Судьба

      — Эрвин, Эрвин, пожалуйста, блядь, — продолжает лепетать Леви, хватая мужчину за обе руки, когда земля уходит из-под ног Эрвина и тот начинает шататься назад. Весь мир вокруг ходит ходуном, как будто Эрвин находится на корабельной палубе в разгар шторма, — пока его спина не упирается в холодную бетонную стену. И только тогда его взгляд каким-то образом смещается, и он смотрит на лицо Леви. На встревоженное, испуганное лицо Леви. Оно так близко. И почему…       Господи. Эрвин переспал с незнакомцем. Не с Леви, а с кем-то другим. С грубым, несносным незнакомцем, которого он даже не находил привлекательным. Чтобы отомстить Леви. И за что? За то, чего тот даже не делал.       Просто так.       Для еще большего количества душевных ран.       Пиздец.       — М-м-мне т-так ж-ж-ж-аль, — слышит Эрвин собственное бормотание. Его голос прерывистый и хриплый.       — Все в порядке, Эрвин, — шепчет Леви, его пальцы ласкают крепкие руки, и Эрвин не знает, хорошо это или плохо. — Не нужно извиняться, ты не сделал ничего плохого, я это заслужил. Пожалуйста. Я должен сожалеть. Конечно, ты мог бы подумать, что я спал с другими людьми.       — Н-н-но ты не…       — Но ведь я мог бы, все в порядке, — успокаивает Леви своим нежным, но дрожащим голосом. — Не злись на себя, злись на меня. Я здесь плохой парень, я бросил тебя безо всяких объяснений, и даже сейчас держу в неведении, хотя и не хочу этого. Я трус. Пожалуйста, сердись на меня, ты… ты не сделал ничего плохого. Пожалуйста…       Эрвин учащенно дышит, пытаясь наполнить легкие воздухом, но ему кажется, что кислород просто не доходит до него. Его голова кружится, сердце колотится.       Леви не спал с другими парнями. У Леви не было секса. А у Эрвина был. С Зиком. С хуй-пойми-с-кем. Но Леви бросил Эрвина. Так резко и внезапно. И… что… как…       Все это слишком запутанно, слишком болезненно. Просто слишком. Слишком много. Слишком много, слишком много, слишком много, слишком…       Эрвин медленно опускается на пол, его ноги понемногу подкашиваются, и пальцы Леви сжимаются в его руках, когда тот пытается удержать Эрвина, тоже медленно дрейфуя к бетону.       — Дыши, Эрвин, — напоминает ему Леви дрожащим голосом. — Дыши.       И Эрвин пытается дышать, правда. Но он не может. Он не может, он…       — Что тут происходит?! — слышит он знакомый голос, раздавшийся где-то поблизости. Это голос Майка. Эрвин пытается дышать, но это так трудно, а кислород, кажется, вообще отравлен. Его грудь начинает болеть, у него кружится голова, пальцы Леви на руках сжимаются все сильнее, и когда Эрвин смотрит на лицо своего бывшего парня, который ни с кем не спал, холодная дрожь пробегает по спине. Потому что лицо Леви искажается от гнева — Аккерман обращает внимание на Майка. Который подходит ближе, топает громче, повторяя слова. — Что здесь происходит, Леви?! — кричит он снова. — Отойди от него, подонок!       Эрвин вздрагивает, когда буквально через секунду Леви вскакивает, как испуганный кот — но нет, Леви злится. Майк бросается вперед, двигаясь к Эрвину с намереньем поддержать и помочь, как он всегда делает, когда его лучший друг ломается, но Леви тут же кладет руки на широкую грудь Майка и сильным толчком отталкивает в сторону, подальше от Эрвина. Тот отшатывается назад с широко раскрытыми глазами и сведенными в гневе бровями.       — Отойди! — предупреждающе выкрикивает Аккерман. — Уходи, Майк!       — Кусок дерьма! — ругается тот. У Эрвина пересыхает и сдавливает горло, а грудь болит еще сильнее, когда между ними завязывается словесная перепалка.       — Ты сегодня сказал и сделал достаточно, Майк! Не прикасайся к нему, черт возьми, прямо сейчас! — шипит Леви.       — Он в таком состоянии из-за тебя, из-за тебя! — Майк наносит ответный удар. — Ты сделал достаточно, Леви, ты! И меня это достало! Почему ты пытаешься силой вернуться в жизнь Эрвина?! Почему ты просто не держался подальше?!       — Это не твое дело! Я ценю, что ты был все это время рядом с Эрвином, больше, чем ты можешь, блядь, представить. Но знай свои границы и не используй его для своей личной вендетты против меня. Потому что я уверен, что это была твоя идея — когда ты знал, что он никогда бы не занялся сексом с незнакомцем, потому что это его задевает из-за того, что случилось, когда вам обоим было по семнадцать! О чем ты думал?! Почему тебе нужно было выкрикивать это мне в лицо, в лицо Эрвину, в лицо всем?!       Эрвин дрожит, вспоминая то время, когда он впервые оказался в постели с незнакомцем — тот делал с ним не самые приятные вещи, и вдобавок ко всему после совместной ночи ни разу не заговорил. Это заставило Эрвина чувствовать себя беспомощным, использованным и униженным — и эти же чувства он пытался подавить после встречи с Зиком. Но тогда он был еще глупым ребенком, а сейчас…       — Ты больше не имеешь никакого права говорить об Эрвине и его потребностях, карлик! — рычит Майк, находясь в опасной близости от Леви. Они стоят лицом к лицу, свирепо глядя в глаза, руки каждого сжаты в кулаки до побелевших костяшек. — Ты ушел от него и оставил в подвешенном состоянии, и ты знал, что это произойдет! Так что не приставай ко мне со своими нравоучениями!       Словесная перепалка продолжается, но Эрвин больше не может следить за ней, до него доходят лишь некоторые фрагменты. Уродливые обрывки враз. Оскорбления за оскорблениями, слова презрения, угрозы и…       Он не может этого вынести.       Он не знает, откуда берется сила, заставляющая его вскочить на обе ноги и закричать так громко, как только способно его сжимающееся горло.       — Заткнулись на хуй! Оба!!!       Оба мужчины немедленно замолкают и с явным беспокойством смотрят на него, пока горячие слезы катятся по щекам Эрвина. Когда в его многострадальной голове мелькают образы того, какими были отношения Леви и Майка раньше — как они вместе пили пиво и отпускали дурацкие шутки, — это разрывает Эрвину сердце. Как и всё остальное сегодня.       Всё.       У него кружится голова и…       Ему нужно уйти. Он не может справиться с этим прямо сейчас. С Леви. С Майком.       С самим собой.       Он разворачивается, его трясущиеся ноги пытаются унести его прочь, но он так слаб, у него так кружится голова… Он взволнован, дрожит и…       — Я держу тебя, — говорит Моблит, внезапно появляясь прямо рядом с Эрвином, обнимая его одной рукой за талию, а другой за плечи для поддержки, не забыв перед этим накинуть на него пальто. Позади Эрвин слышит, как Ханджи и Нанаба приглушенно ругают Леви и Майка, снова и снова твердя им твердое «нет», — видимо, они оба пытаются последовать за Эрвином. — Все в порядке, — шепчет Моблит.       Ни хрена не в порядке. Дальнейшие события — просто размытое пятно. Как Моблит ведет Эрвина в такси, как он провожает его к отцу, в безопасное место, как он желает Деклану Смиту спокойной ночи и как отец укладывает Эрвина спать, пока сам Эрвин… плачет. Так, что уже не остается слез. И когда это происходит, когда чувство печали и гнева проходит, остается лишь ужасная пустота.       Эрвин чувствует себя тревожно, мертвым внутри. Его внутренний голос вопит, чтобы он сделал хоть что-нибудь, черт возьми, но Эрвин не слышит ничего, будто резко выключил звук телевизора. Будто непроизвольно нажал на кнопку паузы. Будто батарея разряжена, а сил включить питание у него уже нет.       Следующие дни тоже сливаются воедино, и Эрвин даже не понимает, что проходит целая неделя. Неделя, в течение которой он просто лежит в постели, крутя и сжимая в руках пушистую подушку, утыкаясь в нее лицом, когда ему нужно поплакать. Когда ему нужно защититься от темного монстра, притаившегося в комнате. Нависающего над ним, как хищник над своей добычей. Как существо из ночного кошмара.       Отец заботится о нем. Готовит еду, следит за тем, чтобы его больничный был оформлен и передан начальству. Готовит для него ванны. Убирает его комнату. Эрвин чувствует себя бесполезным, и часть его кричит, чтобы он помог отцу хотя бы постирать.       Но он не может.       Майк звонит ему в течение недели. Десять раз. Эрвин слушает длинное голосовое сообщение всего через день после катастрофы, в котором Майк искренне извиняется за то, что испортил вечер и спровоцировал Леви.       «Мне следовало держать рот на замке. С самого начала это было не мое дело, и я глубоко сожалею об этом, — говорит он с явной грустью в голосе. — Я идиот. Мне так жаль, что я причинил тебе боль. Пожалуйста, Винни. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне. Хорошо?»       Леви не звонит. Он пишет сообщения. Непрерывно.       «Ты в порядке?»       «Тебе что-нибудь нужно?»       «Пожалуйста, дай мне знать, если я могу что-нибудь для тебя сделать».       И, наконец: «Эрвин… с тобой все в порядке?» На что Эрвин отвечает простым «нет».       Потому что с ним не все в порядке. Потому что…       Нет.       Он не хочет думать об этом сейчас. Не хочет встречаться лицом к лицу с этим монстром. Эрвин зарывается под одеяло, под подушки, слушает аудиокниги, чтобы хоть чем-то занять голову. Он не может… он не может справиться с этим прямо сейчас. Нет.       — Винни, — говорит отец за ужином. Его голос спокоен, полон заботы и взгляд теплеет, стоит Эрвину поднять на него глаза, — тебе нужно сходить к своему психотерапевту.       Эрвин злится, ведь ему кажется, что отец сыт по горло заботой о нем, будто Деклан Смит говорит Эрвину, что он должен заняться своими проблемами где-то в другом месте. Но буквально через секунду Эрвин понимает, насколько глупы и несправедливы по отношению к отцу его мысли и что это совсем не так. Но тот прав: ему нужно увидеться с Пик.       Он не хочет, но должен.       Точно так же, как он не хочет смотреть сообщения Леви, но чувствует себя обязанным их прочитать.       Они немного изменились: Леви больше не задает никаких вопросов. Он не пытается выяснить, как дела у Эрвина. Он не требует от Эрвина ответа. Он просто придерживается их рутины поддерживать связь по крайней мере три раза в день, даже односторонне, желая Эрвину доброго утра, рассказывая ему о своих сумасшедших снах, если таковые были. Он пишет Эрвину в обед, показывая ему фотографии еды, каждый день пробует новое место и дает что-то вроде оценки или обзора. В типичной для Леви, слегка циничной манере, что даже заставляет Эрвина весело усмехнуться. Леви продолжает присылать фотографии и видео со своим котом. Он пишет по вечерам, всегда стараясь пожелать Эрвину спокойной ночи. А на следующий день начинает все сначала.       И хотя это дает Эрвину чувство безопасности, ощущение стабильности (а стабильность — это хорошо), оно причиняет боль. Потому что…       Эрвин знает, что не может вечно оставаться в постели. Даже если это именно то, что ему сейчас хочется сделать. Это сводит его с ума. Он чувствует себя… разорванным. Он чувствует… так много, блядь, всего.       В конце концов он начинает работать удаленно после первого же сеанса с Пик, которая поощряет его потихоньку выходить в свет и делать небольшие шаги.       — Я всегда могу выписать тебе больничный лист, если работа кажется слишком утомительной, — успокаивает она его, и Эрвин благодарен. А еще он благодарен отцу, который позволяет ему остаться и использовать свой кабинет для работы, ведь… Эрвин не может сейчас быть один, не хочет оставаться наедине со своими мыслями и чувствами. Ему нужен отец, с которым он может поговорить, с которым может посмотреть фильм или просто почитать бок о бок. У него есть какая-то успокаивающая аура, и Эрвин чувствует себя с ним в безопасности, несмотря ни на что.       Леви продолжает писать. Даже по прошествии четырех недель он пишет по крайней мере три раза в день. И однажды вечером, когда Эрвин проводит тренинг по релаксации с помощью подкаста, рекомендованным Пик, Леви пишет: «Если это тебя беспокоит, пожалуйста, скажи мне, и я перестану тебе писать». Эрвин не отвечает. Потому что…       Леви начинает присылать Эрвину забавные видеоролики из TikTok. Он посылает ему песни, которые, как он знал, Эрвину могут понравиться — и они и правда нравятся. Он присылает больше фотографий Шницеля, информируя Эрвина о том, как тренирует кота играть в догонялки. Это весело — Шницель понятия не имеет, что происходит, а просто хочет, чтобы его накормили и погладили.       Эрвин разговаривает с Майком, продолжает чаще посещать психотерапевт, и наконец больше не чувствует себя мертвым внутри и не разражается слезами и соплями, стоит кому-то упомянуть Леви. Наконец, он спокоен, в какой-то степени стабилен, и Пик чувствует это. Поэтому в четверг днем они снова говорят о нем.       О Леви.       В ходе этого разговора Пик внезапно задает вопрос. Невинный, простой вопрос.       — Почему тебя так беспокоит мысль о том, что у Леви не было секса ни с кем другим?       Этот невинный вопрос звучит так, как будто кто-то швырнул в Эрвина огромный валун. Он пробивает его кожу насквозь, ломает кости, раздавливает внутренние органы. Рушит стену, которую Эрвин возвел вокруг себя, и все внутренние голоса, чудным образом игнорируемые последние недели, становятся понятными. Кто-то снова нажимает кнопку воспроизведения. Кто-то включает мысли Эрвина. Освобождает его рассуждения. Эрвин сталкивается с монстром, знакомым ему с самого начала. Монстром, которого он наконец должен признать.       Чудовище, известное как уродливая правда.       И эта уродливая правда, которую тот не мог принять до сих пор, такова: Эрвин не единственная жертва. Так же, как и Леви, он является виновником всего этого беспорядка. Их беспорядка. Потому что в том, что произошло между ними четыре года назад, нельзя винить только Леви.       Да, поступок Леви был ужасен — но и Эрвин оказался не лучше…       Он его не слушал.       Он ничего не замечал.       А должен был.       Леви был его парнем пять лет. Эрвин хотел жениться на этом человеке. Он утверждал, что знает его вдоль и поперек. И даже не понимал, как сильно Леви страдает? Все это время, все эти годы, пока Леви заботился об Эрвине и о его психическом здоровье, Эрвин не видел, насколько плохо сам Леви себя чувствует. И теперь все, о чем Эрвин может думать — это то, что Леви сказал ему за пределами того бара — он верил, что никогда больше не влюбится после Эрвина. И каждый раз, когда Эрвин думает об этом, приходит к сокрушительному выводу, к уродливой правде: он был не единственным, кто страдал в течение четырех лет, ведь Леви прошел через точно такой же ад. Из-за его психических проблем — но и из-за Эрвина тоже. Потому что Смит не слушал. Он не помог. Он не понимал, насколько ухудшалось душевное здоровье Леви на протяжении их отношений, насколько все было плохо, когда они встретились. Даже несмотря на то, что Леви был прямо рядом с ним. На протяжении стольких лет. Эрвин просто не обращал на это должного внимания.       Пик говорит, что он не должен винить себя.       — Это не твоя работа и не твоя ответственность — заботиться о чьих-либо психических проблемах, кроме собственных, — говорит она. — Но, возможно, теперь ты сможешь лучше понять все это дело. Может быть, теперь, когда ты больше не считаешь себя единственной жертвой, как ты только что сказал, ты можешь больше сочувствовать Леви? Я знаю, ты сказал, что понял Леви, когда он объяснил свое решение, или, скорее, причину ухода из твоей жизни четыре года назад, но так ли это на самом деле?       Эрвин этого не сделал.       Не полностью.       Эрвин очень сильно и долго плачет, когда приходит к отцу после сеанса и рассказывает об этом. Раскрывает свои выводы. Разоблачает уродливую правду.       — Как будто… я никогда по-настоящему не спрашивал его, все ли с ним в порядке, — всхлипывает Эрвин. — Типа правда. Даже несмотря на то, что я знал о его прошлом. И ведь я мог понять, что он не справится со всеми этими потерями, не обратившись к профессионалу. Я просто принимал это как должное. Типа, я думал, что он в порядке, сильный парень, на которого не влияет подобная хрень. Но я должен был копнуть глубже. Мне следовало подумать об этом немного больше… А вместо этого я воспринимал Леви как должное, только и всего. Я воспринимал Леви как должное и всегда ставил во главу угла свои собственные потребности, и считал само собой разумеющимся, что он тоже это делал.       Отец все понимает.       — Это очень по-взрослому — признавать собственные ошибки, — говорит он. И добавляет то, чего Эрвин боялся услышать, похлопывая его по плечу. — Теперь все зависит от тебя. Исправятся ли ваши отношения с Леви. Если это то, чего ты хочешь, Винни.       — Но я все еще так зол и обижен, и… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять ему после того, что он сделал. Хотя теперь я понимаю, что произошло. И что… и что я тоже виноват.       Отец вздыхает, одаривая сына слабой улыбкой.       — Винни, как ты думаешь, а Леви сможет также легко доверять тебе? — спрашивает он. — Зная о всех выводах, что ты сделал о нем, несмотря на то, что ты знал его лучше всех? Послушай, я никоим образом не защищаю его, я просто… говорю…       Эрвин снова всхлипывает. Потому что отец прав. Потому что Эрвин знал Леви. Он знал, что Леви был верным, очень преданным. Он уничтожит мир, если Эрвин попросит его об этом. Вся жизнь Леви в основном вращалась вокруг Эрвина. Он глубоко любил его. И все же Эрвин осудил его как самого большого, бессердечного ублюдка на Земле. Эрвин был убежден, что Леви проводил лучшее время в своей жизни, пока сам Эрвин страдал. Эрвин с самого начала сомневался в чувствах Леви к нему, задаваясь вопросом, любил ли Аккерман его когда-нибудь по-настоящему.       Ему следовало бы знать лучше.       Он мог бы сделать больше.       Эрвин слишком быстро сдался. Если бы он захотел, то каким-то образом получил бы его новый адрес. Он не тупой. Но… вместо этого он надумал невесть что. Охотно принял собственную версию произошедшего, обвиняя и демонизируя Леви.       Потому что он был и остается эгоцентричным идиотом.       Эрвин встречается с Майком, сразу открываясь ему. И часть его даже удивлена, что его лучший друг действительно все понимает. Что он начинает сопереживать не только Эрвину, но и Леви в конце их очень долгого разговора.       — Черт, — произносит Майк, вздыхая, — как же все сложно.       — А разве разговоры о чувствах бывают простыми? — подмечает отец, ставя на стол тарелку с самодельным печеньем.       — Ты все еще любишь его? — спрашивает Майк, когда они проваливаются в легкую пищевую кому на диване под старые эпизоды «Друзей», а все печенье съедено.       Эрвин не колеблется.       — Да. Очень сильно.       — Но?       И на этот раз Эрвин молчит.       Несколько дней спустя, когда Эрвин снова лежит в постели, уставившись в потолок и стараясь разобраться в суматохе и тех глубоких эмоциях, о которых упоминал отец, пытается понять, что ему делать, время от времени срываясь, Леви внезапно посылает ему фотографию. Это селфи — селфи, которое он сделал вместе с Майком всего несколько минут назад.       «У нас был очень долгий разговор. Но все прошло хорошо. Теперь мы пьем пиво. Майк передает привет».       Сердце Эрвина начинает биться чаще.       Несколько часов спустя он разговаривает с Майком, и его лучший друг еще раз извиняется за инцидент в баре. За то, что разозлил Эрвина и попытался настроить его против Леви. За то, что подбил его на ту связь на одну ночь.       — Я хотел защитить тебя, потому что лично видел, как сильно ты страдал, когда он бросил тебя, — сказал Майк, — но я знаю, что не в том положении, чтобы принимать решения за тебя, особенно после всех моих разговоров с Наной и Моблитом. И после собственных размышлений. После разговора с Леви тоже. Итак, э-э, я думаю, что пытаюсь здесь сказать, что я поддержу любое твое решение. Если Леви останется в твоей жизни, я приму это. Если ты хочешь, чтобы он убрался, я надеру ему задницу. Все в порядке, брат? Я больше не буду вмешиваться.       В ту ночь Эрвин снова начинает переписываться с Леви, и они полностью возвращаются к обычной переписке. И пока они говорят о салатах и выпечке рождественского печенья в преддверии праздника, Эрвин знает, что на самом деле они должны обсуждать другие вопросы. Он должен сказать Леви, что…       Что он сожалеет.       Но у него пока не хватает смелости.       Ведь он трус, не уверенный в себе и в окружающих. Несмотря на это, он должен переступить через себя.       Потому что…       Потому что он любит Леви.       Но это именно то, что его так сильно пугает! И иногда… иногда любви недостаточно, чтобы все получилось. Неважно, что говорят об этом романтические фильмы и книги.       Наконец, температура воздуха падает ниже нуля. Приближается Рождество, и Эрвин, все еще живущий в доме отца, с нетерпением ждет возможности провести каникулы с ним. Хотя у того несколько другие планы.       — Может, пригласишь своих друзей к нам на Рождество? — предлагает отец. — Я бы хотел, чтобы дом снова наполнился жизнью.       — Ты уверен в этом? — спрашивает Эрвин, и тот отвечает широкой улыбкой и кивком.       — Я скучаю по дому, полному людей. Это напоминает мне времена, когда ты был маленьким, а твоя мама была жива.       Эрвин приглашает всех желающих. Ханджи, Моблита, Майка и Нанабу, которые принимают приглашения более чем с радостью. А потом, весь остаток дня, Эрвин размышляет, стоит ли пригласить и Леви.       Он думает об этом во время обеда. Он думает об этом во время рождественских покупок, когда они с отцом затариваются продуктами для вечеринки. И видя, как тот светится от счастья, Эрвин сам заражается весельем, чувствуя благодарность за то, что у него такой папа, как Деклан. Он думает о том, чтобы пригласить Леви, пока готовит печенье. Пока они с отцом выпивают немного глинтвейна, купленного на местной винодельне, слушая рождественские песни по радио.       — Знаешь, действительно приятно снова видеть твою улыбку, — признается отец, когда они украшают печенье. — Мне было больно смотреть, как ты страдаешь, сынок. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, понимаешь?       — Я знаю.       Эрвин обнимает отца, чувствуя себя так хорошо. Но…       Но.       — Думаешь, мне стоит пригласить Леви? — слышит он свой вопрос, когда они вместе убирают посуду.       Деклан вздыхает.       — Это полностью зависит от тебя, Эрвин. Я совершенно не против того, чтобы он был здесь. Но только если ты хочешь.       — Это его день рождения.       — Я помню, сынок.       Уже почти полночь, когда Эрвин лежит в постели, уставившись в телефон, прокручивая ленту новостей, просматривая сделанные им фотографии выпечки печенья. Наконец, он отправляет одну — самую лучшую — Леви, который еще пару часов назад пожелал им удачи и веселья во время сеанса выпечки.       «Выглядят потрясающе, — тут же отвечает Леви. — Держу пари, на вкус они также хороши!»       «Я съел так много, что у меня разболелся живот», — признается Эрвин и ухмыляется, когда Леви посылает ему полный ряд смайликов в виде желтых рожиц со смехом сквозь слезы.       «Я где-то слышал, что травяной чай может помочь. И грелка. У твоего отца их было штук пять».       Сердце Эрвина замирает, что-то растекается в его груди. Это тепло. От ностальгии. Когда они с Леви были вместе, они довольно часто навещали отца, оставались на ночь, и Леви был для того как второй сын. Так что, конечно, он помнит, сколько в доме грелок и множество других тривиальных вещей.       «Будешь что-то печь в этом году?» — спрашивает Эрвин.       «Только кошачьи печеньки для Шницеля. С тунцом и прочей хренью».       «Вкуснятина».       «Да, тебе бы они, наверное, понравились. Ты ешь вообще все что угодно».       «Вообще я читал, что сейчас корм для домашних животных даже лучше, чем консервы для людей».       «Ага, и стоят столько же. Или даже больше».       «Ну, котики — королевские особы😊».       «И не говори», — соглашается Леви и отправляет Эрвину фотографию Шницеля в золотистой пластмассовой короне, усеянной блестками. Это заставляет Эрвина рассмеяться и подумать над словами отца.       Я очень хочу, чтобы ты был счастлив.       И Эрвин счастлив. Прямо сейчас, вот так переписываясь с Леви. Не только потому, что это кажется знакомым и вызывает ностальгию. Но и потому, что это приятно. И…       И потому, что он все еще влюблен в этого человека.       Это сложно, их история ужасно запутана, и, возможно, хэппи-энда не будет вовсе, потому что иногда любви просто недостаточно, мысленно повторяет себе Эрвин, и между ними произошло слишком много тяжелого. Он спрашивает себя, смогут ли они когда-нибудь построить мост через ту пропасть между ними. Но…       «Что планируешь делать в свой день рождения?» — спрашивает Эрвин.       «Марафонить "Властелина колец"».       «С друзьями?» — сердцебиение Эрвина немного учащается, нервозность добавляется к этой очень странной эмоциональной смеси сегодняшнего вечера. Он знает, что у Леви есть только Оньянкопон. Но, может быть… Может быть, он нашел парочку знакомых, наконец-то начал больше общаться с людьми на работе и…       «Если можно называть Шницеля моим другом, тогда да».       Эрвин делает глубокий вдох.       «Хочешь приехать к моему отцу? У нас рождественская вечеринка. Майк, Нана, Ханджи и Моблит тоже придут».       В течение нескольких секунд ничего не происходит и разочарование начинает просачиваться в жизнь Эрвина, распространяясь по венам как ядовитая инъекция. Но затем внезапно он видит появляющиеся три точки, указывающие на то, что Леви печатает. Эрвин задерживает дыхание.       «Ты уверен, что хочешь, чтобы я был там? — спрашивает Леви. — Пожалуйста, не жалей меня из-за того, что я буду один в свой день рождения. Я к этому привык. Все в порядке. Не чувствуй себя обязанным приглашать меня. Ладно? Пожалуйста, делай только то, что лучше для твоего благополучия, Эрвин».       Это как удар ножом в сердце. Леви… Леви снова ставит Эрвина на первое место.       «Я хочу, чтобы ты был с нами, — пишет Эрвин. — Пожалуйста, приходи».       Потому что им нужно поговорить. Независимо от результата. Им нужно выложить все карты на стол.       Эрвин должен это сделать.       Наконец, Леви отвечает: «Хорошо». И через мгновенье: «Спасибо».       Канун Рождества — восхитительная пора. Отец и Эрвин украшают рождественскую елку утром, вкусно завтракают, совершают долгую прогулку по лесу, наслаждаются бокалом глинтвейна в старом ресторане на опушке леса. Вечером они снова хорошо едят и даже ходят в церковь, хотя сами не верующие — мать Эрвина когда-то была такой. Смиты признают, что в Рождество им нравится атмосфера, толпы счастливых людей в праздничной одежде, вместе поющие рождественские гимны. Нравится, как дети бегают вокруг, до ужаса счастливые, ведь месса проходит аж в десять часов вечера. Нравится, что большинство взрослых уже перебрали гоголь-моголя и глинтвейна, а их носы и щеки покраснели. Как и у Эрвина с отцом.       Эрвина завораживает аромат благовоний, который пробуждает воспоминания о том, как мама держала его за руку во время мессы. А когда они возвращаются домой, то выпивают еще бокал крепкого вина, разглядывая старые семейные фотографии, вызывающие только радость. Потом они ложатся спать, и Эрвин рад, что немного выпил — это облегчает засыпание, и он физически не может думать о завтрашнем дне.       Однако он просыпается с небольшой головной болью, и когда смотрит на время, видит, что электронные часы показывают полдень.       — Черт! — ругается Эрвин, выпрыгивая из кровати.       Отец уже хлопочет на кухне. Готовится огромный гусь, ему нужно будет посидеть в духовке еще несколько часов. Сделав себе кофе, Эрвин хватает фартук и начинает помогать отцу, с ухмылкой предлагающему аспирин.       Эрвин быстро режет палец во время приготовления рождественского ужина, и отец уходит за пластырем.       — Ты нервничаешь, — подытоживает он, наматывая пластырь на палец сына.       — Ни хрена себе, Шерлок.       Отец хихикает.       — Тебе не нужно нервничать. Все будет хорошо.       — А будет ли? — бормочет Эрвин, вздыхая.       — Винни, — отвечает отец, — тебе не обязательно все время разговаривать с Леви, ты же знаешь. Вы можете просто вдвоем наслаждаться вечером. Хорошо поешьте, выпейте, отдохните. А потом сядьте за стол переговоров после праздников.       Отец прав. Или не совсем. Потому что…       Монстр пожирает Эрвина изнутри. Ему нужно поговорить с Леви. Он должен сказать, что ему жаль. Ему нужно поговорить с ним о том… что будет дальше. Чего хочет Леви, чего хочет Эрвин. Только вот проблема сейчас заключается в том, что…       Эрвин даже не знает, чего хочет. И у него есть всего несколько часов, чтобы разобраться в этом — гости придут в шесть, и Эрвин знает, что не сможет отложить их разговор. Это произойдет сегодня вечером. Это должно произойти. Иначе он сойдет с ума. Хотя он уже сходит. Вот почему Эрвин все испортил, снова порезался, разбил тарелку, чуть не поджег рождественские украшения. Пока отец в конце концов не вышвырнул сына из кухни и не заставил пойти принять расслабляющую ванну с пеной.       Руки трясутся, пока Эрвин надевает черные джинсовые брюки и рубашку бордового цвета с черным галстуком, зачесывает назад светлые волосы. Он выглядит прекрасно, но чувствует себя неважно. И каждый раз, когда кто-то звонит в дверной звонок, у него случается сердечный приступ.       Майк и Нанаба прибывают первыми. Затем приходят Ханджи и Моблит. И это очень приятно — видеть их, когда дом полон радостных голосов, горят свечи, на заднем фоне играет приятная рождественская музыка, звенят бокалы, смех эхом разносится по коридору. Когда все общаются и разговаривают с Эрвином и его отцом только о приятных вещах.       И тут, в последний раз, раздается звонок в дверь.       — Я… я открою, — бормочет Эрвин, отставляя свой бокал с шампанским на стол. Отец ободряюще улыбается ему, прежде чем Эрвин выходит и направляется к главной входной двери. Открыв ее, Эрвин подавляет разочарованный вздох и в то же время испытывает странное облегчение — там стоит не Леви. Это соседка отца, Петра. Пожилая дама, которую Эрвин знает, кажется, всю свою жизнь. Она вручает ему коробку самодельного печенья в качестве рождественского подарка, вовлекая в небольшую светскую беседу и еще раз одаривает Эрвина комплиментом за красивый внешний вид, желает их семье всего наилучшего. И в то время как Петра продолжает говорить о своих внуках, отказываясь заходить внутрь (она не хочет нарушать их шумное празднование), кто-то спускается по маленькой мощеной дорожке к дому Смитов. Взгляд Эрвина непроизвольно останавливается на человеке, и сердце начинает биться так быстро и громко, что полностью заглушает слова милой леди.       Потому что там Леви.