Сборник драбблов по BSD

Море крови. Вот во что превращался Париж с течением дней, город Света, затуманенный темным, убийственно красным цветом. Пепел оседал в трещинах здания, и рос слух, смертельно обещающий хаос, который, казалось, поселится и захватит все остатки жизни на этих темных улицах. Этот некогда прекрасный, любимый город теперь тонул в убийствах. И все, что ты могла сделать, это наблюдать, как он падает, чувствуя, как твоя жизнь медленно уплывает прочь. Холодный тротуар под твоим обмякшим телом. Пруд красного цвета топит твое открытое горло. Отчаянная рука хватается за твою кожу, пытаясь помешать крови пролиться наружу. Таково было твое нынешнее состояние: жалкий, умирающий труп, забытый на пустых улицах. Труп, когда-то наполненный надеждами и идеалами, чье существование теперь угасало. Тело, все еще достаточно отчаянное, чтобы держаться за ту маленькую жизнь, которая у тебя осталась, неужели это всего лишь секунды? Ты должна была умереть на эшафоте. Не так. Это оскорбление твоего имени, твоей жизни было единственной причиной твоего отчаяния. Ты была готова умереть, но никогда здесь, никогда вот так. Ты должна была идти к Богу под аплодисменты своего народа, под взглядом Истории. Тебя должны были унести под Бастилию и похоронить во славе. Никогда так. Жгучие слезы затуманили твои глаза. Прерывистое дыхание все еще разрывало твою грудь, но ты больше не была жива. Величайшая измена твоей нации лишила твое сердце какой-либо самореализации. Жизнь, оставшаяся незавершенной, анонимная смерть. Ты даже не стала мученицей, и все же ты знала людей, которые перерезали тебе горло, потому что они носили ту же форму, что и ты, а теперь запятнаны твоей собственной кровью. Они были твоими собственными товарищами, людьми, которые последовали за тобой в хаос. Это уже ничего не значило. Все твои надежды, славные речи, обнадеживающие крики. Все это потонуло в этом предательстве. — В конце концов, твои товарищи даже не оказали тебе должной милости. Когда ты умирала, ты услышала его голос. Низкий тон, едва скрывающий бушующий гнев. Будет ли этот мираж последним звуком, который ты когда-либо услышишь? Какое горько-сладкое чувство — когда твой умирающий разум предается этому воспоминанию. Брэм был теперь в другом мире, на пути к своей земле, вдали от твоей пылающей страны. Какая утешительная, но горькая мысль — знать, что его нет. В безопасности от этого безумия, которое ты помогла пробудить. — Мне жаль, что Франция решила, что ты умрешь на грязной улице, а не на гильотине. Слезы катились по твоему лицу, мучительная боль заставляла тебя сплевывать кровь, когда это действие заставляло твою трахею разливаться еще больше красным. Почему ты должна слышать его голос в этот момент? Разве смерть не может прийти и взять тебя в свои объятия? Как ты жаждала, чтобы эта боль закончилась. В твоем сердце не осталось мечты о славе, особенно когда унижение смерти на грязном тротуаре запятнало твое имя так, как не могла запятнать никакая другая смерть. Ты умрешь забытой, твое тело не будет найдено, твое имя будет стерто. Эта революция, которую ты так лелеяла, никогда не вспомнит о твоем существовании. История будет хранить молчание. Франция, твоя столь любимая страна, стерла тебя с лица земли. И ты умрешь в ее руках, жестокие пальцы бросят тебя в бездну забвения. Ты чувствовала себя покинутой. Холодно и пусто. Ты пожертвовала всем — своей семьей, будущим и самим графом, которого любила, — ради дела, которое просто отбросило тебя прочь. Ты отдала за него свою жизнь и была лишена почетного конца. Как жалко. Как жестоко. — Они отняли у тебя молодость, любовь, славу... и даже достойную смерть. Этот голос, эхом отдавшийся на улице, казалось, становился все ближе. Неужели это наконец-то конец? Неужели смерть приняла облик твоего возлюбленного в самые твои мгновения? Ты была напугана. Не желая умирать, став жертвой такого позора. Может быть, поэтому, несмотря на прощание, вид знакомых ботинок заставил тебя поднять глаза в сторону приближающейся в темноте фигуры? Было ли это причиной того, что твой умирающий голос тихо говорил, каждый звук лишал тебя этого красного цвета, который ты так много теряла? — Брэм?.. Почему появилась такая знакомая фигура, присела на корточки на твоем уровне, знакомая рука поднялась, чтобы погладить твои окровавленные щеки? Ты знала, что это смерть обманывает тебя, но его прикосновение казалось такими знакомыми, такими реальными. Свет в его глазах был таким опустошенным, бушующей бурей печали и ярости. Конечно, это был твой разум, играющий шутки, но ты все же заговорила, желая сохранить эту иллюзию до последнего вздоха, желая почувствовать его прикосновение, пока твоя кожа не станет холодной. — Я думала… Я думала, ты уехал в Ирландию. — Я хотел. Но сначала я хотел увидеть твое обезглавливание, чтобы запечатлеть свою ненависть к твоим товарищам до самого последнего момента. Теплое дыхание коснулось твоей кожи, и ты вздрогнула, ощущение было слишком реальным, слишком необычным в этой буре боли, которая разрушала твои кости. Ты почувствовала, как другая рука накрыла твою, надавливая на рану, и хотя поток красного цвета, казалось, уменьшался, ты все еще отказывалась осознавать, что все это было невозможной реальностью. Он не мог быть там на самом деле. Надежды на спасение не было. — Это твой конец, любовь моя. Сам Бог ничего не мог с этим поделать. Ты умрешь через несколько минут, как только закончится твоя кровь. — А ты будешь… Ты поведешь меня к смерти, Брэм? — Я так и сделаю. Кровь заполнила твое горло, и ты сплюнула, задыхаясь от собственной смерти. Твой взгляд оставался прикованным к вампиру над твоей фигурой, отказываясь отпускать его тело. Исчезнет ли он, если ты позволишь себе сдаться и на мгновение успокоить свои горящие глаза? Рука, держащая твое горло, напряглась, чувствуя, как слабеет пульс. Независимо от давления, ты уже потеряла слишком много. В этой ситуации не было никакой другой проблемы, кроме смерти. Ты была в нескольких минутах, если не секундах от своей гибели. — Ты помнишь свое обещание, любовь моя? Его голос был мягким и тихим, манящей мечтой в этом отчаянии. Медленно пытаясь кивнуть, ты вздрогнула, когда боль усилилась, слезы ослепили твои видения, поспешно собранные бледными, тонкими пальцами. — Ты сказала, что, если бы тебе дали другую жизнь, ты бы даровала ее мне. Что, если ты еще раз сохранишь существование, ты будешь счастлива быть моей. Неужели ты не помнишь? — Я так и сказала. Наконец, твой голос сорвался, невыносимая боль пронзила твое горло, ощущение было сильнее всего, что ты испытывала до сих пор. Но через несколько секунд все начало неметь. Ты становилась холодной. Вспышка белого поймала твое зрение, и ты была встречена видом клыков, рта, такого плотоядного, когда глаза, смотрящие на тебя, были полны такой печали. — Брэм? — Сам Бог не даст тебе другой жизни, но я могу. Твой разум был слишком затуманен, чтобы понять смысл его слов, в то время как твой взгляд оставался прикованным к его чертам, боль, обожание и печаль затуманили твои глаза. Это было лицо твоей любви, человека, которого ты только что потеряла навсегда. — Ты сдержишь свое обещание, Т/И? Слезы текли по твоим щекам, в ушах звенело, разум едва переваривал слова, которые были выгравированы в твоей душе. Ты становилась все слабее и слабее, хватка на твоем собственном горле ослабевала. Твоя рука упала бы на бок, если бы хватка Стокера не удержала ее на месте. Он сжал сильнее, заметив, как твои глаза потускнели, как прерывистое дыхание в груди медленно угасло. — Ты отдашь все это мне? В его голосе прозвучал намек на отчаяние, принимая во внимание твое нынешнее состояние. — Ты сохранишь свои слова после смерти? Самая слабая улыбка нарисована на твоих губах, картинка перед глазами медленно становится черной, слезы текут по твоей окровавленной коже. Ты чувствовала, как пустота зовет тебя. Разрушение твоего собственного имени, самого твоего существования. Предательство сжигает твою душу. Какую долгую, жестокую смерть ты пережила. Какую болезненную. — Тебя убила первая любовь. Теперь есть только я. Есть только мы. Голос Стокера все еще звучал, но по мере того, как ты умирала, его тон становился все яснее. Последний проблеск существования, которого тебя лишили, последний шанс для печали запечатлеться в твоем ноющем сердце. В твоем состоянии не должно было быть возможности говорить, особенно когда ты уже уплывала. Была ли это смерть рядом с тобой или твой возлюбленный? Ты не могла сказать наверняка. Разве это имеет значение? Слова, разрывающие твою грудь, прозвучали как мольба, призыв о помощи. Отчаянная попытка разобраться в этом, ответ на эту иллюзию, извинение. — Брэм, я люблю тебя. Ты не могла видеть печаль в глазах вампира, когда твои, наконец, закрылись, темнота поглотила твое зрение, и растущее ощущение холода охватило твое тело. Ты больше не слышала его слов, боли в его тоне, торопливой дрожи, когда его лицо склонилось к твоему, целуя твои последние слезы, нежная рука отпустила твою шею и позволила крови наконец-то течь свободно. — Увидимся в другой жизни. Ты не чувствовала, как он кусает твою рану, как огонь и проклятие овладевают твоей душой.