Сборник драбблов по BSD

Дедушкины часы (Достоевский Фёдор Х читатель)

В комнате раздавалось тиканье старинных дедушкиных часов, а в воздухе царила тишина. Довольно обычное явление в ее квартире, в спальне. Можно было бы усомниться в ее здравомыслии и странном поведении, но ни один из них не имел чести посетить ее скромное жилище. Такая скрытная женщина, как она сама, никогда бы никому не позволила войти в свое святилище. Каждый из них интересовался ее личной, но несуществующей жизнью. Это был непрерывный цикл, и она с удовольствием играла в нем свою роль. Желание провести с ней ночь было равносильно подписанию собственного смертного приговора. Заслуживающий внимания вопрос к каждому из них: стоила ли она того? Ее скрытая жизнь привлекала их, они были готовы отказаться от своей стабильной жизни, чтобы вкусить ее запретный плод. Когда они уставали от своей рутинной жизни, таинственная женщина в красном платье проходила мимо них, привлекая их внимание и вводя их в заблуждение своими красными губами. Эта ее озорная ухмылка была там только для развлечения. Нерассказанная история о женщине. Мягкий стук капель, бьющихся о большие окна, защищал влюбленных от внешнего мира в уединении их спальни. Несмотря на темные шторы, естественный дневной свет просачивался через узкое отверстие и освещал комнату. Было очевидно, что комната была спроектирована минималистом с большим вкусом. Сочетание черного, белого и серого. Не упомянуть о его элегантности было бы федеральным преступлением. Чувствуя, как рядом с ней перемещается вес, Т/И могла ощущать его присутствие с закрытыми глазами. Ее спутник сел, прислонившись головой к спинке кровати. Вздох сорвался с его потрескавшихся губ. Дилемма. Вся его жизнь вращалась вокруг дилемм и недостижимых желаний. Играть роль Бога никогда не было простой задачей, это могло быть утомительно, и даже сам "Бог" заслуживал отдыха. Его разум терзали вопросы без ответов, пока он боролся со своими внутренними конфликтами. Его внутренние демоны были сильнее, чем Достоевский думал, и все же рядом с ней он чувствовал себя спокойно. Черноволосый мужчина солгал бы себе, если бы сказал, что ему не нравится ее общество, все эти бессонные ночи, проведенные с ней, и разговоры о доминировании в этом забытом Богом мире. В его идеальном мире Т/Ф была его верной последовательницей. О, как он был неправ, полагая, что сможет сломить ее и превратить в свою безмозглую марионетку. Это было похоже на достижение невозможного. Русскому мужчине было трудно осознать свою надежность и привязанность к ней. Его привлекала ее загадочная натура, ее отношение сводило Федора с ума. Побег никогда не был вариантом, он никогда не сбежит от нее. Его пронзительный фиалковый взгляд остановился на женщине, лежащей рядом с ним, она была повернута к нему спиной. Оба их обнаженных тела были накрыты простынями, и он любовался открывающимся видом. Как бы Достоевскому не хотелось этого признавать, он не променял бы этот момент ни на что в мире. Все его проблемы и заботы были смыты, когда он был с ней; Федя чувствовал, как его сердце сжималось и быстро билось о грудную клетку, убеждая его, что оно готово выпрыгнуть из груди. Ее успокаивающего голоса было достаточно, чтобы заставить его забыть о своих тревогах и осознать, что он такой же человек, как и она. Несмотря на то, что их игра в кошки-мышки была бесконечной, он все еще находил с ней покой. Тиканье старинных дедушкиных часов вернуло его к реальности. По его мнению, часы были неуместны и не вписывались в обстановку, но он привык к ним, так как часы приветствовали Достоевского каждый раз, когда он решал нанести визит. Его разум был заполнен множеством мыслей, и каждая из них была посвящена анализу этого необычного ощущения в груди. Еще один тяжелый вздох сорвался с его губ, он наконец пришел к выводу. — Ты заставила меня снова почувствовать. – его слова были пронизаны сильным русским акцентом, но все равно было приятно слышать его звучный голос. Она была бы нечестной, если бы сказала, что ей не нравится слышать этот голос. Обернувшись, Т/Ф приоткрыла один глаз, а ее губы изогнулись в озорной ухмылке. Теперь, полностью проснувшись, она открыла оба глаза, когда они встретились с его завораживающими фиолетовыми глазами. Наклонив голову, чтобы получше рассмотреть Федора умопомрачительно красивые глаза. — Тогда останься, – чувственно прикусив нижнюю губу, она на мгновение задумалась; однако в ее голосе не было колебаний. — Кто я такая, чтобы мешать тебе остаться со мной? _____________________________________________________

В доме Божьем (священник!Достоевский Федор Х читатель)

— Мне было интересно, не появишься ли ты сегодня вечером. Эти слова приветствуют тебя, как только ты входишь в неф собора, полностью привлекая твое внимание к человеку, стоящему перед алтарем, повернувшись к тебе спиной. Он знал, что ты придешь, как и в любую другую ночь. — Отец Федор, простите меня, я не хотела вторгаться. — Вторгаться? Нет, вовсе нет, – он поворачивается к тебе лицом, — это место открыто для всех, независимо от времени. Ты уже знала об этом, не так ли? Достоевский улыбается, и хотя в его улыбке есть что-то мягкое и нежное, ты не можешь не заметить скрытую в ней тьму и молишься, чтобы это было непреднамеренно. Холодок пробегает по твоей спине, и, коротко кивнув, ты быстро перемещаешься на задний ряд скамей. Его глаза следят за тобой, странный взгляд, который не отрывается, пока ты полностью не сядешь. Отдаленный шум дождя наполняет воздух, успокаивая твои нервы и успокаивая тебя. Однако вскоре до твоих ушей доносится нежная мелодия напевания Федора — старого псалма, который по той или иной причине больше не поют на мессе. Его голос спокоен, почти усталый, и он наполняет воздух спокойствием, которого раньше не было в полной мере. Твое внимание снова приковано к мужчине у алтаря, поглощенному каким-то Священным Писанием, лежащим перед ним, и ты удивляешься, как он умудряется читать его при тусклом свете свечи, хотя, зная Достоевского, ты могла бы поспорить, что к настоящему времени оно полностью выучено наизусть. Ты бы спросила, если бы не боялась нарушить покой этого общего момента, поэтому ты сохраняешь спокойствие и откладываешь вопрос на потом. Песня подходит к концу, и гудение прекращается, оставляя пространство более пустым, чем раньше, хотя и не менее умиротворенным. Тебе остается искать развлечения в звуках возобновившегося ливня снаружи, и ты надеешься про себя, что он действительно будет петь, потому что его голос, кажется, создан для таких вещей. Вместо этого он просто вздыхает и с тихим стуком закрывающейся книги снова поворачивается к тебе лицом. Не произносится ни слова, не предпринимается никаких движений, пока он стоит там, прислонившись к алтарю, и смотрит на тебя так, как будто пытается запечатлеть все твои действия в памяти. Еще один холодок пробегает у тебя по спине, хотя на этот раз он вызван не какой-то скрытой жуткостью, а скорее выражением чего-то похожего на любовь в его глазах. Не помогает и то, что он выглядит несколько феерично в мягком свете свечей, нежные желтые блики танцуют на его бледной коже и подчеркивают, насколько болезненно священник выглядит, его сутана почти не скрывает, насколько он хрупок. Как призрак в доме Божьем вместо человека, одновременно захватывающий дух и запретный. Возможно, именно его болезнь в первую очередь побудила его стать человеком Божьим, надеясь на какое-то спасение. Или, возможно, это было что-то более зловещее, коварное. Возможно, ты не хочешь этого знать. Ты задаешься вопросом, был бы он правдив в таких вещах в любом случае. Возможно, еще нет, когда отношения еще так новы. Проходит еще один удар сердца в тишине, прежде чем Федор начинает двигаться, тихо пробираясь по проходу. На самом деле так тихо, что, если бы ты не наблюдала за его приближением, то бы никогда не поняла, что он был там, пока не стало слишком поздно, и на мгновение ты благодарна, что ты не его враг. Он останавливается у ряда скамей, на которых ты сидишь, и мягким тоном просит присоединиться к тебе, потому что Достоевский предпочел бы быть непосредственно рядом с тобой, наслаждаясь твоей компанией. — Пожалуйста. – ты жестом указываешь на место рядом с собой, на мгновение склонив при этом голову. Он садится на свое место, и после мгновения, которое кажется нерешительным, Михайлович придвигается ближе, нежные руки хватают твои собственные и мягко тянут их между вами, поворачивая твоё лицом к нему в процессе. Ты замечаешь, что это похоже на то, как если бы ты держала лед, и он издает хриплый смех в ответ, говоря тебе, что не нужно беспокоиться, тебе не о чем беспокоиться. На мгновение в его облике появляется уязвимость, когда Достоевский наклоняется вперед, оставляя легкий поцелуй на твоем лбу, прежде чем отстраниться, и этот странный взгляд возвращается снова. — Помолись со мной, не так ли, дорогая? Хотя он говорит это как вопрос, что-то в глубине твоего сознания подсказывает, что это что угодно, но только не то, что у тебя нет выбора в этом вопросе. Однако ты не особенно возражаешь, потому что знаешь, что для него это важно, и что его просьба к тебе — это признание и проявление чего-то более глубокого, чего-то, что можно было бы почти принять за доверие. Кивок с твоей стороны, и он улыбается так же, как и раньше, как будто священник не знает другого способа. Хватка на твоих руках немного усиливается, прежде чем он склоняет голову и закрывает глаза, волосы скрывают его умиротворенное выражение. Ты следуешь за его движениями, позволяя себе расслабиться и погреться в тепле, которое дарит такой интимный момент.