Сборник драбблов по BSD

Холодные тонкие пальцы теребят лежащую перед ним салфетку. Болтовня людей вокруг него сегодня кажется громче, почти достаточно громкой, чтобы заглушить ту, что звучит в его голове, и он не может решить, хорошо это или нет. — Держите, один черный кофе. – официантка щебечет, ставя перед ним чашку: Федор морщится, думает, что у нее слишком визгливый голос, думает, что если бы она могла просто заткнуться, это было бы здорово. — Нет, спасибо, – это все, что ему удается сказать. Она уходит, и он размешивает темную жидкость в фарфоровой чашке. Люди могут подумать, что он любит, чтобы его кофе был совершенно темным и абсолютно горьким, но удивительно, что это только наполовину правда. На самом деле ему нравится тёмный и сладкий. Просто в этой комбинации есть что-то такое, что бесконечно очаровывает его. Черный и сладкий не принадлежат друг другу. Он бы знал, он был знаком с обугленной чернотой своей души с незапамятных времен, и ничто сладкое не выживает, как только он прикасается к ней. И все же, и все же его не могло не тянуть к милому существу, сидящему на некотором расстоянии от него. Она сидела одна за другим столом, полностью поглощенная книгой. Федор наблюдал за девушкой уже несколько дней, достаточно долго, чтобы знать, что она всегда приходит одна и всегда заказывает одно и то же ("кофе с молоком" со взбитыми сливками, достаточно белыми, чтобы опозорить облака, подумал Федор, это вполне уместно), и, несмотря на то, что она была такой же заурядной, как и все остальные, она была самым красивым существом, которое он когда-либо видел. Он подпирает подбородок костлявой ладонью, и неестественный фиолетовый блеск его глаз блуждает по ее телу. Ее гибкое тело, казалось, свернулось калачиком, когда ее глаза пробежали страницы. Ему была смутно знакома книга, которую она читала, что-то о студенте, убивающем топором старую женщину-ростовщика. Довольно болезненная тема для кого-то, кто выглядел так деликатно, как она, но, честно говоря, ему было все равно. Во всяком случае, он никогда не увлекался мирскими, обычными вещами. Он поймал себя на этом и заморгал. «Это все? Неужели я влюблен в нее?» – эта мысль казалась смехотворной даже в его голове. Нет, дело не в этом. Единственные люди, которые когда-либо нравились Федору, – это те, кого он может как-то использовать, и все, на что она похожа, – это изящные изгибы и мягкие мелодии, и он тоже мог бы использовать ее, если бы захотел, но в том-то и дело. Он не хочет просто использовать ее. «Она выглядит такой спокойной, – думает он, — кажется, не замечает, что ее окружает». – но Федор знал, что это не так, потому что слишком много раз видел, как ее глаза метались в его сторону, чтобы это было простым совпадением. И снова ее глаза лениво отрываются от книги и некоторое время скользят по комнате, прежде чем остановиться на его собственных темных глазах. Она моргает и слегка наклоняет голову. Когда он не отводит взгляда, она слабо улыбается, и он не может отделаться от мысли, что был бы не прочь обладать такой хорошенькой крошкой, как она. Он слишком хитер и слишком холоден, чтобы назвать это любовью. В конце концов, любовь — это для детей. Или, по крайней мере, людей, а Федор никогда по-настоящему не мог смотреть на себя как на человека. Он не стал бы лгать себе, он действительно хочет ее. Но какая-то часть его почти чувствовала себя виноватой из-за того, что так испортила ее. Она кажется слаще сахара в его кофе, в то время как его душа темнее черной дыры, и любой может сказать вам, что черное и сладкое не принадлежат друг другу, но он знает, он знает, что ее нежная рука помещается в его холодную, как кусочек головоломки. Ну и что с того, что ему придется немного сломать ее, чтобы она подошла? Эта мысль пугает его больше, чем следовало бы, не потому, что он на это не способен (а он на это способен), а потому, что зачем ему прилагать такие усилия только для того, чтобы заполучить человека? Возможно, было бы разумнее смотреть на нее как на вещь, а не как на человека, потому что если Федор чего-то хочет, то он обязательно это получит, будь все остальные прокляты. Но он никогда не испытывал таких чувств ни к одному человеку. Он не думает, не хочет думать, что способен на это, так что сейчас она просто вещь, которую он хочет. К этому времени кофейная чашка на ее столе опустела. Она закрывает книгу и встает, и Федор чувствует в груди что-то похожее на панику, как будто что-то очень важное ускользает у него из пальцев, как песок. Возможно, так оно и есть. Но потом она подходит к нему. — Хорошая шапка, – говорит она, и голос у нее такой же мелодичный и теплый, как он себе и представлял. Если бы только она была достаточно теплой, чтобы растопить лед внутри него. — Сейчас? – он поднимает глаза и бессознательно теребит ушанку. Она слегка смеется и качает головой, кладя перед ним листок бумаги. Он моргает и смотрит на нее, но она уже уходит, легко ступая, когда выходит за дверь и наконец исчезает из его поля зрения. Когда он смотрит на листок бумаги, который она оставила для него, невольная улыбка украшает его тонкие черты. Имя и номер телефона. Какая удача, что ему даже не пришлось прикладывать никаких усилий. И подумать только, он почти собирался отпустить ее тоже. Какая-то извращенная часть его даже задается вопросом, осознает ли она то, что только что сделала. — О, принцесса… неужели никто никогда не говорил тебе не приглашать демона внутрь?