Сборник драбблов по BSD

Окно, через которое смотрели твои глаза, было похоже на киноэкран с неизменной сценой, приклеенной к его поверхности — шел дождь, и серость облаков не темнела и не исчезала, так что ты начинала задаваться вопросом, закончится ли когда-нибудь эта буря. С реалистической точки зрения, конечно, так оно и будет, но новые бури возникают в разных местах, в разное время и с разной силой. Иногда можно было наглядно ощутить трепет бури — оглушительные раскаты грома и вспышки молний были чем-то знакомым, и ты находила для себя слишком уютным в электризующем ужасе того, на что были способны эти облака. В других случаях ты была в ужасе — некоторые бури никогда не ждали, пока твои мысли овладеют тем фактом, что они вообще начались. Шторм как таковой будет просто продолжаться, и продолжаться, и продолжаться, пока он внезапно не прекратится, милостиво давая тебе время понять, где он оставил тебя на мели. Итак, ты имела ввиду настоящие бури или бури, которые происходили у тебя в голове? — Кто-то опять слишком много думает, – ты даже не успела ответить, как его губы встретились с твоими в сладком поцелуе. Ты улыбнулась в поцелуе, когда бабочки истерически затрепетали в твоем животе, посылая толчки эйфории через твой организм. Ода Сакуносуке был чужд тому, что мы называем "горючими эмоциями". Люди с взрывными эмоциями откровенно представляли угрозу для самих себя и для всех, кто их окружал. Знаете, когда произошло незначительное неудобство, и бац, вы начинаете набрасываться, как дракон, выпущенный из глубин ада. Ну, Ода был не таким — он думал, прежде чем действовать, и никогда по-настоящему не понимал людей с вспыльчивым темпераментом. Теперь, если любовь считалась горючей эмоцией, Сакуносуке был совсем другим человеком. Чем больше ты говорила, тем сильнее воспламенялась его душа, обожает тебя. Чем больше он заставлял тебя улыбаться, тем более беспорядочными становились его мысли, когда его разум мчался в экстазе. И не начинайте с того, что он почувствовал, услышав твой смех, — ход его мыслей просто врезался бы в кирпичную стену. Чем больше ты была рядом с ним, тем более неконтролируемым становилось его желание защитить тебя. Конечно, он никогда не показывал этого открыто, но в глубине души хотел написать о тебе несколько книг. Что же касается тебя, то… ты хотела бы жить в такие моменты вечно — с твоими щеками, нагревающимися от его прикосновения, и тем, как его дыхание слегка прерывалось, когда он вдыхал твой запах — часто ты была сбита с толку тем, насколько сюрреалистично было находиться рядом с ним, как будто его присутствие не имело себе равных ни с одним другим существом, на этой Богом забытой планете. Но ничто не длится вечно, верно? Каждое мгновение, которое нам дается шанс пережить, съеживается в забвении в ту же секунду, как мы прикасаемся к нему — именно так протекала жизнь, открывая двери в соответствии со своими прихотями и фантазиями и закрывая их, если вы опоздали. Но для тебя это было немного быстрее, и ты была не из тех, кто принимает «нет» за ответ. Ты была так хорошо знакома с новым эпизодом, к которому привела тебя жизнь, лелеяла его всем сердцем и отпускала в следующую же секунду. Жертва ценой честолюбия. Двигаясь вперед, никогда не оглядываясь назад — ты ставишь на карту все, чтобы увидеть, как твои достижения умножаются. Штормы были постоянными, но и твоя стойкость тоже. Это был цикл, к которому ты болезненно привыкла, или, возможно, это было то, к чему ты заставила себя привыкнуть. У тебя никогда не было возможности укорениться и впитать реальность настоящего; тебя всегда бросало в будущее, а иногда останавливало то, что удерживало тебя в прошлом. Это не продлится долго. Но каждый раз, когда ты думала о том, чтобы оставить его, ты чувствовала, как твое тело замирает при мысли о его отсутствии. Его непосредственные, застенчивые улыбки, звездный блеск в глазах и то, как его руки обнимают тебя, погружая в океан неописуемого, почти всепоглощающего комфорта — вот лишь несколько из миллиона причин, которые заставляли тебя бояться думать о словах: что, если он тоже уйдет? Он провел рукой по твоему пустому взгляду, от которого ты быстро оторвалась. Нахмурив брови, он озабоченно наклонил голову и взял твои руки в свои. Ты улыбнулась ему — но твоя улыбка была лишена эфирного свечения, которое неизменно заставляло его сердце замирать, а глаза остекленели от пустоты твоих неизменных мыслей. Ты была для него как драгоценный камень, и если что-то угрожало притупить твой блеск, ты могла быть уверена, что его амбиции совпадут с твоими, только чтобы этого не случилось. — Все в порядке? – вспышка молнии на мгновение осветила комнату, когда он посмотрел на тебя. Ты не могла не разорвать себя на части, когда думала о том, что сказать и стоит ли это говорить. Что если! Что если! Что если! — Да, а почему нет? – спросила ты в ответ, почти слишком уверенно, когда отвела свой взгляд от его, но вскоре его пальцы приподняли твою челюсть вверх, так что ты снова посмотрела прямо на него. Комок в горле становился все болезненнее, а цепи, сковывающие сердце, готовы были вот-вот разорваться под давлением сдерживающих все сил. — Ладно, – он подозрительно покосился на тебя, но больше не приставал с вопросами. В тот момент тебе хотелось, чтобы он был немного более эгоистичным — достаточно эгоистичным, чтобы прорваться сквозь стену изоляции, в которой ты забаррикадировалась, но, конечно, от него можно было ожидать только этого. Но это был Сакуноске Ода — он воплощал в себе все то, чего никогда нельзя было ожидать от других людей. — Если тебе что-нибудь понадобится, я здесь, – сказал он мягко и немного слишком официально. Ты знала, что он просто пытается донести свою точку зрения. Ты слабо улыбнулась ему и молча кивнула, задумчиво поджав губы и гадая, будет ли вообще иметь смысл любое слово, слетевшее с твоих губ. Он встал и уже собирался выйти из комнаты, но наклонился вперед, чтобы поцеловать тебя в лоб, и на этом все закончилось. — Сакуносуке, – слабо позвала ты, глядя на свои пальцы, которые бесцельно теребили друг друга. Он уже собирался ответить, но заметил, что твой голос звучит более робко, чем обычно. К этому времени он уже был уверен, что что-то не так. — Да? — Ты ведь тоже когда-нибудь уйдешь, не так ли? – тон твоего голоса был тверд в своем стремлении получить ответ, но он оборвался, когда слезы начали затуманивать твое зрение. Его ноги внезапно ослабли от того, что ты только что сказала, что заставило его сесть рядом с тобой. — Почему… зачем ты вообще такое говоришь? – это были слова, которые ему удалось четко произнести. Кроме этого, его мысли сливались и разделялись, чтобы каждую секунду задавать тысячу вопросов. Почему ты так говоришь? — Я что-то сказал? – спросил он откровенно, уговаривая тебя подойти ближе. — Нет, нет... – пробормотала ты, — это не ты... Не думай так. Просто... я так много хочу сказать. — Давай, – пробормотал он в ответ, потирая твою спину, в то время как слезы неумолимо текли по твоим щекам. — Не знаю, с чего начать. Теперь было много вещей, которые беспокоили сердце Оды. Вот почему он всегда был так добр, потому что, возможно, крошечная искра, вспыхнувшая в его служении, могла осветить этот огромный, темный мир; даже если это было лишь на малую долю, это не имело значения. Вселенная принадлежала ему, если он мог заставить кого-то испытать доброту, которой заслуживала каждая душа. О, но он еще не до конца осознал тот факт, что его мир может быть ограничен одним человеком. И то, как его мир медленно увядает прямо на глазах — Одасаку никогда раньше не чувствовал себя таким мучительным, и все, о чем он мог думать, это крепко обнять тебя, как будто ты немедленно разлетишься на части, если он этого не сделает. Тоже не он. Тоже не он. Тоже не он. Твои рыдания стали неровными и захлебывающимися, когда ты изо всех сил пыталась дышать с ноющей болью в груди, но его руки вокруг тебя покрыли тебя теплом и облегчением, как будто слой жидких гладких кристаллов заключил все твое существо в здравость. Он вспомнил о том, что хотел сказать тебе все те ночи, когда ты не спала, пытаясь сжечь полуночное масло. Если не считать случайных лекций о том, сколько часов сна тебе нужно, он хотел сказать тебе, что это нормально — отдыхать, но чувствовал, что не имеет на это права. Он всегда хотел выразить тебе свою глубочайшую благодарность всякий раз, когда ты слушала его разглагольствования о работе или короткие рассказы о том, как дети в ресторане "Свобода" пытались провернуть над ним новую и улучшенную (довольно бесполезную) шутку. Ты всегда слушаешь, и он всегда чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, потому что был тем, кого ты слушаешь. Он никогда не знал, как выразить свою благодарность, поэтому оставил все как есть. Хотя он никогда не думал, что удостоится такой чести держать тебя так близко; нет, Ода даже не мечтал о таком чувстве. Прямо сейчас ты доказала ему, что действительно доверяешь ему видеть ту сторону тебя, которую никто другой не видел. Ты могла только представить себе, насколько значимым был для него этот момент, и как каждый нейрон в его мозгу пытался придумать способы облегчить твою боль. С другой стороны, все, что он мог сделать, это держаться рядом с тобой сквозь толщу и толщу, сквозь каждый взлет и падение, сквозь каждую бурю. Его лицо озарила легкая, слегка двуличная улыбка. — Эй, – прошептал он тебе на ухо, когда ты немного успокоилась, — у меня есть идея, но ты должна мне доверять. Ты посмотрела на него, в замешательстве сдвинув брови, и улыбка появилась на твоих губах, когда ты заметила лукавый блеск в его глазах. Ты медленно кивнула, и без предупреждения он взял тебя на руки и вынес из комнаты. Он был глух к твоим протестам, когда открыл дверь, чтобы вынести тебя наружу. Ветер был холодным и ледяным, и капли дождя начали обильно окрашивать твою обнаженную кожу и одежду, когда он осторожно положил тебя на землю посреди пустой улицы. Дождь яростно барабанил по каждой поверхности, до которой мог добраться, выставляя напоказ свою ярость, погружая атмосферу в музыку очень сердитого облачного взрыва. Ты посмотрела на него и открыла рот со словами «Я убью тебя» на кончике языка, но не смогла. Его глаза были прикованы к твоим взглядом, который озадачил тебя — благоговение в его взгляде было способно разбить твое сердце или исцелить его, и хуже всего было то, что ты не возражала, если он делал одно из двух. — Тебе холодно? – он почти кричал, так что ты могла слышать его среди коротких, пугающих раскатов грома, эта коварная улыбка все еще светилась на его губах. — Ты с ума сошел? – спросила ты, все еще озадаченная его смелостью. В ответ он ласково схватил тебя за талию и притянул ближе, чтобы вы оба могли насладиться тем небольшим теплом, которое разделяли ваши тела, которое к этому времени истощилось. — Ты спросила, оставлю ли я тебя, – начал он, хватая ртом воздух, потому что холод заставил его мышцы напрячься от разочарования из-за отсутствия тепла. Но никого из вас это не волновало — каким бы ни был этот адский момент, ты знаешь, что не променяешь его возбуждение ни на что в мире. — Ну, я понял, что мои слова могут значить не так уж много. — Что ты хочешь этим сказать? – смех готов был вырваться из твоей груди, пока ты оставалась совершенно невежественной по отношению к каплям дождя, врезающимся волокнистыми иглами в твою кожу. — Видишь эту бурю? – продолжал он. — Я стою рядом с тобой, верно? — Если только у меня не галлюцинации, тогда да, – хихикнула ты, совершенно не понимая, что он пытается сказать. — Неужели ты думаешь, что я брошу тебя прямо сейчас? – спросил он, понизив голос и смягчившись. — Хотелось бы думать, что нет, – ответила ты. Ох. Он улыбнулся, когда понимание сверкнуло в твоих глазах. — Я ничего от тебя не жду, Т/И. Ты понимаешь? Совсем ничего. Так что, конечно, я буду рядом с тобой. Конечно, я не оставлю тебя, если все станет плохо. Ты можешь доверять мне в этом? Все, что ты могла сделать, это улыбнуться, внутренне заикаясь в поисках слов. Не то чтобы ты была приятно сбита с толку тем, что он сказал. На самом деле, какая-то часть тебя хотела поспорить с ним, отомстить, воздвигнуть стену и посмотреть, действительно ли он готов это сделать. Затем это было так, как если бы твоя душа вышла из твоего тела, чтобы наблюдать именно эту сцену — это было так же, как если бы ты смотрела клишированный фильм, за исключением того, что ты буквально жила в нем. Он стоял там, дрожа так же сильно, как и ты, все еще крепко сжимая твои руки в своих. Никто в здравом уме не сделал бы этого; ни одна душа не прошла бы лишнюю милю только для того, чтобы доказать, что они способны сдержать свое слово. Никто не будет стоять здесь посреди улицы, пока нити молний рисуют в небе искаженные образы, просто чтобы доказать, как много ты для них значишь. Никто, кроме него: человек, который был так же безнадежно влюблен в тебя, как ты в него. — Я доверяю тебе, но один вопрос, – наконец ответила ты, стуча зубами, пытаясь не обращать внимания на то, как твоя одежда неприятно прилипла к коже. — Пожалуйста, побыстрее, – нетерпеливо фыркнул он, улыбаясь. Он откинул пряди мокрых волос с твоего лба и заслонил твои глаза от ливня, который с каждой минутой становился все менее яростным, чтобы ты могла без труда заглянуть ему в глаза. — Почему я? – ты не ожидала, что он поймет, но его ответ поддержал миллион других вопросов, которые метались в твоем головном пространстве. — Нет никакого «почему». Мы будем иметь дело с будущим по мере его наступления, и мы будем распутывать прошлое, пока мы ждем, но сейчас ничто другое не имеет значения, кроме этого момента. Поэтому в этот момент я скажу следующее: я делаю все это для тебя, потому что могу, хочу и сделаю. —М-м-м… Я думаю, что убедилась, – честно призналась ты, скрывая свое волнение за одобрительным кивком. — Ты так думаешь? – спросил он тебя, поднимая брови от того, как твои губы изогнулись в широкой улыбке. Он закатил глаза и поцеловал тебя еще раз, на этот раз его руки держали тебя за шею, когда ты закрыла глаза в блаженстве, новое чувство возникло из глубин твоего сердца — это была ясность посреди бури, и ты не могла решить, имеешь ли ты это ввиду или буквально.