тебе? — ощетинился Поттер, но Северус лишь демонстративно поднял бровь, и Поттеру пришлось смягчиться: — Энни просила поискать кое-какие книги. — Тебя тоже? — удивленно переспросил Северус. Хотя, стоило этого ожидать. Он знал, что они, должно быть, общаются — иначе Энни не передавала бы от него миндальное печенье с глупыми записками. — Ага. Разговорились, когда я извинялся за ссору. Поттер, на этот раз без просьб, слез с подлокотника и ушел в коридор. Вернулся через пару минут уже с рюкзаком, в котором упорно что-то искал. По всей видимости, обычный клочок бумаги: Поттер остановился, как только он оказался у него в руке. Северус догадывался, что это. В конце концов, и у него была копия этого списка. Поттер несколько минут переводил взгляд с листа на книги и обратно, а потом сообщил: — Ну, я нашёл еще три. Ты не будешь против, если мы их заберём для неё? — Конечно нет. Поттер кивнул. Заниматься поиском книг для их общей подруги ему явно нравилось больше, чем убираться без использования магии в доме, где серьёзная уборка не проводилась несколько лет. Он легко достал две книги с нижних полок, но вот последняя отказывалась даваться в руки даже после того, как Поттер отчаянно вытянулся на цыпочках. Северус усмехнулся. — Отойди, я сам достану. С насмешками он изрядно поспешил: в отличие от Поттера, он даже не смог дотянуться до нужной полки. Настал черёд Поттера ухмыляться. — Ой, заткнись, — бросил Северус. — Это ни о чем не говорит, у тебя просто растяжка лучше из-за квиддича. — Ну да-а, — протянул Поттер и ровно провел ладонью от своей макушки до макушки Северуса. Под его рукой осталось всего каких-то несколько миллиметров. Но они были. Северус хмыкнул и отвернулся. — Ты померил косо. И вообще, какая разница, все равно ты тоже не можешь дотянуться. Ощущение горячей ладони, легонько касающейся волос, все ещё витало над его головой, хотя Поттер уже давно убрал руку и ушёл куда-то в кухню. Пылинки застыли в вечернем свете перед занавесками, словно пузырьки в шампанском. Северус невесть зачем потянулся пригладить выбившиеся пряди. Пальцы дрогнули. Поттер вернулся с табуреткой. Это было бы хорошее решение проблемы, если бы табуретка не шаталась, как камыши в грозу. — Осторожней там, — бросил Северус, придерживая табуретку. — Волнуешься? — ухмыльнулся Поттер, глядя на него сверху вниз. — Я бы не советовал ехидничать с человеком, который одним движением руки сейчас может подарить тебе поездку в больницу святого Мунго. Как бы в доказательство своих слов, Северус совсем легонечко и предельно аккуратно потянул край табуретки — недостаточно, чтобы Поттер и вправду упал, но достаточно, чтобы показать, кто здесь сейчас главный. — Ладно, ладно, умолкаю, — Поттер все еще улыбался, пока произносил эти слова. — Но на вопрос ты так и не ответил. Северус промолчал. Честный ответ наверняка позабавил бы Поттера, но Северус на это был пока не готов. Поттер с легкостью вытащил нужную им книгу и передал Северусу, но спускаться почему-то не стал. — Тут какая-то шкатулка. И конверт с твоим именем. Северус удивленно поднял голову, но Поттер уже спускался. В руках у него был довольно увесистый незапечатанный конверт. На белой бумаге крупными островатыми буквами было написано лишь одно слово: «Северусу». Северус забрал странную находку. Что всё это могло значить? От кого?.. — Я пока отнесу табуретку, а потом еще раз просмотрю полки, окей? Ответа, впрочем, Поттер не дожидался — сразу ушёл. Северус присел в кресло. Из конверта сразу же выпал сложенный вдвое лист, с обеих сторон исписанный таким же островатым почерком, как и подпись на конверте. Кое-где буквы отчего-то размылись, но письмо все еще было читаемо. «Северус Одна часть меня безумно хочет, чтобы ты нашел это письмо, а другая — просит разорвать его прямо сейчас к чертям собачьим. Если ты его читаешь, полагаю, первая выиграла. Извинения здесь были бы абсурдом, поэтому их не будет. Хотя я даже не знаю, с чего еще начать. Наверное, с самого начала. Жила-была девочка по имени Эйлин. Эйлин всегда знала, что выйдет замуж только за маггла. А все потому, что еще в девять лет узнала, что её родители — двоюродные брат и сестра. Таковы уж традиции чистокровных волшебных семей. «Сохранение волшебной крови — первостепенно». Какая же чушь. Отвращению ее не было предела, и она твёрдо решила, что не рискнёт и шансом в один процент оказаться со своим женихом кровными родственниками. И самая безопасная ставка? Маггл. Долгое время она не решалась ни на какие отношения. Благо, ни в Хогвартсе, ни после она популярностью не пользовалась. Было обидно, конечно, но все к лучшему.» Северус застыл, страшась читать дальше. Он чувствовал, как пришли в движение шестерёнки в его голове. Где-то глубоко внутри родилось предчувствие: то, что он собирается впустить в свой разум, грозит раз и навсегда его сломать. Но остановиться уже не смог. «Мне было тридцать. Утро было дождливым, а я забыла зонт. Сидела в кафе до самого вечера, благополучно позабыв о волшебной палочке в кармане. В том же кафе — подающий надежды инженер, которому было ужасно скучно сопровождать на деловой встрече своего начальника. Нам обоим было нечем заняться, и мы разговорились. Он предложил одолжить свой зонт. И дальше как по накатанной. Еще пара свиданий. Знакомство с родителями. Свадьба. Беременность. Все было таким до ужаса обычным, таким… нормальным. Я была на седьмом небе от счастья: это было всё, чего я когда-либо хотела. В первый год после твоего рождения я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. Мы стали подумывать о втором ребёнке — чтобы у детей не было большой разницы в возрасте. Денег, благо, было достаточно. Но этим планам, к сожалению, не суждено было сбыться. Наступил сентябрь. Несколько недель подряд меня мучало подавленное настроение. Ничего особенного, невозможно же всё время светиться от счастья. Но дни шли, а я никак не могла заставить себя взять тебя на руки, хотя до этого была готова не выпускать ни на минуту. Твой отец отреагировал, на удивление, с пониманием. Предложил мне больше времени проводить вне дома, перебросить домашние дела на него. Все как-то предположили, что у меня послеродовая депрессия, и мне очень сильно хотелось тогда в это верить. Но я знала, что со мной происходит что-то более странное, более пугающее. Да и для послеродовой депрессии было поздновато. Через месяц я совсем перестала чувствовать что-либо, будь то радость, восторг или любовь. Как чистый лист, на котором невозможно ничего записать. Еще месяц — и в больнице Святого Мунго мне поставят диагноз. Элипсинестиматия, в просторечии «болезнь благородной крови». Названная так, потому что распространена среди чистокровных волшебных семей — в особенности тех, в которых нередки близкородственные браки. Та часть моей родословной, от которой я так отчаянно хотела сбежать, нагнала меня, чтобы безжалостно разрушить всё, что я смогла построить вдали от сумасшедшего волшебного мира. А я даже не могла по-настоящему разозлиться, ведь к тому моменту я не только не могла ощущать положительных эмоций, но и от отрицательных осталась лишь жалкая тень. Однако, чтобы оставаться человеком, отныне мне приходилось цепляться за них, как за спасательную соломинку, искусственно приумноживая любой отголосок раздражения или неприязни. Лишь бы не быть бесчувственным манекеном. Твоему отцу я во всем призналась. Он имел право знать, почему всего за несколько месяцев его совершенно нормальная жена превратилась в пустую оболочку, отдаленное подобие человека. Он, конечно, не был в восторге, но рук поначалу не опускал. Перепробовал уйму всего, старался меня поддерживать, устраивал приятные сюрпризы, дарил дорогие подарки, возил на наши любимые места за город, перенял на себя все обязанности по дому, не оставлял попыток найти хорошего врача. Надеялся, что мое состояние временное и что всё можно исправить. А я могла лишь время от времени притворяться, что что-то почувствовала. Но любому терпению приходит конец. Одно дело делать что-то, когда хотя бы мало помалу достигаешь результата, и совершенно другое — когда усилия годами не приносят никаких плодов. Он стал лучше понимать, когда я притворяюсь, и это невероятно его злило. Он не понимал, почему ничего не помогает — я не понимала, почему он все еще пытается. Я со своей болезнью смирилась. Трудно не смириться, когда ничего к ней, в сущности, не ощущаешь. Своим методом побега от жестокой реальности твой отец, как ты знаешь, выбрал алкоголь. Только вот и он надолго не помогал. Твой отец злился на себя за недостаточные старания, злился на меня за «нежелание вылечиться», злился на тебя, потому что по словам целителей из Мунго именно роды спровоцировали мою болезнь, никак не проявлявшуюся долгие тридцать лет. Я перестала видеть мужа трезвым. С работы его уволили: все же инженеру, каким бы талантливым или подающим надежды он ни был, не пристало появляться выпившим на рабочем месте. Денег стало катастрофически не хватать. И твой отец окончательно превратился в монстра, которым ты его знал. Думаю, он и сам это понимал. Из-за чего и покончил со всем этим сам четыре года назад. Со временем я научилась каждый намёк на негативную эмоцию превращать в целое событие. Срывалась и на тебе тоже. Помнишь, что я сказала в нашу последнюю встречу? Те ужасные слова. «Я жалею, что родила тебя». Тогда я как обычно пыталась вывести себя на эмоции, в своей отвратительной эгоистичной манере. Но ты должен знать всю правду. Та мысль вырвалась не потому, что твое рождение привело к моей болезни, и не потому, что ты вырос таким, какой есть (при всех ужасах, через которые мы заставили тебя пройти, ты вырос очень талантливым и рассудительным человеком). Просто я так и не смогла стать для тебя хорошей матерью. И раз уж с этим я облажалась, все, что я могу сделать — попробовать сделать мир, в котором тебе предстоит жить еще долгие годы, лучше. Рядом с письмом, которое ты сейчас читаешь, должна быть шкатулка. Не пытайся ее открыть, все равно не получится: я убедилась, что это будет почти невозможно. Отдай ее Дамблдору или просто сообщи, что она здесь, в Коукворте. Он разберется, что с ней делать. В ней кое-что, что я нашла не так давно. Из-за этой вещицы на мне проклятие, которое и станет (скорее всего, уже стало) причиной моей смерти. Ты, должно быть, помнишь, что произошло с моими руками. Все потому, что я беспечно попыталась надеть то, что внутри этой шкатулки. Но вот в чем ирония. Проклятие это настолько сильное, что, кажется, обладает своей собственной волей. Оно… эгоистично. Я чувствую, что оно не позволит никакой другой болезни унести мою жизнь. Так что сейчас, когда я уже доживаю свои последние недели, ко мне вернулась способность чувствовать как нормальный, обычный человек, не обремененный «благородной кровью». Впервые за пятнадцать лет. Я так долго об этом мечтала, что даже смерть не кажется слишком высокой ценой. И я бы, наверное, продала душу за возможность увидеть тебя еще хоть один — последний — раз. Я рассказала тебе правду не потому, что пытаюсь изменить твое отношение ко мне — я прекрасно понимаю, что этого не достичь пустыми рассказами. Но я не хотела, чтобы те слова были последними, что ты от меня услышал. Северус, ты — лучшее, что я оставила после себя. Твоё рождение не было «случайностью», как любили в последующие годы посудачить злые языки. «Зачем еще она вышла бы замуж за тирана?» Но теперь ты знаешь, что всё начиналось не так. Теперь я помню, как хотела любить тебя все эти годы, как планировала счастливую семейную жизнь на много лет вперёд, пока качала детскую кроватку. Хотела, чтобы это место ты мог называть домом. Чтобы с радостью приезжал на каникулы, приводил друзей, а может, девушку или парня. И ты вздохнул бы с облегчением, потому что знакомство с родителями прошло просто отлично, несмотря на все опасения. Чтобы у тебя был младший брат или сестра, и вы шутливо боролись бы за последний кусочек папиного фирменного пирога (он отлично готовил, пока не похоронил свой талант на дне бутылки и пустого кошелька). Теперь я всё это помню. Но я была слабее своей болезни и позволила ей всё это растоптать. Растоптать мою семью. Растоптать меня саму. Я была худшей матерью, которую только можно вообразить, но пожалуйста, когда дочитаешь это письмо, прокляни меня посильнее, а затем забудь и живи дальше без сомнений и сожалений. Позволь мне унести их в могилу. Я не смогла воплотить те далёкие планы в жизнь и вместо этого превратила твою жизнь в невыносимый кошмар, и за это я, вопреки обещанию, прошу у тебя прощения. Для меня всё кончено, но я надеюсь, что для тебя всё только начинается. С любовью, мама». Поттер продолжал как ни в чем не бывало просматривать книжные ряды. Ряд за рядом, корешок за корешком. Он не сразу заметил, что что-то не в порядке. Письмо выскользнуло из пальцев и упало на пол. Северуса всего начинало ужасно трясти. — Это же… шутка такая? — едва смог выдавить Северус. — Что это? Черт возьми, что это… Поттер обеспокоенно обернулся. На сотую долю секунды Северус был уверен, что смог сдержать свои эмоции в себе, что Поттер ничего не заметит и продолжит искать свои дурацкие книги в своем дурацком списке, пока мир Северуса распадается на миллионы крошечных осколков. Но с подбородка на футболку уже предательски капали слёзы. — Я смирился со всем, смирился со своей дерьмовой жизнью, — слова рвались наружу сами по себе, Северус никак не мог их остановить. — Смирился с её смертью. Зачем? Зачем ей было писать этот бред? Ложь, всё ложь. Поттер тихо, почти с опаской поднял письмо и конверт с пола и тихо положил на нижнюю полку. Из конверта выпали деньги — несколько десятков или даже сотен купюр, — и фотография. На фотографии женщина лет тридцати в ярком летнем сарафане крепко держала на руках ребёнка не старше полугода и широко улыбалась. Её черные, парадно подкрученные волосы струились по обгоревшей на солнце шее. Рядом — красивый мужчина в клетчатой рубашке и лёгких брюках, с идеально зачёсанной набок чёлкой. Он приобнимал женщину за плечи, глядя точно в камеру с довольно серьезным лицом и сдержанной улыбкой, словно фотографировался на паспорт: боялся испортить кадр. Женщина же целиком и полностью сосредоточилась на малыше, будто бы и не знала, что её фотографируют. Малыш выглядел растерянным, но все равно улыбался. За счастливой семьёй — пологий берег озера в легком расфокусе, невероятное синее небо, пышные клёны и дым от костра. Справа, вокруг самого костра, сидели на цветастых покрывалах еще несколько людей, махая руками. Их лиц было не различить, но у мужчины и ребёнка на его руках волосы синхронно пылали рыжим. Подпись уже до боли знакомым острым почерком гласила: «27 августа 1960 г. Коукворт. Первый раз празднуем мой день рождения с Севушкой» Ниточка, на которой держались все последние силы Северуса, все его оставшиеся логические соображения, оборвалась. До ушей донеслись приглушенные всхлипы. Понадобилась пара секунд, чтобы понять: это его собственные. Нос заложило от слёз, и происходящее вокруг он тоже едва видел. Всё размылось. Северус даже не мог закрыть лицо руками — они всё ещё дрожали. Поттер неуверенно сделал несколько шагов назад, а потом, вздохнув, столько же — вперед, словно приближался к дикому животному, которое в любой момент может напасть или убежать. Северус, к своему огромному удивлению, почувствовал его руки на своих. — Расскажи мне, если хочешь… если можешь, — сказал он очень мягко и очень тихо, словно сам сомневался в своём решении. Он наверняка понимал, что он не тот человек, которому стоит здесь быть. Северус говорить не мог. Он отчаянно моргал, запрокинув голову, словно слёзы можно было затолкать обратно. Даже дышать было трудно, так что вместо ответа Северус просто кивнул в сторону конверта. Он знал, что пожалеет об этом. — Хочешь, чтобы я прочитал? — неуверенно переспросил Поттер, все еще не выпуская рук Северуса. — Уверен? Северус кивнул. Сам он объяснить точно не смог бы. Поттер неуверенно взял письмо и глубоко вздохнул. Он явно сообразил, что если оно выбило на эмоции не кого иного как Северуса, да еще и в его, Джеймса Поттера, присутствии, в нём должно быть что-то из ряда вон выходящее. Он еще раз молча, одним лишь взглядом, спросил разрешения. Получил тот же ответ, хотя к тому моменту Северус понял, что мог бы просто попросить Поттера уйти. Письмо было слишком личным, слишком откровенным. В нём были все тайны его неудачной жизни. В комнате стояла гробовая тишина. Взгляд Поттера медленно и вдумчиво скользил по бумаге, иногда замирая. Северусу за это время удалось кое-как совладать со слезами, хотя это не значило, что буря внутри утихла. Перед глазами все еще стояли призраки злополучных строк, и он в упор не понимал, почему доверил всё это Поттеру. Он чувствовал себя невероятно уязвимым. Но почему-то так и не попросил его остановиться. Поттер закончил читать и снова присел на подлокотник, отдавая письмо Северусу. Никто из них не проронил ни слова. Северус постарался выровнять дыхание. Проклятая бумажка горела в руках огнём, и он с раздражением отбросил ее на пол. Туда же последовала фотография. — Даже если это правда, в чём был смысл мне это рассказывать? — заговорил наконец Северус. — Чтобы мне было сложнее смириться с ее смертью? Чтобы даже из могилы до меня добраться и выбить из колеи? Хотя все равно это ложь. Какой-то дурацкий розыгрыш напоследок… Поттер бросил взгляд на фотографию на полу, однако ничего не сказал. Но Северус и без него понимал: эта несчастная фотография напрямую противоречила его теории. От этого было не легче. Северус закрыл глаза рукой, лишь бы её не видеть. Он жалел, что вообще затеял эту проклятую уборку. Жалел, что приехал в Коукворт. Все, чего он сейчас хотел — это оказаться в своей спальне в Хогвартсе. Читать сейчас очередную книгу или планировать следующую статью для Бэгмена. Или слушать разговоры Эйвери и Мальсибера о какой-нибудь бессмысленной ерунде, вроде романа Буллстроуда с гриффиндоркой. Лишь бы не быть здесь. Этот дом ни разу не принес ему ничего хорошего за всю его жизнь. Сквозь темноту и рой несвязных мыслей Северус снова ощутил тыльной стороной руки неуверенное прикосновение. До ушей донесся знакомый голос: — Я знаю, что должен предложить оставить тебя одного. По себе знаю, каково это. Но я все-таки не могу уйти, когда ты в таком состоянии. Прости. Теперь его руки сжимали крепко и обнадеживающе, и Северус, вопреки всему, не возражал, хотя порез под повязкой слегка покалывал. Он лишь отвёл взгляд в сторону. — Просто… Как мне теперь с этим жить? Зная, что от нормальной жизни меня отделяло совсем ничего. Никаких скандалов, никакой нищеты, никакой нужды днями не выходить из комнаты, лишь бы не видеться с матерью? И всё это было от меня так близко? — Северус остановился ненадолго, переводя дыхание. Поттер не торопился отвечать, и вместо этого сначала дал Северусу договорить: — У меня уходили недели, чтобы забывать о тех гадостях, которые она мне говорила. А теперь я узнаю, что я вообще её настоящую никогда не видел. Или… К черту, я даже не знаю, какая из них настоящая. Та, которая пятнадцать лет унижала все мои попытки пойти с ней на контакт? Или этот распрекрасный призрак из прошлого? Он рискнул посмотреть на Поттера, стараясь не слишком зацикливаться на их переплетённых руках. Но теперь уже Поттер отвёл взгляд. — Я не смогу ответить на эти вопросы, — честно ответил Поттер. — Я знаю. Северус начал понемногу приходить в себя, хотя горячие слёзы все еще струились по щёкам. Поттер встал, выпустив наконец руки Северуса из своих. По коже заскользил неприятный холодок. — В той шкатулке наверняка что-то очень важное. Надо будет не забыть отвезти её Дамблдору. Северус сразу догадался, что Поттер пытается увести тему в соседнее русло. Всё ещё о письме, но подальше от семьи, счастью которой не суждено было продлиться. — Если такое важное, то почему она сама не отвезла? И почему запихнула это письмо и шкатулку черт знает куда? — Северус был рад возможности отвлечься на что угодно. — Она же болела, верно? Видимо, не смогла… А письмо убрала, потому что засомневалась, что хочет, чтобы ты его прочёл? — Тогда почему не выбросила? — не сдавался Северус. — Потому что там важная просьба о шкатулке? Слушай, я просто делаю предположения. Я же её не знал. — Я тоже, — Северус горько усмехнулся. Ни Поттеру, абсолютному незнакомцу, ни ему, её собственному сыну, никогда не понять, что происходило в голове Эйлин Принц. Он глубоко вдохнул и добавил: — Как думаешь, что в шкатулке? — Что-то, что поможет победить Того-Кого-Нельзя-Называть. — С чего ты взял? — Ну смотри. Она написала, что «хочет сделать мир лучше», потому что… — Поттер оборвал себя на полуслове. — И судя по всему, не думала, что волшебникам стоит гнаться за «чистой кровью». А кто сейчас как раз этим и занимается, угрожая мировому порядку? — Хм. Имеет смысл. Хотя не знаю, откуда у неё была бы возможность достать что-то подобное. Очередная загадка, которую Эйлин Принц унесла с собой в могилу. Северус уставился в окно. Техники очистки разума для окклюменции, отточенные им давным-давно, помогали, хоть и совсем немного. Поттер лишь молча перебирал найденные для Энни книги с отсутствующим выражением лица. — Слушай, — заговорил Северус после небольшой паузы. — Можно тебя попросить об одолжении? Поттер поднял взгляд. — Конечно. — Выброси письмо и фотографию. Разорви к чертовой матери. Можешь даже сжечь. Сам он на них даже смотреть больше не мог. — Ладно, сейчас. Поттер поднял их с пола и заметно поколебался, прежде чем выйти из комнаты. Может быть, всё ещё боялся оставлять Северуса одного. Но ему не стоило беспокоиться. Северусу не впервой было терпеть выходки этой женщины. Но он надеялся, что эта, хоть и в тысячу раз хуже всех предыдущих, была действительно последней.