Сборник драбблов по BSD

В другой раз он увидит тебя рядом с собой. В другом месте он рисует тебя рядом с собой, несколько безмятежный образ, который только и делает, что опустошает его мысли очередным приступом сомнения, потрясающим его разумность, которой он так гордится. Накахара Чуя — это многое, но он не нерешителен. Это факт. И все же в картинах, проплывающих перед его глазами, есть что-то такое, что заставляет его усомниться в непоколебимости, глубоко укоренившейся в его душе; он не сентиментален во многих отношениях, но это не значит, что ему не хватает такой эмоциональной способности. На самом деле, он истощил свои эмоции от любых возможных сожалений на протяжении всей своей жизни, разрушил каждый столб боли, который разрушил его дворец решительности. Он думал, что исчерпал все свои эмоции на работе. Эмоции были для поздних ночей, одиноких ночей в компании бутылки вина души и угасающего лунного света, который проскальзывал через его окна. Эмоции не для таких дней, как этот. И все же что-то внутри него, какая-то трава, которая не была вырвана с корнем из его сердца, цеплялась за него сейчас. Все, что ему нужно было сделать, это схватить его за корни и вырвать, хотя и зная, что выполнение такой задачи, несомненно, оставит шрам. Он вдохнул, закрыл глаза и немного отступил назад. В другое время он видит это почти так же ясно, как днем. Вид солнца, опускающегося за океан, окрашенный в оттенки сахарной ваты, тыквы и колокольчиков. Вид солнечных дней, пойманных в ловушку за розовыми тонированными окнами, которые закрывают зимние чувства, которые посылают озноб по его спине, и он может чувствовать натяжение этой струны, которая связывает вас обоих вместе в каждой вселенной; никаких исключений. На долю секунды он задается вопросом, как вообще добрался сюда, до этого момента, ничего тебе не сказав. И как ты тоже никогда не говорила ему этих слов. Три простых слова, которые легко слетают с твоих губ, такие же текучие, как кровь, которая окрашивает уголки твоих губ, стекая по твоему лицу в жалком состоянии. Хотя в некотором смысле эти слова только усложнили бы дело еще больше; это он знает. В таком мире, как этот, нет такого понятия, как счастливый конец; нет такого понятия, как хороший парень или плохой парень, только убийца и убитый. В такой азартной игре, как эта, справедливости не существует. Его рука болит, чтобы стереть упомянутую кровь с их губ, но его верность лежит не в ладонях скрещенных звезд влюбленных, судьба и судьба лежат в ладонях более удачливых. Его жизнь лежит на пути разрушения, темной, затуманенной дороге, которая окрашивает его душу и кровь в черный цвет, как преступления мафии, к которой он принадлежит. — Ну, разве ты не собираешься это сделать? – риторический вопрос. Должно быть, это риторика; какой-то отвратительный сарказм, который еще больше искажает ситуацию, загоняя его в угол. Он часто сомневался в этом. Если бы он был с тобой в одной комнате и ему пришлось бы застрелить тебя, чтобы сбежать из этой комнаты, он бы действительно пошел на это? Логика, разум, его мозг-все говорит ему, что да. Он бы так и сделал. Он опытный убийца, и как бы ему ни хотелось облечь эти слова и поступки во что-то другое, в глубине души он всего лишь человек, который убивает, чтобы спасти себя. И все же что-то в его сердце — если бы ему пришлось назвать это сомнением, он уверен, – говорит, что он скажет «нет». Он скорее застрелится, чем ты, будь то из-за судьбы или чего-то еще. В другое время, в другом месте он знает, что ему вообще не пришлось бы подвергать сомнению эту мысль. В другое время, в другом месте он слышит детские имена, свадебные колокола и тихую музыку первого свидания в ресторане. Он видит счастливую улыбку, губы запятнаны не кровью, а золотыми солнечными лучами, которые сверкают внизу. Он видит фотографии хорошо прожитой жизни, семидесяти лет довольства; он видит танцевальные па и цветы, вплетенные в волосы невесты. Он чувствует тепло летнего солнца на своей спине; рука на его бьющемся сердце, два сердца переплелись и танцуют в ритме ничего иного, как звука двух соединившихся сердец. От этого его тошнит. Он смотрит на ожидающее лицо. Он знает этот процесс, он знает его слишком хорошо. Он знает, что его способности убьют тебя в считанные секунды, он знает, как избавиться от тебя, и он хорошо знает, что знакомый гул крови в его венах побуждает его сделать это. Чтобы обеспечить себе место верного члена мафии, но при этом вырвать у него что-то такое, что не предназначено для того, чтобы быть вырванным человеческими руками. У него нет такой ответственности, даже в его характере. Он в каком-то тупике, и его пальцы двигаются почти импульсивно. — Ты же знаешь, как это бывает. Я уверен, что ты сам был свидетелем этого достаточно раз, – бормочет он как бы на автопилоте. — Конечно. Ничего другого я и не ожидала от Портовой мафии. В твоем голосе слышится не слабость, а ожидание. И он не знает, почему это делает его еще более трудным. Он хотел бы вооружиться бессмысленностью своего бывшего партнера, броней, которая хорошо служила Дазаю, когда он сталкивался с испытаниями. Та закаленная часть его, которая не видела вины в уничтожении врага, часто более жестокого, чем это было необходимо. Та часть его, которая воплощала его способность: это бесчеловечное качество, Чуя завидовал ему сейчас. — Почему ты здесь? Почему ты позволила себя поймать? Почему? – спрашивает Чуя, хотя прекрасно знает, что спрашивает не из любопытства, а из чистого уныния. — Попалась. Ты же знаешь это. И Чуя хочет закричать, что это не то, что он имеет в виду, но сейчас нет смысла произносить эти слова вслух. Нет смысла раскрывать свои истинные чувства, он это хорошо знает. Поэтому он закрывает свои чувства, запирая их на эмоциональные ночи, проведенные в сангвиническом одиночестве. Не сопровождаясь слезами, а единственной дырой в его сердце, которая разрывает его еще больше. Он пинает тебя на пол, и поразительное количество крови просачивается на тротуар, когда твои зубы встречаются с бордюром, но ты только хрюкаешь от боли, как будто слегка раздражена. Хорошо. Вот чего заслуживают предатели. Это то, о чем он должен думать. — Как бы то ни было, Чуя, – говоришь ты приглушенным голосом и булькаешь кровью, — я рада, что это ты. Я... Мне бы не хотелось, чтобы все так закончилось, но я рада, что именно ты положил этому конец. Я рада, что ты был там в самом конце, хотя я... хотела бы, чтобы это были другие обстоятельства. Возможно, в другой ли ... – И что-то внутри него обрывается. Его нога встречается с твоим затылком, швыряя тебя безжалостно? на бордюр, когда он хватает свой пистолет, стирая кровь, которая окрашивает тротуар. Движениями, имитирующими движения робота, он стреляет. Бах. Бах. Бах. Три раза в грудь. И мир погружается в мрачную тишину. В другое время, в другом месте дождь стучит по оконному стеклу. Ты с любопытством смотришь на улицы внизу, на парижские улицы, которые гудят жизнью и удивлением, прежде чем поворачиваешься к мужчине, лежащему на диване, вытянувшись, как кошка; его фигура ростом пять футов три дюйма каким-то образом без усилий занимает весь диван. Он крепко спит, на его лице нет ни единой морщинки. При виде этого на твоем лице расплывается улыбка, ты задергиваешь занавески и отходишь от подоконника. В другое время, в другом месте это просто еще один дождливый день в Париже.