Судьба

      Леви выглядит сногсшибательно. Одетый во все черное, с бордовым галстуком, как будто они с Эрвином договорились о выборе подходящего образа. Как часто делают пары. Только они не вместе. Больше нет.       На Леви длинное темно-серое зимнее пальто нараспашку, а в руках — бутылка вина. Его волосы зачесаны назад, что делает его совершенно другим — и невероятно красивым.       — О, еще один гость! — восклицает Петра, прощаясь с Эрвином и желая Леви счастливого Рождества. Наконец, они остались одни.       — Привет, — говорит Леви, его губы растягиваются в красивой, хотя и неуверенной улыбке, когда он останавливается прямо перед Эрвином на крыльце.       — Э-э…       — Я бы предложил тебе вино, — заявляет он, слегка ухмыляясь, — но на самом деле это для Деклана.       — Он будет в восторге, — кивает Эрвин, не в силах сдержать нежную улыбку на губах.       — Ты очень хорошо выглядишь, — комментирует Леви после долгого молчания, в течение которого они просто смотрят друг на друга.       — Спасибо. Я могу сказать то же самое о тебе. О, и, э-э, с днем рождения.        — Спасибо.       Они снова просто смотрят друг на друга и…       — Можно мне войти? — тихо спрашивает Леви.       — Да, черт, конечно, извини, — отвечает Эрвин, наконец-то очнувшись от транса и освобождает место в проходе… Леви внезапно кладет правую руку на плечо Эрвина, приподнимается на цыпочки и запечатлевает легкий поцелуй на его щеке, отчего блондин содрогается.       — Счастливого Рождества, Эрвин, — нежно шепчет Леви и проходит по коридору в сторону гостиной. А Эрвин каменеет. Место, где губы Леви коснулись его кожи, жжёт. И снова он не знает, хорошо ли это или плохо. А может, и то, и другое. И — внезапно Леви практически бросается к нему с широко открытыми глазами. Бутылка вина все еще в его руке, вид немного растерянный. В первую секунду Эрвин думает, что Майк не сдержался и опять сказал что-то неуместное. Но дело не в этом.       — Я… мне жаль, я просто… — бормочет Леви, тыча указательным пальцем на свою щеку, очевидно, извиняясь за то, что поцеловал Эрвина. — Надеюсь, я не заставил тебя чувствовать себя неловко, — добавляет он. — Я-я-я просто не… подумал. Это просто… случилось, так что, э-э…       — Все в порядке, — успокаивает его Эрвин. Хотя на самом деле он и сам в этом не уверен. Но думает об одном из замечаний Леви в их переписке (о тех самых грелках, которые отец хранит дома) и почти уверен, что Леви тоже испытывает это — странное ностальгическое чувство близости от того, что они собрались здесь вместе на Рождество. В доме Смитов. В компании близких друзей. И поцеловать Эрвина в щеку, войдя в этот дом, — это то, что Леви делал, когда они все еще были парой.       Но сейчас они не пара. И…       — Леви! — восклицает Деклан Смит, его нежный голос полон радости. — Вот и ты, рад тебя видеть, сынок, — и, когда отец Эрвина привычно обнимает Леви, обмениваясь с ним любезностями, вешает его пальто, обнимает за плечи и ведет в дом, а Эрвин смотрит, как они исчезают в гостиной, наполненной смехом и разговорами друзей, эта странная ностальгия переполняет душу.       Она приносит с собой много боли. И волну… сожаления. В голове проносятся мысли о тех четырех ужасных годах без Леви и о том, какими бы они могли быть, если бы только… Если бы только они поговорили о проблемах Леви. Если бы они общались друг с другом как подобает взрослым людям. Если бы только Эрвин знал о том, что происходит с Леви, поощрял бы его пойти к психотерапевту, обратиться за помощью, как родители поощряли Эрвина, когда он был ребенком. Как делал папа после смерти мамы и продолжает до сих пор.       А еще это подчеркивает нынешнюю странность их неопределенных отношений. Неразрешенные проблемы лишь увеличивают пропасть между ними. И Эрвин спрашивает себя, есть ли что-нибудь, что действительно может помочь им закрыть эту тему раз и навсегда. Или, по крайней мере, построить через пропасть мост, чтобы они могли, наконец, встретиться посередине. Что бы это ни значило.       Глубоко внутри все еще бушует хаос, вызванный выводами, к которым Эрвин пришел за последние недели, последние месяцы. Выводы, которые были сделаны с того момента, как Леви снова появился в его жизни и раскрыл причины, по которым бросил Эрвина четыре года назад. Выводы, подкрепленные каждым разговором, каждым событием между ними и друзьями Эрвина, каждым обменом текстовыми сообщениями. Выводы превратились в монстра, от которого Эрвин пытался убежать с самого первого дня — пока существо не стало настолько огромным, что он больше ничего не мог сделать — ни победить, ни проигнорировать, ни сбежать.       Потому что в жизни всегда наступает момент, когда ты больше не можешь прятаться от истины. Когда ты больше не можешь скрывать ее от других и самого себя. Когда ты больше не можешь слепо верить в собственную версию произошедшего, повторяемую в голове из раза в раз, чтобы кое-как двигаться дальше. История об Эрвине — бедной жертве. История о том, как Леви оказался бессердечным ублюдком. Мир ведь не черно-белый, и Эрвин это знает. Он говорил об этом с Пик. Но только сейчас он начинает признавать свои ошибки. А ведь принять их очень трудно. Особенно когда ты и твое окружение уверовали в твою правоту. Но однозначности не существует. Мир и людей нельзя разделить исключительно на хороших и плохих. Жизнь не может и не должна восприниматься в терминах «или-или». Жизнь не черно-белая — это чудесная, сбивающая с толку радуга. Жизнь сложна, она неопределенна, и все меняется каждый день. И Пик столько раз говорила Эрвину об этом, что ему просто пора перестать использовать излюбленное мышление «все или ничего».       — Мышление в крайностях, в хорошем и плохом, в «да» и «нет» может помочь тебе разобраться в мире, — вот что однажды сказала Пик. — Но правда в том, что к большинству вещей и событий можно подходить с разных точек зрения, добавляя оттенки серого к ясным в остальном ответам.       Но только сейчас Эрвин начинает по-настоящему понимать. Раньше он не мог этого осознать, потому что просто не был готов признать возможность того, что его бывший парень не является дьяволом во плоти. Ведь легче было поверить, что Леви такой. Источник всех его бед. Тот, кто разорвал их любовь. Тот, кто растоптал чувства Эрвина. Тот, кто на самом деле никогда его не любил. Ужасная, бессердечная сволочь. Виновник, обманщик, настоящий преступник. Эрвину было легче полностью взять на себя роль жертвы, и все его друзья, особенно Майк, подыгрывали ему, принимали его сторону, верили в его версию. Ибо почему им этого не сделать? Они преданы Эрвину, любят его. Даже если им нравился Леви, Эрвин был их другом с самого начала. Леви был всего лишь его «плюс один». И любой, кто причинял боль Эрвину, их другу, был — вполне естественно в этом черно-белом наборе убеждений — врагом. Особенно для Майка, лучшего друга, настоящего брата Эрвина. И какой человек не стал бы думать о лучшем друге в черно-белых тонах?       — Эрвин, — голос отца вырывает его из глубоких раздумий. Когда Эрвин поднимает глаза и видит слегка обеспокоенное выражение папиного лица, понимает, что остался позади, все еще стоя прямо у парадного входа как вкопанный. — Винни, — произносит отец еще раз, его голос мягок, — ты в порядке, сынок?       — Э-э, д-да, да, я, черт, извини, я… в порядке, — Эрвин пытается улыбнуться, и отец кладет руку ему на плечо.       — Пойдем, — говорит он. — Все будет хорошо. Поверь мне. Ладно?       Эрвин позволяет папе проводить его в гостиную. Он понятия не имеет, чего ожидать, но то, что видит, заставляет чувствовать много, много, много эмоций разного — очень, абсолютно разного характера. Ведь Леви сидит за большим длинным столом среди его друзей, прямо рядом с Ханджи, а место слева от него ждет, когда его займет Эрвин. Разговоры, похоже, не думают прекращаются. Как и прежде, веселая атмосфера все еще наполняет комнату. Все почти так, как было раньше. Четыре года назад.       Но они не в прошлом.       И снова Эрвина захлестывает волна ностальгии, чувство неловкости, чего-то… похожего на сон. Да. В каком-то смысле все это кажется нереальным. Как будто этого не могло случиться. Когда Эрвин садится рядом с Леви и Леви смотрит на него и улыбается — и эта улыбка мягка и нежна, полна неуверенности и чего-то абсолютно хрупкого, Эрвин чуть не ломается. Он переполнен таким количеством противоречивых эмоций. Потому что, с одной стороны, Эрвин хочет схватить это лицо — это прекрасное лицо, преследующее в ночных кошмарах и самых прекрасных грезах наяву, лицо, которое, как он думал, больше никогда не увидит, — чтобы зацеловать Леви до полусмерти. Ведь для них это естественно — быть так близко друг к другу. В то время как, с другой стороны, Эрвин хочет убежать, хочет поменяться местами с кем-нибудь, хочет спрятаться в своей комнате, в своей постели, потому что… Потому что это странно — быть так близко к Леви теперь.       Это ошеломляет его.       Эрвин пытается ответить на улыбку Леви взаимностью — но не уверен, что это сработает. Он радуется, что отец, садящийся рядом, немедленно поднимает свой бокал, как только бокал Эрвина наполняется вином, и произносит тост, нарушая потенциальное неловкое молчание между ним и Леви.       — Я так счастлив, что вы решили провести первый день Рождества в нашем доме, — говорит он собравшимся, среди прочего желая всем крепкого здоровья и чтобы все наслаждались вечером в мирной и радостной атмосфере. — И сегодня мы празднуем не только Рождество, но и день рождения Леви, — добавляет отец, переводя взгляд на Аккермана. — Итак, с днем рождения, сынок!       Леви слегка краснеет, бормоча тихое и застенчивое «спасибо», и Эрвин снова попадает в водоворот странных эмоций, волн ностальгии и вспышек гнева. Один из его внутренних голосов проклинает папу за то, что он пригласил человека, так сильно обидевшего Эрвина, за их стол — пригласил на Рождество, семейный ужин, в «тихую гавань» сына. Но это лишь один голос среди многих других, громко спорящий в голове, в сердце, пока он, Леви и Моблит помогают накрывать на стол, а Майк продолжает разливать напитки и поддерживать огонь в камине.       И пока он ест вкуснейшего гуся, а Майк рассказывает историю о своих хаотичных рождественских покупках, Эрвин не может по-настоящему слушать лучшего друга — он невероятно напряжен из-за непосредственной близости к Леви. Их ноги почти соприкасаются. Эрвин занят внутренним спором, где голоса внутри кричат, орут, смеются, шепчут и успокаивают его. Ему нравится эта странная фамильярность того, как Леви находится рядом с ним, участвует в рождественском ужине, является частью его друзей, сидит среди них, разговаривает и смеется, даже если не так громко, как раньше, и это…       Неловко. И одновременно чудесно. И на столько же пугающе, потому что…       Потому что позволить Леви вернуться в жизнь Эрвина — это важное решение. Ужасное решение. И всегда есть вероятность, что Леви снова причинит Эрвину боль. Но…       — Хочешь еще вина? — вдруг тихо, нежно спрашивает его Леви, указывая на пустой бокал Эрвина.       — Конечно, — соглашается Эрвин, наблюдая, как Леви встает, чтобы взять графин с напитком, как наполняет его бокал и бокал папы. Спрашивает мистера Смита, не стоит ли ему сходить за другой бутылкой. Все это кажется таким естественным и…       Катастрофичным. Навевает воспоминания о том, как Леви подавал Эрвину ужин и баловал. Но на этот раз Эрвин ясно видит картину их прошлого: принятие постоянных ухаживаний и заботы партнера как что-то должное. Воспоминания о том, как Леви всегда ходил за продуктами, потому что сама мысль о том, что придется идти в магазин после работы, сильно усиливала его, Эрвина, беспокойство. Как Эрвину не хотелось готовить, ведь он был убежден, что его навыки кулинарии — отстой (хотя на самом деле он никогда по-настоящему и не пробовал), и позволял Леви вместо себя работать на кухне. Ему нравилась еда Аккермана, а тот утверждал, что любит готовить еду для своего мужчины. Но почему Эрвин так и не отплатил ему тем же?       Почему он позволил Леви делать все за него, считая, что заслужил этого, ведь прошел через столько дерьма? Жизнь с депрессией и тревогой, безусловно, была и остается нелегкой, но ведь он знал, что Леви прошел через гораздо, гораздо большее количество трудностей? Конечно, люди по-разному переживают травму — однажды они с Пик посвятили этой теме все занятие: нельзя сравнивать тяжесть проблем, каждая боль имеет значение — независимо от того, насколько незначительной она может показаться другим. Но…       — Ты в порядке? — шепчет Леви, в очередной раз не желая привлекать внимание или прерывать продолжающиеся разговоры. — Если ты хочешь, чтобы я ушел, тогда… просто скажи. Я не буду злиться на тебя. Ладно? Я просто… я не хочу портить тебе Рождество, Эрвин…       При этих словах сердце Эрвина пронзает стрела — в очередной раз Леви ставит его на первое место. Как всегда и делал, хотя самому было ужасно больно. Боль потери, тоска по близким… Они всегда были там. Но Эрвин не видел, не чувствовал, хотя как партнер Леви, как его блядский бойфренд с пятилетним стажем, гребаный «профи» в вопросах психического здоровья, должен был это понять. Ведь Эрвин знает, что горе просто так не проходит. Горе не уменьшается. Оно никогда не исчезнет. Горе — это бремя, которое ты несешь с собой до конца своих дней. Оно останется таким же огромным, сколько бы лет ни прошло. В конце концов, все сводится к внутренним стенам, слоям, создаваемыми вокруг этого горя, которые окутывают его подобно кокону, проникнуть в который с каждым слоем становится все труднее. Чем сильнее ты становишься, тем легче, кажется, становится это бремя — но оно всегда с тобой.       А когда ты ничего не делаешь? Когда ты не в состоянии построить кокон вокруг всего этого? Когда ты не в состоянии стать сильным? Как и произошло с Леви? Тогда бремя всегда будет трудно нести. Слишком тяжело, оно просто-напросто раздавит тебя. Леви нес на себе бремя не только смерти Кушель, как Эрвин после смерти матери: к этому добавились гибель Фарлана, Кенни и Изабель. И, в конце концов, именно груз вины заставил Леви рухнуть. Ведь, в отличие от Эрвина, Леви никогда по-настоящему не переживал их потерю.       Пока не стало слишком поздно.       Пока он и Эрвина не потерял, не понимая, как вернуться назад. Даже если бы захотел. Как и Эрвин, он никогда не переставал любить своего партнера. Теперь Смит это знает. И, глядя на Майка и Нанабу, на Моблита и Ханджи, голоса в голове снова шепчут, напоминают о лживых фантазиях, созданных лишь для того, чтобы не признавать свою вину. И что, в отличие от Эрвина, у Леви не было поддержки после разрыва. Он был совсем один, с Оньянкопоном, единственным другом Леви в этом мире, отделенным от него тысячами километров, неспособным даже просто быть рядом. В отличие от друзей Эрвина, от его папы.       У Леви этого не было. Думал ли Эрвин когда-нибудь об этом?       Нет.       Потому что Эрвин был слишком занят собой.       Исключительно своими проблемами.       Леви боялся, что потеряет Эрвина в результате какой-нибудь трагедии, что единственный человек, о котором он действительно заботился, умрет у него на руках. После стольких лет он так и не справился с травмой от смерти всех своих близких, все еще виня себя в их кончине. Эрвин знает, что непроработанная детская травма может навсегда повлиять на жизнь человека, его поведение, убеждения. И хоть Эрвин также понимает, что не несет ответственности за психическое здоровье Леви (Пик неоднократно напоминала ему об этом), он не может перестать винить себя, потому что…       Потому что, если бы он был более внимателен, тогда… Тогда, может быть, ничего этого не случилось бы?       Эрвин чувствует себя опустошенным.       Ему искренне стыдно за то, что он не осознавал внутренних страданий Леви и, следовательно, за то, что не помог своему парню пережить утрату. Как Леви помогал Эрвину пройти через все дерьмо, все срывы, все его тревоги. Леви всегда ставил во главу угла потребности Эрвина. А Эрвин позволил… Ему не следовало этого делать.       — Все в порядке, — отвечает он Леви, наконец-то сумев нежно улыбнуться, после чего извиняется и уходит в туалет.       — Привет, брат, — мягко говорит Майк, удивляя Эрвина в коридоре верхнего этажа после того, как тот выходит из ванной наверху. — Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке? И ты не против, что Леви… здесь?       Эрвин вздыхает, одаривая Майка легкой улыбкой. Лучший друг снова читает его как открытую книгу.       — Спасибо, что беспокоишься обо мне. Я… — он понятия не имеет, как закончить предложение. Как облечь все свои мысли и чувства в слова. Это просто слишком… сложно. И Эрвин не знает, поймет ли когда-нибудь Майк. По-настоящему.       — Послушай, — говорит Захариус, прислоняясь к стене и выдыхая, — я сказал тебе, что поддержу любое твое решение насчет Леви, помнишь? Но я хотел убедиться, что ты знаешь, что я делаю это только для тебя. Я буду дружелюбен к Леви, если ты решишь оставить его, я приму его, хорошо. Но я не забуду того, что он сделал. Неважно почему. И если он снова облажается и ты скажешь мне надрать ему задницу, я, блядь, катапультирую его на Луну, понял?       Слова Майка доставляют смесь боли и удовольствия. За Леви. Потому что все именно так, как он и ожидал: Майк необъективен. «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».       — Спасибо, — отвечает Эрвин. А что еще он должен сказать Майку? Они поговорили о Леви, о выводах Эрвина, и Майк сказал, что понимает рассуждения и чувства друга. И, может быть, он и правда понимает, пусть даже совсем немного. Но Майк всегда будет на стороне Эрвина. Независимо от того, правильно это или нет. Точно так же, как Эрвин всегда примет сторону Майка. Это естественно. Строго черно-белое, и, может быть, не совсем правильное, но… естественное.       — Не ты здесь плохой парень, — внезапно заявляет Майк, как будто снова читает мысли Эрвина. Однако теперь сам Эрвин сомневается. Действительно ли Майк понимает его правильно?       — Леви тоже, — парирует Эрвин как можно спокойнее.       — Да, я знаю, я понимаю, к чему ты клонишь, я же тебе говорил. Но, Эрвин, не вини сейчас во всем себя. Это… Я просто хотел сказать тебе это. Прежде, ну, знаешь, прежде чем ты что-нибудь сделаешь.       — Сделаю что?       — Поговоришь с Леви и снова сойдешься с ним с ним или решишь остаться друзьями, черт возьми, откуда мне знать. Но я думаю, что ты все же хочешь быть с ним, — сердце Эрвина замирает. — Я хочу, чтобы ты запомнил, — ты не можешь читать мысли других людей, даже если очень хочется. Леви должен был поговорить с тобой о своих проблемах и страхах. Откуда тебе было знать о пиздеце в его голове, если он решил скрывать это от тебя?       — А почему он скрывал это от меня? — отвечает Эрвин, вздыхая. — Что это говорит обо мне как о партнере, а?       — Ты так говоришь, потому что…       — Впервые посмотрел на всю ситуацию адекватно, да, — обрывает его Эрвин, пусть и не слишком резко. Потом Майк перебивает его в ответ.       — Эрвин, — теперь его голос звучит немного увереннее, — это не имеет никакого отношения к твоим качествам бойфренда или чему-то еще. Ты сам сказал мне: проблемы с психикой делали тебя иррациональным и саморазрушительным, я помню. Я больше не утверждаю, что это была вина только Леви и что он здесь главный ублюдок, хотя так оно и есть, но дело не в этом. Я был неправ, пытаясь принимать решения за тебя, и сейчас не стараюсь этого делать. Я просто делюсь с тобой своими страхами, понимаешь?       Эрвин сглатывает, его мимолетный гнев на Майка улетучивается, ведь он чувствует искренность друга.       — И чего же ты боишься?       — Что ты в середине поворота на сто восемьдесят градусов больше винишь не Леви за то, что он сделал, за то, что произошло между вами, а себя. И это… Это тоже неправда. И ты это знаешь.       Да, Эрвин знает — истина лежит где-то посередине. Он мог бы сделать больше в их отношениях. Их общение было ужасным. Если бы они честно поговорили друг с другом — если бы Эрвин спросил и выслушал, — тогда был бы шанс, что Леви рассказал бы ему о своих страхах. А Эрвин смог бы помочь, смог бы попросить Пик порекомендовать кого-нибудь, к кому Леви бы обратился за профессиональной помощью. Смог бы поддержать, смог бы попросить его друзей помочь Леви, попросить папу. Но… Но и в этом Эрвин не может полностью винить себя. Когда два человека с душевными недугами находятся в отношениях друг с другом, где травма не разрешена, а счастье затмевает все остальное, одна сторона не более неправа, чем другая, когда один из них взрывается. Они оба являются как жертвами, так и виновниками, если необходимо применять эти термины. Но нужно ли?       — Я понимаю тебя, — продолжает Майк, в то время как Эрвин, не мигая, уставляется в пол, снова погрузившись в свои мысли. Но слушает. Слышит Майка. Потому что должен наконец научиться это делать. — Я долго думал об этом и попытался поставить себя на твое место. И, честно говоря: если бы я вдруг узнал, что у Нанабы были серьезные проблемы, о которых она молчала, первый вопрос, который пришел бы мне в голову, был бы: почему я этого не видел? Почему она не поговорила со мной? Так что да, Эрвин, я понимаю твои чувства. Я понимаю твои мысли. Но еще я пришел к выводу, что проблемы Нанабы необязательно имеют какое-либо отношение ко мне или к нашим отношениям и что это ее решение — рассказывать мне о чем-то или нет. Понимаешь? Это все, что я хотел тебе сказать. Возможно, ты тоже облажался в отношениях с Леви, но не бери на себя всю вину и не забывай, что Леви сам признался в том, что был трусом, и именно это стало причиной его исчезновения.       Да, это были слова Леви. Но меняют ли они что-нибудь? Разве Эрвин лучше? Как будто он уже признался самому себе: если бы захотел, если бы действительно попытался, он смог бы выяснить, куда ушел Леви, где он спрятался. Однако вместо этого Эрвин предпочел разыграть беспомощную жертву. Он вздыхает.       — Я правда очень ценю твою честность, Майк, — говорит Эрвин. Так ведь и должно быть, да? Общайся, слушай, пытайся понять и цени человека, который открывает тебе душу. Это именно то, чего Эрвин не сделал с Леви — и что он должен сделать сейчас. Он принял решение относительно будущего, их будущего, если Леви тоже готов выслушать. Решение Эрвина ясно как божий день, но оно все равно пугает его. Ведь, даже если он раскрыл и принял так много фактов и деталей об их отношениях, даже если теперь может ясно видеть, даже если перестал изображать себя единственным страдальцем, боль от разлуки с Леви, боль от того, что его оставили в неведении, все еще осязаема.       Но есть одна вещь, которая изменилась за последние долгие недели. Ибо Эрвин обнаруживает, что снова может доверять Леви.       И это меняет все.       — Я обещаю, что не виню и не буду винить во всем исключительно себя, — говорит он другу, одаривая Майка улыбкой. — И я хотел поблагодарить тебя за то, что ты всегда был рядом со мной. Я не знаю, что бы я делал без тебя, серьезно, спасибо тебе, Майк.       — И я продолжу быть рядом с тобой, окей? Независимо от того, какой путь ты выберешь. Но имей в виду: я задам тебе жару, если ты будешь принимать хуевые решения, — добавляет тот с юмором в голосе, заставляя Эрвина ухмыльнуться.       — Пожалуйста, так и сделай, — это все, что Эрвин может ответить, еще раз выражая благодарность Майку за поддержку и честность, за постоянные расспросы о его самочувствии. Это то, что Эрвин теперь хочет сделать для Леви.       Но как только мужчины возвращаются на вечеринку, а Эрвин снова занимает свое место рядом с Леви, его решимость сделать это сейчас — поговорить наедине, уладить все раз и навсегда, определить их нынешние отношения пошатывается; Эрвин напуган. Глубоко внутри он так сильно боится того, что может совершить еще одну ошибку, того, что его выводы снова ложны. Вдруг чего-то не хватает, и даже если Леви попытается выслушать, даже если он прошел терапию, Эрвин сделает что-то не так, и это повторится снова — Аккерман исчезнет из его жизни без следа.       Эрвин не может пройти через это снова.       Не может.       И потому Эрвин держит рот на замке, прислушиваясь к продолжающимся разговорам, и пытается расслабиться, несмотря на бушующий в душе беспорядок. В голове сумбур, и все так мило и гладко — никаких споров, никакой неловкой напряженности между Леви и Майком. Временами Эрвину кажется, что этих четырех лет никогда не существовало, как будто все те времена, когда он был разлучен с Леви, страдал в агонии, были всего лишь мрачной фантазией в его сознании, заблуждением — но это не так.       Эрвин разрывается между желанием схватить Леви за щеки и поцеловать и желанием закричать и обругать его на чем свет стоит за то, что тот причинил ему столько боли.       Вечер замечательный, а Леви приветлив со всеми. Люди поют ему песню-поздравление на день рождения, заставляя краснеть — о, какое приятное зрелище для глаз Эрвина, — а Смит продолжает нервничать. Это неловко.       — Эй, — окликает Эрвин, следуя за Леви, направляющимся на кухню за еще одной бутылкой вина. Его сердце замирает, когда тот поворачивается и смотрит на него, и о — Эрвин так сильно по нему скучает! Он больше не может этого отрицать. Он устал отрицать очевидное. — У меня есть для тебя маленький подарок на день рождения, — говорит Эрвин, — подожди здесь, я его принесу.       — Хорошо, — улыбка Леви теплая, немного застенчивая и неуверенная, и от нее по телу Эрвина пробегает поток приятных мурашек. — Ты же знаешь, что не должен был? — добавляет Леви по возвращении Эрвина, не сдвинувшись ни на дюйм с того места, где только что стоял.       — Это не так уж много, но… Я хотел купить это для тебя, так что… вот.       Эрвин вручает ему маленький подарок. И правда: на первый взгляд, не так уж много. Лишь коробка шоколадных конфет и бутылка вина. Но то, какой каскад эмоций отражается на лице Леви, то, как он смотрит на свой подарок, показывает, что он улавливает более глубокий смысл этого предполагаемого маленького подарка. Его любимые темные шоколадные конфеты, которые нелегко достать, — те самые, которые Эрвин обязательно покупал, несмотря ни на что, на его день рождения. И вино — то самое, которое Леви принес, когда Эрвин пригласил его к себе в самый первый раз, и то самое, которое они с тех пор пили на своих юбилеях.       Леви поднимает взгляд, приоткрыв рот, становясь похожим на встревоженного, подавленного Эрвина. Настал его выход, верно? Прекрасная возможность соединить разорванные связи, начать восстанавливать разрушенный мост, если Леви все еще хочет этого, если Эрвин хочет этого тоже. Подождите — он искренне хочет, просто напуган, но должен поговорить с Леви. Обязан.       — С-спасибо тебе, Эрвин, это…       Как раз в тот момент, когда Эрвин открывает рот, чтобы прервать Леви, их всех перебивает Ханджи, ворвавшаяся на кухню.       — Ого, тусовщики, а где вино?!       — Сейчас принесу! — кричит Эрвин, поспешно удаляясь, практически убегая обратно в гостиную. Его сердце чуть не выскакивает из грудной клетки, и он не уверен, рад ли, что Ханджи испортила момент, или нет.       После такого странно сидеть рядом с Леви. Их колени время от времени соприкасаются, и ни один из них не отдергивает ногу, когда это происходит. Эрвин продолжает говорить себе каждые пять минут, что нужно выманить Леви, скорее поговорить с ним наедине. Но вечеринка уже почти закончилась, а Эрвин не сдержал обещания, данное самому себе — не поговорил с Леви, и это заставляет его нервничать и потеть, пока он помогает пьяным гостям надеть пальто и провожает их до двери, прощаясь… Черт возьми, где Леви? Неужели он ускользнул, даже не попрощавшись с ним? Ведь дверь закрыта, все ушли, и…       — Я могу помыть посуду, Деклан, — слышит он голос Леви и замирает, испуская вздох облегчения и небольшого удивления.       — Я люблю это делать, ты же знаешь, — смеется отец.       — О, я знаю.       Леви все еще здесь.       Совсем как в старые добрые времена: помогает ему и его папе убираться.       На дрожащих ногах Эрвин возвращается на кухню и застает до боли знакомое зрелище: его отец и его бойфренд работают бок о бок, избавляясь от беспорядка. Очередная волна ностальгии захлестывает внутренний мир Эрвина, и луч надежды согревает его изнутри. Он начинает безмолвно помогать им обоим, обмениваясь мягкими улыбками с папой и Леви, пока на заднем плане продолжают играть ненавязчивые рождественские песни.       — Ладно, вы двое, — объявляет отец, как только они заканчивают, — спасибо за помощь, дальше я справлюсь сам. Почему бы вам не пригубить эту бутылочку вина и не отдохнуть у камина, а? Только убедитесь, что там ничего не тлеет, прежде чем уйти спать, договорились? — он даже не дожидается ответов, а практически выпинывает их из кухни с двумя чистыми бокалами, закрывая за ними дверь, словно желая предотвратить любые возражения, перед этим одарив Эрвина мягкой, понимающей улыбкой — четкий сигнал. Появилась возможность для разговора, откладываемого Эрвином весь вечер.       — Так что, пойдем? — спрашивает Леви, указывая на бутылку, которую папа намеренно оставил на низком кофейном столике рядом с камином, подальше от обеденной части просторной комнаты.       — Д-да, пожалуйста, присаживайся, — отвечает Эрвин, заставляя себя двигаться и наполнить бокалы. И вот они, двое бывших, сидят рядом друг с другом на удобном диване, чокаются бокалами, обмениваются неловкими улыбками и взглядами, а Эрвин ищет правильные слова, чтобы наконец высказать все свои мысли и эмоции. Сообщить Леви, что он чувствует и к чему стремится. Поделиться выводами, к которым пришел за последние несколько недель, месяцев, и…       — Я получил предложение о работе, — нарушает молчание Леви, уставившись на красное вино в бокале.       — О, — Эрвин слегка теряется. Все слова, которые он собирался произнести, снова исчезают, будто вырванные из рук.       — Да… — Леви колеблется, Эрвин это слышит и видит. Это заставляет его нервничать.       — Это хорошее предложение?       — Очень хорошее.       — О? — Эрвин уверен, что обычно он более красноречив, но прямо сейчас слова просто не идут ему на ум.       — Да, заплата почти в два раза больше, чем у меня сейчас.       — Это звучит потрясающе?..       — Да, но… — наконец Леви поднимает взгляд, и то, что Эрвин видит в этих темно-синих глазах с серым оттенком, он мог бы описать как отчаяние. Вот он, этот удар, от которого все вспыхивает. — Это в Мюнхене.       Мюнхен. Столица Баварии. Почти в восьмистах километрах от этого дома.       Эрвин сглатывает.       — Понятно…       — Одно слово, Эрвин, — торжественно произносит Леви, ожидая, что тот посмотрит ему в глаза, чтобы продолжить. И когда Эрвин это делает, он видит, насколько серьезен и по-прежнему в отчаянии Леви. — Одно твое слово, Эрвин, что ты не хочешь, чтобы я уходил, — и я не подпишу контракт. Одно твое слово, что ты хочешь, чтобы я был в твоей жизни, неважно, в каком положении, — и я не уйду.       Внутри Эрвина поднимается буря эмоций, похожая на внезапный торнадо, который, казалось, обрушивается с неба, чтобы снести все, что находится на пути, на земле внизу. Есть надежда и счастье, есть гнев и страх, есть горечь и злоба. И…       — Что, если я захочу, чтобы мы остались друзьями? — слышит он свой вопрос. — А потом нахожу себе парня. Что тогда, Леви? Тогда ты не пожалеешь, что не поехал?       — Я же говорил тебе, мне не нужно быть твоим парнем. Я…       — Но ты ведь хочешь этого, не так ли? — смело заявляет Эрвин, глядя Леви в глаза. Тот не прерывает контакт.       Ответ Леви прост и ясен: «Да». Эрвин чувствует…       Это поражает его. Для Леви с самого начала все было связано с Эрвином. Этот мужчина никогда не ставил себя или свои чувства на первое место, даже в то ужасное время их разлуки. Леви снова вредит себе в угоду мнимого счастья Эрвина.       Глубокий вздох покидает тело Эрвина, и вместе с ним часть его напряжения исчезает.       — Почему ты всегда строишь свою жизнь вокруг меня? — наконец спрашивает он. — Тебе следует в первую очередь подумать о себе, Леви. Если это работа твоей мечты, ты должен согласиться на нее — независимо от того, что я при этом чувствую.       — Но разве это не мой выбор, если я хочу, чтобы вся моя жизнь была посвящена тебе?       — Да, но…       — Здесь нет никаких «но».       — Конечно, есть! — почти рычит Эрвин, с громким стуком ставя бокал на стол и снова вздыхая. — Прости, — извиняется он за вспышку гнева, но Леви не отвечает, продолжает смотреть на него с этим «чем-то» в глазах. — Леви, — начинает он снова, на этот раз мягче, выуживая слова из своего трусливого мозга, — я не хочу, чтобы ты жертвовал собой, своими мечтами, надеждами, целями ради меня, — я хочу, чтобы мы были равны. Я знаю, что в прошлом сильно облажался, позволяя всему зависеть только от меня, никогда по-настоящему не интересуясь твоими проблемами. И я так, так, так сильно сожалею об этом.       — Ты не виноват, Эрвин, — говорит Леви через некоторое время, сглатывая. — Я тебе ничего не говорил. Это я хранил молчание.       — А я не спрашивал.       — Мои проблемы — это не твоя ответственность.       — Но тогда как ты можешь сделать мои — своей?       Леви молчит.       — Разве ты не чувствовал бы себя несчастным на моем месте? — продолжает Эрвин. — Если бы я молча страдал, а ты бы узнал, что все эти годы мне было больно и я нуждался в эмоциональной и ментальной поддержке, в то время как сам был озабочен только своими собственными проблемами и не желал замечать ничего другого?       Леви снова молчит.       — Эрвин, все в порядке, это…       — Это ненормально, Леви, — перебивает Смит. — Мне нужно, чтобы мы были равны, — повторяет он. — Ты не можешь бесконечно жертвовать своими силами и временем, а я не должен быть единственным, кто говорит о своих проблемах. Я хочу быть с тобой точно так же, как и ты хочешь быть рядом со мной. Но чтобы все получилось, нам обоим, ну, нужно поработать над этим.       Леви моргает. Он выглядит смущенным и взвинченным, и Эрвин задается вопросом, не сказал ли что-то не так, хотя впервые за долгое время чувствует уверенность в том, что говорит. В кои-то веки у него почти прояснилась голова.       — Ты имеешь в виду, — начинает Леви, — как друзья?       Эрвин фыркает.       — Ты знаешь так же хорошо, как и я, что мы не можем быть друзьями.       — О…       Леви ничего не понимает и выглядит как побитая собака. Черт.       — Нет, Леви, я имею в виду… — Эрвин в панике подыскивает нужные слова, которые снова так быстро ускользают от него. А потом он перестает их искать. — Ах, черт возьми! — восклицает Эрвин, забирая у Леви бокал с вином, чтобы поставить его на стол, прежде чем наклониться вперед. Одна его рука скользит по шее Леви, пальцы касаются коротких волос, прежде чем запутаться в более длинных прядях. На секунду он ловит взгляд Леви. Удивленный взгляд, его широко раскрытые глаза, когда они прижимаются губами друг к другу.       Тело Леви напряжено, но через секунду после того, как их губы соприкасаются, все это напряжение рассеивается, и кажется, что фигура Леви сдувается. Он тает, его руки тянутся обхватить лицо Эрвина, как будто опасаясь, что если он этого не сделает, Эрвин отстранится. Но это самое последнее, о чем Эрвин думает. Потому что… Потому что у него крыша поехала: он целует Леви, и Леви целует в ответ. Леви целует его! Они целуются.       Это не ненасытное, отчаянное сплетение языков и клацанье зубов, как показывают воссоединение парочек в фильмах. В этом нет ничего сексуального. Это чистая эмоция, выражаемая невинными движениями губ, прикасающимися друг к другу снова и снова. Обмен нескончаемыми поцелуями. Эрвин не может удержаться, чтобы не обхватить Леви другой рукой за талию, притягивая ближе. Леви позволяет ему, и это самое замечательное чувство в мире — наконец-то снова целовать этого мужчину, любовь всей его жизни; поступок, о котором Эрвин мечтал последние четыре года, из раза в раз представляя, каково это — держать Леви в своих объятиях, чувствовать прикосновение его кожи к своей, чувствовать губы Леви, прижатые к его рту, — и теперь он, наконец, чувствует. И это божественно.       Эрвин не знает, снится ли ему этот чудесный сон, но если да, то он не хочет просыпаться, не хочет, чтобы это заканчивалось, а потому его руки сжимаются на теле Леви, удерживая того на месте, не позволяя снова ускользнуть. В ответ руки Леви крепче обхватывают лицо Эрвина, жадно отвечая на поцелуй. Пока момент не рушится. Пока Леви внезапно не отстраняется. И когда Эрвин — слегка встревоженный — открывает глаза, он смотрит прямо на Леви, все еще так нежно обхватывающего ладонями его лицо. Аккерман смотрит на него серьезно, уязвимо.       — Значит… — тихо спрашивает он, — значит, мы не друзья?       — Ну, — бормочет Эрвин в ответ, волна нервозности пробегает по его венам, — я бы хотел, чтобы мы были… чем-то большим.       — Я тоже, — мгновенно соглашается Леви, снова прижимаясь губами к губам Эрвина, а затем отстраняясь. На этот раз его глаза немного расширяются. — Я имею в виду… Я не хочу ни к чему принуждать тебя, Эрвин, я уже говорил тебе, я готов быть… Таким, каким ты хочешь меня видеть, пока я могу оставаться частью твоего мира. И я сказал тебе: я не соглашусь на работу, если ты хочешь, чтобы я остался. Как… неважно.       Эрвин тихо посмеивается. Он ценит слова Леви, его намерения, но в то же время все снова зависит от него. И Эрвин не может этого допустить.       — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, в моем мире, — серьезно произносит он, кладя ладонь на колено Леви, и тот немедленно накрывает его руку своей. Оба мужчины открыто смотрят друг на друга, и Эрвин продолжает: — Как мой партнер, — и то, что эти слова делают с лицом Леви, мгновенно смягчающимся, просто поразительно. — Но я не буду просить тебя оставаться здесь и не пользоваться той возможностью, — добавляет он, даже если это не то, чего он хочет. Но Эрвин больше не может допустить, чтобы Леви снова жертвовал всем ради него. — Я уверен, что у нас все получится даже на расстоянии, если мы оба будем усердно работать, и я готов это сделать. А может быть, я тоже смогу найти работу в Мюнхене, кто знает. Или ты вернешься сюда на еще лучшую работу после? Ведь… Это все возможно, верно? Не идеально, конечно, но… Это может сработать, — Эрвин умалчивает, что покидать родной город, когда рядом друзья и отец, — возможно, последнее, чего он желает на данный момент, но…       Но он хочет, чтобы у них получилось. И для этого, как и сказала Пик, ему нужно покинуть свою зону комфорта. Он не может допустить, чтобы Леви все время был зациклен на неуверенности Смита; чтобы Эрвин, его тревога, его чувства и его беды значили для Леви больше, чем собственные.       Леви нежно улыбается.       — Звучит потрясающе, — соглашается он, и, если быть честным, часть Эрвина хочет вернуть свои слова о том, что он не против, чтобы Леви уезжал за сотни километров, назад. Но он этого не делает, а заставляет себя улыбнуться. — Я правда надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня за то, что я оставил тебя четыре года назад, — добавляет он.       — Часть меня уже это сделала, Леви, — честно признается Эрвин. — И я надеюсь, что однажды и ты тоже сможешь простить меня. Я бы хотел, чтобы мы поработали над нашими отношениями. Я много говорил об этом со своим психотерапевтом, и она предложила семейные консультации. Мне было интересно…       — Мой тоже так сделал! — перебивает Леви, фыркая. — Я считаю, это отличная идея. Если ты согласен?       — Абсолютно согласен, — отвечает Эрвин, — и если ты поедешь в Мюнхен, мы все равно сможем проводить эти сеансы онлайн и…       — Но я никуда не поеду.       От слов Леви в мозгу Эрвина происходит короткое замыкание, и он несколько секунд молчит с открытым ртом. Сердцебиение сильно учащается.       — Ты… нет?       — Нет. Я знаю, что это хорошая работа. Но с тобой я хочу быть больше. Прямо здесь, сейчас. И это не превозмогание ради кого-то — оно касается меня в такой же степени, как и тебя, Эрвин. Я люблю тебя. Я никогда не переставал тебя любить, и получить второй шанс — это самое важное в моей жизни. Да, конечно, иногда мне следует ставить собственное благополучие на первое место, это правда, но ты не остановишь меня от того, чтобы предпочесть тебя чему-либо другому. Ты всегда будешь моим приоритетом, и я не хочу это менять. Мой психотерапевт сказал, что это прекрасное решение, но до тех пор, пока я не забываю заботиться о своих потребностях. И это включает в себя разговор о моих проблемах с тобой, попытки найти решение вместе… А не трусливо прятаться и убегать, как в прошлый раз. Я стал лучше и все еще готов совершенствоваться для тебя и вместе с тобой.       Эрвин не может описать переполняющие его счастье и головокружение. Он чувствует себя легким, как перышко. Небольшой порыв ветра мог бы запросто сдуть его прочь, прямо на Леви. И он следует порыву — снова целует Аккермана, на этот раз обхватывая ладонями бледное лицо. Неужели это происходит на самом деле? Это реально.       — Леви, я…       — Давай я сделаю это быстро, — шепчет Леви во время их небольшого перерыва, прижимаясь губами к его губам. Эрвин наблюдает, как он встает и подходит к своей сумке, откуда достает листок бумаги, или, скорее, несколько скрепленных листов. «Должно быть, это контракт», — думает Эрвин. Его внимание привлекает очень знакомый логотип.       — Ты отказываешься от работы в BMW?! — восклицает он. Печально известный немецкий многонациональный производитель автомобилей класса люкс и мотоциклов, известный во всем мире…       — К черту BMW, — говорит Леви, бросая бумаги в огонь. — Я имею в виду, — добавляет он, — если хорошенько вдуматься: у BMW нацистское прошлое. Они захватили десятки еврейских предприятий и использовали десятки тысяч рабов-чернорабочих на своих фабриках во времена гитлеровского режима. Ты, как никто другой, должен это знать, — верно, Эрвин помешан на истории и знал это. Он ухмыляется.       — В этом ты прав.       — Ну и хрен с ними, — Леви пожимает плечами, и они оба наблюдают, как последняя бумажка превращается в пепел за считанные секунды.       — Да, — соглашается Эрвин, — пошли они к черту.       Они говорят о прошлом. О том, что было не так, а что получилось правильно. Пьют вино. Целуются. Держатся за руки. А потом беседуют вновь, но уже о будущем. Открыто. Не сдерживаясь, признавая собственные ошибки и соглашаясь скорее найти хорошего семейного психолога, чтобы вместе начать новую главу в жизни. Это сюрреалистично, и хотя Эрвин все еще немного побаивается снова сходиться с Леви, большая часть его «Я» — нет. Ведь именно радость и волнение перевешивают все остальные чувства.       И взаимное доверие.       Было четыре часа утра, когда Леви начал зевать, а Эрвин понял, что им нужно поспать.       — Мне пора домой, — сообщает Леви.       — Или, — немедленно добавляет Эрвин, его сердце учащенно бьется, — ты мог бы остаться. — Их глаза встречаются. — Я имею в виду, э-э, мой п-папа, он ведь всегда готовит комнату для гостей, понимаешь… Мне бы не хотелось, чтобы ты вызывал такси так поздно, да и дороги могут замерзнуть, ты ж никогда не знаешь наверняка, да? Кроме того, — тараторит он, набираясь смелости и вспоминая, что они только что договорились быть честными друг с другом, — я бы хотел, чтобы ты был здесь, когда я проснусь. Мы могли бы еще немного поговорить… за завтраком.       Леви улыбается.       — Я был бы очень рад.       Это странно — желать Леви спокойной ночи в холле родительского дома. Это что-то знакомое и новое одновременно. Особенно когда Эрвин наблюдает, как его парень исчезает в комнате для гостей, и знает, что он там, лежит в своей постели. А Эрвин не может уснуть. Он, черт возьми, не может уснуть, внезапно переполненный энергией, ошеломленный мыслью о том, что он снова с Леви, — и ощущая глубокое томление, от которого мурашки по коже.       — К черту все, — шепчет он в ночи, откидывая одеяло с силой убежденного и уверенного в себе мужчины, и направляется к двери, чтобы открыть… — Воу! — вздрагивает Эрвин, его сердце испуганно подпрыгивает в груди, когда он обнаруживает Леви, стоящего перед ним и поднявшем руку, судя по всему, желая постучать в дверь в спальню Эрвина, внезапно исчезнувшую. Они смотрят друг на друга, оба немного шокированные и удивленные. А потом смеются.       — Я думаю, мы…       — Иди сюда, — бормочет Эрвин, притягивая Леви в свои объятия, а затем в свою постель. И чувствовать, как Леви прижимается к нему под одеялом, уже согретый теплом его тела, как грудь Леви прижимается к спине Эрвина, когда он крепко обнимает его, как раньше, — самая чудесная вещь в мире. — Знаешь, я тоже тебя люблю, — наконец говорит Эрвин, подхватывая заявление Леви, сделанное несколько часов назад, и сжимает одну из его рук, обхвативших фигуру Смита, поднося ее ко рту, чтобы нежно поцеловать костяшки пальцев.       Леви молчит. А затем его объятия становятся крепче, пальцы глубже впиваются в кожу Эрвина, голова прижимается к его спине, между лопатками, колени упираются в нижнюю часть бедер. Затем Леви издает всхлип, от которого все его тело содрогается так сильно, что Эрвин вздрагивает, хватая Леви за запястья и крепко сжимая их, чтобы дать понять, что он рядом. Что Леви услышан и что он, Эрвин, с ним. Леви продолжает всхлипывать и вскоре плачет так громко, что его горячие слезы пропитывают ночную рубашку Эрвина.       — Все в порядке, Леви, — шепчет Эрвин, поглаживая пальцами бледные запястья, — выплесни все наружу, — ему не удается сказать больше, потому что он тоже чувствует, как сжимается горло, как слезы подкатывают к закрытым векам.       — Мне так жаль, — выдыхает Леви, — мне так жаль, Эрвин… Мне так, чертовски, чертовски жаль…       — Все в порядке, любимый… Это в прошлом… — Эрвин еще раз целует руку Леви. — Все в порядке… — затем, когда Леви начинает успокаиваться, он переворачивается, чтобы обнять его, следуя своему решению быть рядом, хоть раз утешить и не позволять себе быть тем, кого постоянно обнимают. — Я люблю тебя, — шепчет он, запечатлевая поцелуй на макушке Леви и еще крепче прижимая его к своему телу. — Я люблю тебя, и я всегда буду здесь ради тебя.       Леви шмыгает носом, обвивает руками Эрвина в ту секунду, когда тот оборачивается, прижимается лицом к его большой груди.       — Я никогда больше не покину тебя, клянусь, Эрвин, — выдыхает он. — Я обещаю, Эрвин. Я обещаю.       И Эрвин верит ему.