Сборник драбблов по BSD

— Ты слышишь крики революции? Какой восхитительный вид: эти растрепанные волосы загораются под утренним солнцем. Сильный ветер треплет пыльные локоны, синяя треуголка держится за окровавленную руку, фиолетовые костяшки пальцев и усталая кожа разрываются на части в утренних криках. Пыльный синий мундир, разорванный по краям, обтягивал сильные плечи, и с минуту Брэм Стокер молчал, устремив острый взгляд на эфирное существо, взирающее на Париж. Граф посмотрел на штык, крепко зажатый в другой руке, кончик которого был покрыт темно-коричневой засохшей кровью. Поздно ночью в районе Монмартра разгорелся еще один бой. Пожар распространился несколько дней назад недалеко от центра города. Он стоял посреди поля боя, и человек перед ним был просто еще одним агентом этого хаоса. Но кровь на твоих руках, казалось, не имела большого значения, когда ты оглянулась через плечо, чтобы посмотреть на него, твои глаза сияли намеком на надежду и безумие. — Я чувствую надвигающийся хаос. Будет пролита бесконечная кровь. — Кровь будет частью нашего флага. В этой стране не будет никаких перемен, пока она не будет нарисована. — Разве этого было недостаточно, чтобы отрубить голову королю? Теперь, подойдя ближе, он увидел безмолвную улыбку, которая была твоим ответом. Смиренная, молчаливая улыбка, нарисованная на сероватых губах. Это была не улыбка, в которой читалось сожаление, но и не улыбка, закрывающая глаза на пролитые кровь и слезы. Ты хорошо знала зло войны и боль гражданских потерь. Однако ты была очень ответственна за все это. Ты поднялась по иерархической лестнице этой революции и теперь стала свидетелями того, как твои решения окрашивают улицы твоего дома. Оплакивала ли ты потерю своих друзей, потерянных в пути? Теперь не было места для раскаяния. Когда Брэм впервые встретил тебя пару лет назад, он никогда бы не представил тебя в этой сцене, в этот самый момент. Ты была существом мягкости, улыбок и сладости вина, затерянным на страницах своих книг и стихов, которые любящие тебя люди присылали к твоей двери. Ты не родилась ни королевской, ни благородной, но в этой стране, полной нищеты, ты была одной из немногих людей, сохранивших вновь обретенный статус и деньги своей семьи. Уже не простолюдинка, еще не аристократка. Он никогда не ожидал, что такие глаза, как у тебя, могут так ожесточиться, что растущая нищета страны, в которой ты родилась, вызовет такой бунт в твоем сердце. Где были те темные дни, когда вы оба читали бок о бок, сладкий чай и редкий сахар заполняли ваш стол? Куда делось твое милое невежество? Когда он думал об этом, это длилось совсем недолго, пока небо не посерело и ты не занялась политикой. Если бы он встретил тебя раньше, вы оба были бы уже далеко от этой страны? Смог бы он попросить твоей руки и увезти тебя далеко от этой нестабильной земли, которую ты называешь домом? Неужели уже слишком поздно? — Я уезжаю сегодня вечером. Ты пойдешь со мной? — Ты же знаешь, что я не могу. Ты слабо улыбнулась, и с твоим ответом он понял, что потерял тебя навсегда. — И вообще, что граф будет делать с революционером? Мне отрежут голову, как только твои коллеги об этом узнают. — Тебе тоже отрежут голову, если ты останешься здесь. Ветер не так стабилен, как ты думаешь. Он изменится и обернется против тебя. — Я знаю. Как он ненавидел твою страну, эту вероломную Францию, за то, что она зажгла такой свет в твоих зрачках, за то, что заставила тебя принять смерть с такой легкостью, за то, что она запятнала твои руки и твою душу до самых губ, которые теперь были сухими и окровавленными. В тебе не осталось ничего мягкого. Ты была пеплом, сталью и обещаниями смерти. Несколько дней назад он был свидетелем того, как ты с гордостью смотрела, как твой король идет к гильотине. Он наблюдал за тобой, как ты разразилась радостными криками вместе с остальной толпой, когда его голова покатилась по полу и пролилась королевская кровь. Он наблюдал за тобой несколько недель назад, когда ты убила своего первого человека. Окровавленное лицо расплывается в печали, пока твой взгляд снова не ожесточается, когда ты слышишь крики о революции твоего сверстника. Ты отдала свою душу и невинность переменам в своей стране, но теперь говорила о смерти как о слишком близком друге. Ты говорила о своей стране, о своем доме с таким пылом, что для него это звучало как безумие. На протяжении многих лет вампир пытался отговорить тебя. Чтобы рассказать тебе об этом сне, который ты начала обнимать. Не потому, что он считал все эти идеалы неправильными, а потому, что знал, что они приведут тебя только к этому моменту. — Но, в конце концов, это моя страна, не так ли? Я не могу покинуть свою землю. — Конечно, можешь. — Я не хочу этого делать. Почему ты все еще способна любить эти улицы, увидев, как твои солдаты окрашивают их кровью? Брэм никогда не желал тебе зла, но как он молился, чтобы ты пришла в ужас при виде насилия! Чтобы убежать от этого хаоса, ты помогла пробудиться. Бежать обратно к нему. — Знаешь, я здесь родилась. Я буду красить эту землю своей кровью до последней молитвы. Я знаю, что в будущем все наладится. Неважно, умру ли я раньше. Как ему хотелось сказать тебе неправду, взять тебя за руки и стряхнуть с себя эти мысли. Но твои руки были полны оружия и крови, и между твоими пальцами не оставалось места для его мягких пальцев. Ты бегала по его парижскому дому в кружевных пальто и изящных туфлях. Теперь ты носишь пыльную униформу, и твоя кожа отмечена сражениями. Стокер отказывался верить, что уже слишком поздно. Но когда твой голос произносил такие слова, когда ты казалась такой убежденной, говоря о хаосе, он не мог не стиснуть зубы, острые клыки разрывали мягкую внутреннюю часть его губ, широкие плечи напрягались в смеси гнева и отчаяния. — У меня есть вера. Мне не нужно этого видеть, чтобы знать, что это произойдет. Мои люди хорошие, Брэм. Они добьются того, что будет лучше для всех нас. — Люди, которым ты так доверяешь, сейчас замышляют твою смерть. — Что я могу сделать? Пусть будет так. История воздаст должное моему имени. Если я сейчас сбегу, меня будут помнить как предателя, и только как предателя. — Почему тебя так волнует, как люди, которых еще нет, будут помнить тебя? — Я гордый человек и скоро умру. Считай это моим мавзолеем. Он хотел сказать тебе, что ты не должна умирать. Но он произносил эти слова уже много раз, а ты, казалось, никогда не слушала. Неужели этот ужасный Наполеон Бонапарт внушил тебе такие мысли? Тебе никогда не суждено было построить мавзолей такой молодой. Ты должна была быть любимой и счастливой, путешествовать по миру рядом с ним. Ты должна была держаться подальше от крови и резни, от всего, что могло причинить тебе хоть малейшую боль. Было ли эгоистично с его стороны желать таких вещей? Он не мог поверить, насколько ты невероятно сильна, как ты никогда не сдерживаешься в тени неизвестности и опасности. Вампир просто хотел, чтобы эта твоя сила заставила тебя стремиться к жизни, а не к глупой славной смерти. — Мне жаль, что мы не смогли быть вместе в этом существовании. Ты будешь помнить меня, мой дорогой вампир? Ты повернулась к нему, уставшие глаза смотрели на него. Рука, держащая твое оружие, укрепила ремень на твоих плечах, пальцы оставили холод стали, чтобы нежно коснуться его щеки. Это была рука, которая только что предала и убила, но она была твоей, и он поймал себя на том, что держится за нее. — Ты будешь думать обо мне, когда мой народ будет освобожден? Граф кивнул, проклиная нежность твоего голоса. Ты произнесла это так любяще, так легко, это зловещее прощание. Ирландец крепко держал твою руку, прижимаясь губами к твоей кислой коже, надеясь, что ты вспомнишь ощущение его поцелуя. Надеялся, что ты придешь в себя. К нему. — Когда-нибудь, любовь моя, ты услышишь мой голос, поющий среди их криков о революции. Я не буду свидетелем этого, но я буду там. Это мой подарок моему маленькому миру, моей любимой стране. Ты оглянулась на город под ногами, мягкая улыбка украсила твои губы, когда ты пошла по следу Сены. Была ли это любовь, которая возникла в твоих глазах, когда ты смотрела на эти улицы? Почему твоя улыбка казалась такой обнадеживающей и пронизанной печалью, когда ты оглядывала людей, которые увидят твою смерть? По зданиям ходили неистовые слухи, призывы к переменам, крики о крови. Была ли это революция или месть? Париж начал впадать в ужас. — В конце концов, у меня никогда не было детей. Но я достигла чего-то большего. Я не жалею о том, что произошло, и о том, как покатится моя голова. Подожди, Брэм. Разве ты не слышишь криков революции? Это мой нерожденный ребенок, все еще находящийся в утробе их страны. Когда придет время, они выйдут живыми. Они разрушат все, что ты когда-либо знал. Ты высвободила руку из его хватки, оставив объятия Брэма пустыми, а растущее чувство холода затуманило его глаза. Был ли это гнев, то же самое отчаяние, которое пожирало его сердце с тех пор, как ты впервые взяла оружие? — Чтобы мир родился, нужно сначала умереть. Чтобы мой ребенок расцвел, я должна уйти. — Мне нет дела до твоего ребенка. И мне нет дела до твоей революции. Я не хочу, чтобы эти люди запятнали ни твою кровь, ни твое имя. И вот он огрызнулся. Шипящий голос, почти плевок на улицы внизу. В его глазах был не гнев, а ненависть. Ненависть, которую ты, казалось, узнала, ненависть, на которую ты ответила более мягкой улыбкой, всегда такой спокойной перед лицом собственной смерти. — Я уничтожу их всех, если ты позволишь. — Я не буду спрашивать тебя об этом. — Как ты можешь любить тех же самых людей, которые кричат о твоей смерти? Ты никогда раньше не слышала, чтобы он кричал на тебя. Усталые глаза повернулись к нему; кроваво-красный взгляд зациклился на тебе. Он прицелился, голос успокоился, легкая дрожь все еще напоминала об этом гневе, который потряс его до глубины души. — Еще не слишком поздно, Т/И. Ты никому не обязана своей жизнью. Ни твоему народу, ни этой стране. Я знаю твои убеждения, но, любовь моя, умоляю тебя, на этот раз выбери жизнь. — Что значит моя жизнь по сравнению с будущим тысяч людей? — Это все. Все, чем ты могла бы его сделать. Он снова взял твою руку в свою. Держа ее, как молитву. — Для меня это тоже все. — Моя жизнь не так важна, как ты говоришь. Он услышал твой взгляд, его собственное зрение затуманилось от страха. Почувствовал, как другая рука скользнула в его волосы, нежно лаская его. От тебя пахло войной и убийством, но твои прикосновения остались прежними. Все еще такая нежная и заботливая, даже в самом страшном хаосе. — Не смотри на меня так, Брэм, я знаю, о чем ты думаешь. Если бы мне была дарована другая жизнь, обещаю, я бы с радостью отдала ее тебе. Но ты не первая моя любовь, а Франция, понимаешь? Франция — это страна, которая родила меня. Это все, что сформировало меня и привело к этой смерти. Если моя любимая земля желает мне такого падения, я с радостью приму его. — Франция не заслуживает твоей любви. Она тоже не заслуживает твоей смерти. — Я знаю. Это ужасная страна, которую мы создали. Как ты можешь говорить о любви, когда твоя страна в огне? Как ты могла согласиться сжечь свои мечты, когда только что призналась, что все равно любишь ее? Все то же самое? Возможно, и нет. Может быть, в другой жизни, где яд Франции не въелся бы в твои кости, ты осталась бы жива. Ты знала о зле своей страны, почему согласилась выпить ее яд? Для него это была всего лишь бессмысленная революция. Многие страны падали и поднимались на протяжении многих лет. Он видел, как множество рухнуло на землю точно так же, как и твое, приняв в свое падение всех дураков, которые, как и ты, твердо верили в лучшие времена. — Моя земля полна злых людей и безумных глупцов. Это ужасное, безжалостное место. Она высасывает твою жизнь и в конце концов забирает ее у тебя. Но в то же время это прекрасно. И это мой дом. Он хотел возразить на твои слова, сказать, что ты тоже найдешь в нем дом, но слова протеста застряли у него в горле. Это был конец, и он знал это. Он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить твое падение. Чтобы освободиться от своего безумия, ты должна была умереть. Ты должна была следовать своим собственным путем, даже если забвение было единственным, что ждало тебя в конце. Вампир никогда не был противником чьих-либо желаний. Но как бы он хотел, чтобы легенды о его роде были правдой. Как же ему хотелось, чтобы в этот самый момент у него не было сердца, потому что оно было совершенно разбито. — Неужели ты не понимаешь, Брэм, что я борюсь за свой дом? — Нет, когда он горит. Не тогда, когда твой дом пытается задушить тебя. Только дураки цепляются за горящие соборы. — Тогда позволь мне быть любимой дураком Бога. В твоем взгляде было безумие. Грандиозное, прекрасное безумие, которым он восхищался бы издалека, если бы оно не принадлежало тебе. Это было безумие, способное сжечь целый мир, безумие, достаточно сильное, чтобы заставить тебя умереть со смеху. Он никогда не хотел, чтобы у тебя были такие глаза. Какая ужасная, ужасная судьба постигла тебя в объятиях этой ужасной страны! Это был конец света, конец тебя. — То, что ты сказала, правда? Что если бы тебе дали шанс жить еще раз, ты была бы вся моя. — Так оно и есть. Обещаю. Ты поцеловала его в лоб, отдавая ему последние остатки любви, которую когда-то разделяла. Он был графом, кем-то слишком далеким от учреждения, которое ты сейчас сжигала дотла. Эта доброта, которую ты предлагаешь, будет последней перед твоей смертью. Сколько голов людей, носящих его собственный титул, ты уже отрубила? Это и было причиной твоего падения. Ты была слишком увлечена. Отказываясь верить, что в этом новорожденном мире можно пойти на какие-то уступки. Ты хотела уничтожить все это — церковь, дворянство, классовую систему, которую ты так ненавидела. Тебя было слишком много. И ты умрешь за это. — Я люблю тебя, Брэм. Мне очень жаль. Ты стала безумной и кровожадной, но целовала его кожу с такой нежностью. Окровавленные руки ласкали его щеки, когда вы наконец расстались. Полный надежды взгляд намекал искрой печали, когда ты, казалось, понимала, что все это значит. Ты сделала свой выбор. Любовь к своей земле или к своему возлюбленному. Если бы вы познакомились с Брэмом до того, как влюбилась во Францию, исход твоей жизни был бы другим. Но ты зашла слишком далеко в этой войне. Теперь ты не можешь отступить. Не тогда, когда твоя душа была так тяжела от надежд и убийств. Ты превратила себя в чудовище ради славного дела, и смерть будет твоей платой. — Прощай. Отойдя от вампира, ты в последний раз окинула его взглядом, любимая кожа купалась в тепле утреннего света. Схватив штык, ты оторвала взгляд от силуэта Стокера, спускаясь по лестнице собора Парижской Богоматери, ступая на улицы Парижа, среди драк и криков. Подняв глаза к восходящему солнцу, ты улыбнулась, чувствуя, как теплые объятия твоей страны успокаивают боль твоего сердца, слезы печали высыхают, не пачкая твоих щек, когда ты идешь к Бастилии и к своей смерти.