Церемония

      Энканто — удивительное, волшебное место, окруженное непроходимыми горами и весьма трагичной предысторией. Это было первым, что узнавал каждый юный житель деревни. Второе, что ему рассказали касалось семьи, стоящей в главе этой закрытой общины.       Буквально каждый знал семью Мадригаль поимённо. Каждый знал, к кому конкретно обращаться с той или иной проблемой. Каждый знал, что он защищён: почти все дары семьи были направлены на защиту и сохранение Энканто и каждого её жителя. И Антонио ждал с замиранием сердца тот день, когда ему откроется дверь.       Но мальчик боялся. Боялся того, что случилось десять лет назад с его кузиной. Да, Мира всегда была весела, активна и оптимистична, но только Антонио знал, что творится за дверью детской. И, как бы он не любил Мирабель, не восхищался её упорством и жизнерадостностью, не хотел повторения её судьбы. Юный Мадригаль видел, каким чёрным пятном легла прошлая неудавшаяся церемония на репутацию всей семьи, особенно в глазах бабушки. Антонио понимал, какая ответственность легла на его плечи: совсем ещё юные и хрупкие, не готовые нести такой груз.       И он прятался от всех: от семьи, горожан, предстоящего праздника и собственного страха под кроватью, в то время как снаружи к шла подготовка к церемонии. Антонио так по-детски считал, что сможет избежать всех трудностей жизни, остаться навсегда таким, каким он есть сейчас. Он не хотел выходить, не желал слушать театральные наставления бабушки, видеть, как мама волнуется, гоняя по помещениями грозы, да и знал: выйдет, — с ним сразу начнут носиться, успокаивая и готовя к, казалось, решающему событию в его жизни. Им самим бы надо было сначала прийти в себя.       Но на самом деле, Антонио не был готов признать, что есть шанс того, что дверь ему не поддастся. От одной только мысли об этом плечи начинали сжиматься, а нижняя губа — предательски дрожать. Шмыгая носом, он лёг на бок, поджав под себя колени, как вдруг услышал скрип открывающейся двери. Антонио и не надо было смотреть, он и так знал, кто это был.       Мира всегда каким-то магическим образом знала, как его успокоить. Что сказать, чтобы поднять настроение, воодушевить и развеселить. Антонио не понимал как она это делала, но не мог не признать — делала весьма успешно. И тут снова выманила его самодельный плюшевой игрушкой, а после залезла под кровать. Он смотрел на кузину, слушая её внимательно-внимательно, а после обнимая, желая остаться в этих объятиях до конца своей жизни. Здесь, под этой кроватью, в объятиях Миры было спокойно, безопасно и комфортно, а за пределами комнаты — опасно и нервозно. Но надо было выходить — об этом уже даже намекала, причём весьма красноречиво, сама Касита.       Мирабель сразу куда-то пропала, скорее всего ушла в зрительный зал, а Антонио забрали родители. Мама стояла, волновалась, гоняя вокруг своей головы тучи. Она выглядела, словно само Солнце, такое тёплое и животворящее, и в упор этого не замечала. Рядом стояла Долорес — привычно спокойная и внимательная, следила за ситуацией снаружи, а с другой стороны от них были папа и брат.       — Каким взрослым стал, — начала Пеппа, прикладывая руку к груди. — Иди обниму тебя.       Она наклонилась к сыну, совсем не видя собирающихся над головой туч. Тут сразу подскочил Феликс и, отгоняя от неё грозы, торопливо произнёс:       — Ну, mi amor, ты же его намочишь, — и незаметно переплёл свои пальцы с её. Пеппа улыбнулась, так и смотря на сына.       Тут уже подошёл Камилло. Антонио находил его дар самым занимательным — какое счастье, наверное, перевоплощаться в любого человека, менять свое тело, как только захочешь. Да и брат не жаловался, продолжая поддерживать образ отзывчивого  проказника, весёлого и доброго. И тут он решил не вылезать из своего образа: перевоплотился в отца и, театрально скопировав его движения и манеру говорить, принялся пародировать его.       — Я так не говорю! — Феликс оттащил сына от Антонио, также театрально возмущаясь. Они оба играли — Антонио это видел и улыбался, подхватывая общую непринуждённую атмосферу. Ах, если бы такая же была и на улице.       — Бабушка говорит: «Пора», — произнесла Долорес, прислушиваясь к происходящему на внутреннем дворике виллы.       И они ушли, а после, спустя короткую речь Абуэллы, Антонио вышел на дорожку. Все смотрел на светящуюся дверь — такую нужную и недосягаемую.       Конечно, как любой ребёнок он хотел дар, но как член семьи Мадригаль, понимал, какая эта ответственность, какой груз. Видел, как Луиза ежедневно тратит свои силы, впустую перетаскивая ослов только потому, что неумелый пастух не смог перевести их самостоятельно. Как помогает городу, не желая признавать, что ей, как и всем — сложно и трудно. Понимал, что Изабелле, скорее всего, не просто поддерживать образ идеальной девушки, — волшебной и цветочной, такой, которой, наверное, хотели стать все. Но лишь Антонио видел, как бабушка отчитала её за какую-то мелочь, не давая даже спокойно дышать.       Он слишком задумался, ушёл в себя засмотревшись на членов семьи. Вздохнув, Антонио попытался взглядом найти Мирабель и таки нашёл — за кулисами. Даже сейчас она стояла не со всеми: не с родителями или сёстрами, а отдельно от всех. Будто она не часть семьи, а заезжий пришелец, который скоро должен был исчезнуть. И из дома, и из памятной стены в центре города. Антонио не мог нет, не мог смотреть на любимую кузину, ровно также, как и не мог пройти этот путь один.       Он знал: только Мира его понимала, только она знала, как ему было сложно.       — Ты нужна мне, — Антонио протянул руку, посмотрев на кузину. Всё вокруг замерли. Мира же удивлённо смотрела на него.       — Не положено же, — прошептала она в ответ, мотнув угольными кудрями.       — Пожалуйста.       И Мира, поджав губы, сделала шаг вперёд — на свет — и, взяв руку брата, неуверенно пошла вперёд, ведя его за собой. Антонио почти прятался за ней, боясь смотреть по сторонам: один лишь взгляд на бабушку в самом начале пути заставил его посмотреть в пол. Абуэлла смотрела укоризненно, явно не одобряя его решение идти в сопровождении сестры.       И вскоре лестница была преодолена. Больше он не мог держать кузину за руку — ей пришлось встать рядом с родителями. Но Антонио чувствовал её взгляд на себе: такой мягкий, такой понимающий. Он непременно поблагодарит её за все, но только после того, как откроет дверь.       И вот тот самый заветный момент: Антонио, втянув носом воздух, поднял руку, коснулся ручки, чтобы её повернуть, но дверь, вспыхнув, начала таять на его глазах. Мальчик был готов поклясться: он услышал, как сокрушенно выдохнула бабушка, сделав шаг назад. Внизу послышались напряжённые перешептывания, но Антонио, казалось, не замечал их — он просто смотрел на дверь, наблюдая как она догорала, разлетаясь искрами по ветру. И с последней искрой ветер дунул особенно сильно: пламя свечи качнулось, угрожающе замерцав. Абуэлла сразу же закрыла его рукой, но поздно — рядом начала ползти трещина. Бабушка сделала шаг в сторону, закрыв стену собой.       Но все зря: люди вновь начали терять веру в семью Мадригаль. И из-за кого? Из-за него. Из-за того, что он не смог открыть эту дверь, стал бездарным, бесполезным для семьи и для общины. Антонио обнял сам себя, зажмурившись, пытаясь отогнать от себя хотя бы часть витающего вокруг напряжения и страха.       Антонио не понял, в какой момент внутренний двор Каситы опустел. Не понял, когда он успел уйти на кухню. Не понял, когда вокруг него собралась семья. Все ссорились, ругались, говоря о магии, о доме и долге. А Антонио все не мог понять: какая магия может жить, если члены семьи думают не о друг друге, а о каком-то метафоричном долге. Как-то он услышал похожую мысль от Мирабель — вскользь, тогда не понял, сейчас же почувствовал полностью.       — Ты не можешь так говорить про моего сына! — парировала мама, заливая кухню ливнем. Капли летели на пол, подхватываемые холодным ветром. Феликс пытался её успокоить, но не мог — дождь даже, наоборот, усиливался, все сильнее хлестая по лицу.       — Твой  сын не смог открыть дверь. Ты подумала о том, что теперь будет с нашей семьёй? — Абуэлла раскинула руки.       — Все в точности, как и на церемонии Миры… Все так и должно было быть.       — А если именно это и увидел Бруно? — успуганно пробормотала Пеппа. Рядом мерцнула молния.       — Не упоминай Бруно.       — До каких пор мы будем обходить тему Бруно стороной? — начала Джульетта. — Всё началось после того, как мы его вытеснили.       — Он сам ушёл, — поправила её Абуэлла.       — Да сколько можно! — на кухню залетела Мирабель, которая все это время стояла за стеной. Всё сразу обернулись и притихли. — Вы не видите, что происходит? Вы кричите друг на друга и совсем не слышите, что говорите.       — Мирабель!       — Да, я — ваша бездарная дочь Мирабель, и что? Я теперь не могу ничего сказать, раз бесталантная? — она всплеснула руками. Антонио ещё больше съежился и отошёл назад, почти к самому выходу.       — Зачем ты вообще пошла с Антонио?       — Потому что он нуждался во мне, — твёрдо ответила Мира. Антонио сделал ещё один шаг, скрывшись за ней. — Он нуждался в поддержке. Вашей поддержке!       И Антонио не стал ждать больше. Он юркнул в дверь и убежал. Прочь от криков. Прочь от ссор. Прочь от неслышащих друг друга родственников. Он не мог вынести ничего из этого. Хотел бы потеряться — раз и навсегда, забыться так, чтобы не вспомнить кто он такой и что здесь делает. Так было бы проще жить, до невозможности проще. И больше бы не было страха и тревоги, долга и ответственности, от которых детские плечи уже дрожали, расходясь телу мурашками.       Антонио не разбирал, куда бежал. Кажется, уже давно покинул виллу, исчез где-то в лесу и остановился только тогда, когда вышел на какую-то речку. Она бежала через камни такая чистая, но такая холодная. Он сел, подогнув пол себя ноги и наконец-то заплакал.       Горячие слезы распаляли щеки, будто бы выжигали солёные дорожки. Горло осипло от рыданий, а тело содрогалось от холодного ветра и мурашек. Он не мог так больше жить, просто не мог вынести всего происходящего. Антонио казалось, что его все бросили. Казалось, привычный мир вмиг разрушился. Он один, бездарный и никому не нужный — ни общине, ни семье. В ту церемонию умерла не только его магия. Кажется, умерло что-то ещё и в самом Антонио. Что-то, что, наверное, уже никак нельзя было восстановить.       На небе собирались тучи. Громоздкие, тяжёлые, они грозились разлиться по Энканто ливнем. Смести все на своём пути, устроив настоящий потоп. Антонио было все равно. Он мог только сидеть на холодном камне, думая о неудавшейся церемонии.       Рядом послышались тихие, осторожные шаги. Антонио даже не дернулся посмотреть в их сторону. Вскоре шаги участились и стали громче.       — Антонио, — это был голос Мирабель. — Вот ты где. Я так волновалась.       Антонио поднял на неё вялый взгляд заплаканных глаз. Мира попыталась ободряюще улыбнуться, но поняла, что сейчас это не прокатит. Антонио нужно было нечто более, чем просто оптимистичные речи и воодушевляющая улыбка.       Она опустилась рядом, обняв его. Антонио забрался на её колени, прижавшись к сестре, как к последнему оплоту спокойствия и безопасности, начал заливать слезами её рубашку. Мира ничего не говорила, лишь молчала, прижимая к себе, отдавая все тепло и заботу, которую только могла. Казалось, она была способна отдать себя без остатка. А Антонио даже не был в силах посмотреть на неё и что-то сказать. Хотя бы поблагодарить. Но, собрав все оставшиеся силы он все же произнёс:       — Я не хочу возвращаться к ним, — он сжал в ладонях её рубашку, чуть сжав ткань.       — Понимаю, — её голос дрогнул. — После моей церемонии я сидела в комнате больше недели, а еще дольше не могла посмотреть никому в глаза.       Антонио промолчал. Мира терпеливо ждала, обнимая его и не давая страхам осколками проникнуть в сердце.       — Почему я такой? — голос в конце вопрос дрогнул, сорвавшись.       — Какой?       — Бесполезный.       — Антонио, ты не бесполезный, — он почувствовал, как руки Миры чуть сильнее сжали его.       — Но дверь, — мальчик шмыгнул носом. — она не открылась.       — Но дверь никогда не решает, кто ты. Она не может сделать тебя бесполезным. Если ты знаешь, кто ты, если видишь цель, то никакая дверь не может стать тебе помехой, — Мира вздохнула, начиная осторожно гладить Антонио по спине. — Я понимаю, как это сложно. Чувствовать, что ты другой… в плохом смысле. Но мы есть друг у друга и, Антонио, я обещаю: я не дам тебя в обиду.       Она замолчала ненадолго. И, поцеловав брата в лоб, Мира добавила:       — Я буду любить тебя не смотря ни на что, — и, чуть понизила голос, прошептала. — Ты особенный, Антонио. По крайней мере для меня.       — Спасибо, — Антонио всхлипнул, посмотрев Мире в глаза. Они блестели, будто от слез, отливали янтарем. Она улыбнулась, так чисто и мягко, что внутри него зажглась надежда.       Надежда на то, что все действительно будет хорошо.