luminous

— Если ты дотронешься до меня снова, я тебя убью.  Не угроза. Констатация факта. Остальные знали и знают это правило лучше, чем свои пять пальцев, но новенькому никто ничего не объяснил, и потому ему простительно.  На первый раз. Потом будут последствия.  Пацан, только что тронувший меня за плечо, теперь молча сидит и неловко жмётся в угол дивана. И чего так трястись, нам же ещё вместе работать… Я подхожу и сажусь рядом, аккуратно раскладывая на кофейном столике какие-то листки — ещё не знаю, что там, я сам их забрал у Оксаны минуты три назад. Собственно, из-за этого и произошло прикосновение: он попытался заглянуть в текст, но не учёл, что разница в росте не такая значительная. Дурачок. Иногда мне нравятся такие. — Не бойся. Я людей не ем. Судя по выражению лица, он мне не верит. И правильно делает.

***

— Спи спокойно. Желательно — вечно. — И тебе того же. Я как раз знаю отличный танец для исполнения его на твоей могиле.  Когда он отбивает мои подколки, я чётко вижу, как быстро он привык. Приспособился. С другими всегда предельно ясно, приручил я их или ещё нет, но этот… С этим сложно. Тот забитый пацанёнок, которым я увидел его впервые, давно канул в небытие. Теперь он отзывается только на Шаста, игнорируя все остальные варианты своего имени, фамилии, рода занятий, места рождения… И так далее. Ещё он научился огрызаться. Или, может, это всегда было в нём, просто обстоятельства вытащили наружу все стороны, включая самые неожиданные. С недавних пор наша общение выглядит как постоянная перебранка.  Это забавляет. В самом деле забавляет.  Вот и сейчас мы возвращаемся с технички втроём, потому что Серёжа уехал сразу от выхода. Куда идём — неизвестно, наверное, даже мне, время за полночь, на дворе потрясающе тёплый май, и нет буквально ничего, что могло бы испортить мне настроение.  Ничего нет. Но есть кто-то. Его зовут Шаст и он действует мне на нервы.  — Ну что ты. Ложиться спать в такую рань — ваш стариковский удел.  — Скорее, наоборот. Детям рекомендуется засыпать часам к десяти.  Дима вздыхает. Очень выразительно. Наверное, с нами очень тяжело находиться рядом. И ведь правда, мы ведём себя как детсадовцы, но чтобы прекратить перебранку, надо быть тем, кто сдастся. А с этим не ко мне.  Я поворачиваюсь и иду спиной к дороге, выразительно смотря на этого придурка. И только он открывает рот, чтобы ответить мне очередной ничего не стоящей колкостью… В общем, я вижу что-то такое в его глазах, чего не видел ещё никогда. И Поз ещё замирает, как вкопанный. Или, может, это просто время для меня идёт в тысячу раз медленнее. Вообще ничего не понятно. Потому я могу только смотреть, как его длинная грабля, увешанная горами металлолома, тянется к моей футболке. И сжимается на тонкой ткани. Вот за это его сейчас и убить не жалко — футболка из моей коллекции и совсем новая. Пока я раздумываю, какой вид смерти будет предпочтительнее, время догоняет нас и ускоряется настолько, чтобы я успел осознать, как повисаю, сграбастанный как котёнок, на краю поребрика. И как за спиной с этим идиотским звуком проносится что-то колёсное. Он дотронулся, думаю я. Это всё, о чём я могу думать. Он дотронулся. Почему тогда мне совсем не хочется открутить ему его тупую голову?

***

Не скажу, чтобы мне прямо очень уж нравилось сидеть рядом с ним — особенно если учесть факт, что мы зажаты между парнями так, что двинуться некуда. И всё равно он каким-то образом ухитряется не касаться меня, даже сидя вплотную. Это точно дрессировка. Слава богам, интервью заканчивается довольно быстро, чтобы я не взорвался от близости с людьми. И тогда мы встаём. Но всё равно почему-то не расходимся: будто сидение рядом приклеило нас друг к другу. Смешно. — Хороший мальчик. Хвалю. Мы оба знаем, о чём я. — Ты своими истериками добился нужного эффекта. Трудно было не запомнить. Истериками? Чёрная ярость, с таким трудом сдерживаемая на протяжении часа, снова лезет наружу. И теперь уже её довольно сложно осаждать раз за разом, минуту за минутой. — Это не истерики. — А, извини, извини, — равнодушно машет он рукой, и браслеты тонко звенят при ударах друг о друга. — Не истерики, конечно же. Просто ты недотрога, мальчик-зайчик. Я забыл. — Я тебе сейчас врежу. — И нарушишь свои же правила насчёт касаний? На здоровье, я с удовольствием посмотрю. Вот же зараза. Хотя и злиться на него у меня почему-то не получается. — Не нарушу, если ты начнёшь первый. — Так ты меня провоцируешь? Не прошло и тридцати лет, как ты догадался, Шаст. Не прошло и… Он действительно подходит. Это взгляд свысока объясняется ещё и тем, что он в самом деле выше, но ощущается, по сути, как-то очень неприятно. Я сжимаю кулак. Дрался в последний раз очень давно, но если он попробует что-нибудь сделать, я ему безо всяких шуток врежу. Это ведь уже третье предупреждение, хотя второе, по сути, так и не было высказано… Он ведь правда спас меня тогда. Собственно, это причина, по которой мы оба знаем: наше непринятие друг друга усилилось не из-за того, что мы друг друга на самом деле ненавидим. Пока я думаю, он делает ещё пару шагов. А мне больше некуда отступать, ведь за спиной только дверь — и для её открытия надо шагнуть вперёд. К нему, то есть. И когда  я выставляю руку, чтобы ограничить своё личное пространство, он перехватывает мою ладонь. И затем я слышу запах его одеколона — так близко, как ещё никогда не был к кому-либо живому. А затем его губы накрывают мои. И я понимаю, что на самом деле никогда не был против его прикосновений.