Сборник драбблов по BSD

В его руках наполовину пустой стакан, жидкость небрежно кружится, пока он смотрит на нее. На самом деле его там нет — ну, он есть в физическом смысле, но не совсем там. Половина его души унесена меланхолическими водоворотами алкоголя, которые портят его язык горьким привкусом, вызывающим желание одновременно выпить еще семь бутылок этой жидкости и вообще бросить пить. В этот час в таверне одиноко, стрелки часов уже перевалили за двенадцать, и единственные души, населяющие здание, – это одинокие странники, которые держатся подальше от человека в углу. Рыжеволосый мужчина с опущенными вниз губами, объятый тенями, которые обнимают расщелины стены, и глазами-минное поле эмоций. И все же одна эмоция, кажется, пересиливает все остальные. Приливная волна горя нависает над стеклянностью его глаз, и внезапно она обрушивается на него. Подавляющее, отвратительное обличье горя, которое так часто сопровождает его, непобедимый враг, который прячется в тени, отказываясь встретиться с ним лицом к лицу. Он презирает это. Горе. Это единственное горькое чувство, которое портит все, чем он является. И он снова там. В том месте, которое занимают самые уродливые кошмары, приводящие к бессонным ночам, проведенным в разглядывании замысловатых узоров, вплетенных в его потолок. Он снова там, больше не составляет себе компанию в таверне в час ночи, нет. Он в кабинете своего босса. Он стоял там, ожидая приказов, возможно, какой-то миссии. Черт возьми, все, что угодно, кроме этой тишины, этой атмосферы лазурного предвкушения, которая окрашивает все оттенком меланхолии. Но его не ждет никакая миссия. Только приказ сесть. Что он и делает. Он находит утешение в бархатистости тонких тканей под собой и рассеянно поглаживает подлокотник кресла с тщательной маской небрежности. Он проглатывает вопросы, которые вертятся у него на языке дольше, чем ему хотелось бы, и вместо этого решает сосредоточиться на мужчине перед ним. Он не произносит ни слова, только ждет, когда босс наконец заставит себя заговорить. Он ждет. И ждет. И ждет. Секунды превращаются в минуты по мере того, как растягивается тишина, а для него минуты растягиваются в часы, когда его босс разбирает произведения, которые формулируются в его мозгу, пытаясь расшифровать самый простой способ рассказать ему. Ему ничего не приходит в голову. В конце концов, нет никакого способа приукрасить ситуацию, которую поцеловали уста смерти. — Ты здесь, – говорит его босс, как будто только что признав его присутствие. Он нервно улыбается, на что босс отвечает ему тем же. — Почему я здесь? — С этого дня у тебя новый напарник. И возникает путаница. Замешательство, смешанное с подспудным тоном страха, который он не хочет даже ткнуть палкой, чувствуя, что она воплотит отвратительного монстра, сделанного из похожей на смолу черноты смерти и металлического привкуса горя, которое, как он знает, грядет. Он просто знает. — Ч-почему? – он колеблется. Заикается. Он тут же пинает себя за это, потому что знает, что не должен показывать упадка в состоянии, что ни единому проблеску эмоций не позволено отразиться на его лице. Нет, потому что это делает вещи реальными, эмоции и все, чем они являются, – это то, что делает каждую часть общества. Жадность, и зависть, и счастье, и печаль, и хорошее, и плохое-вот что охватывает все, что есть реальность, поэтому поддавание такой эмоции превратило бы сговор в реальность. Зияющая реальность; черная дыра или что-то в этом роде. — Что не так с Т/И? Она уволилась? А босс смотрит на него так, словно у него выросла две головы. Потому что никто не может "бросить курить". Это не так просто, как просто уйти, по крайней мере для большинства из них. Либо вы избегаете этого с самого начала, либо погружаетесь прямо в эту жизнь; в эту карьеру разврата и безнравственности, пока в конце концов сорняки, прорастающие из этой бессмертно разрушительной жизни, не задушат вас и не потянут за собой вниз. Ты либо убьешь. Или убьют. Пути назад нет, по крайней мере в этой отрасли. Он знает это, о, он знает слишком хорошо. — Чуя, глупость никогда не подходила тебе, – просто говорит его босс, ботинки стучат по мраморному полу, когда он скользит к нему, и Чуя крепко закрывает глаза. Замаскировать слезы или заставить себя отказаться от сценария-он не знает. Но он вернулся. В таверне. И с ним все в порядке. А иногда по ночам он даже может убедить себя, что с ним действительно все в порядке. Может быть. По ночам, когда он топит себя в бокалах с дорогим вином и дешевым пивом и всем, что между ними. В такие ночи, когда он опускает взгляд, сосредоточившись только на своем стакане и деревянных узорах, вырезанных на столе, он может притвориться, что забыл те слова, которые сказал ему его босс. Он может стереть такой день со своего календаря, он может сказать себе, что Т/И Т/Ф отправилась в путешествие и еще не вернулась. Потому что это не ложь, а правда. Более мелкие детали он может забыть. Он может забыть о том, как и почему ты не вернешься. Он может забыть о том, что твоя поездка закончилась твоей жизнью, он может забыть, что ты ушла, и вместо этого утопить свой мозг в успокаивающем алкоголе, который только царапает его горло. В каком-то смысле он может потерять себя, не зная, кто еще потерян.