Букет фейерверков

      — Опять этот дурацкий праздник, — стонет Хаус, закатывая глаза, когда на входе он видит разбросанные лепестки, а под потолком — надписи в отвратительно розовом цвете.       Кадди улыбается ему и подсовывает дело — нечто совсем скучное и банальное, как раз подходит для такого сопливого дня, как День Святого Валентина.       Уилсон принимает валентинки, которые ему суют медсёстры, вместо того, чтобы положить в ящик у двери. А у Хауса такой ящичек есть свой — вернее, он не его, а Кэмерон. Только она, пожалуй, в этот день чувствует себя комфортно в больнице. Этот день в её духе — радость счастье и всё вроде «живите долго и счастливо».       Войдя в кабинет, Грегори сворачивает ящик со стола — из него тут же высыпаются валентинки, разлетаясь по полу цветным мусором из смеси розово-фиолетовых цветов.       Он смотрит на них ещё недолго — затем берёт в руку три бумажки, смысл которых знает точно и наверняка — вежливые поздравления, признания — да, конечно, ведь хамство, трость и щетина это так сексуально!       — Что тут у нас? — ворчит он, разворачивая первую валентинку.

«Доктор Хаус, вы мне нравитесь! <3

Джейн, отдел кадров»

      — Господи, бог ты мой, — он качает головой, комкая из открытки шарик и кидая его в мусорку под столом.

«С Днём Святого Валентина! Счастья вам!

Аноним»

      — Чёрт. Как я ненавижу четырнадцатое февраля! — Хаус набирает Кадди. — Кадди, исключи этот день из больничных праздников! Плевать, что сегодня тринадцатое, но пожалуйста, Кадди!       Он быстро скидывает трубку.       — Господи, что делать?!       Уилсон неспешно открывает дверь — всё как обычно, ничего особенного. Никакого пола в лепестках — как в прошлом году. Никакого завала розовых шариков, как в позапрошлом. И ни одной стены не заклеено признаниями в любви, как два года назад. Неужели Грегори ничего не вытворил?       Несмотря на то, что при всех он ненавидел этот праздник, он был тем ещё шутником и молодцом в его организации. И сейчас Уилсон озадачился, не увидев ничего и нигде. Но разве ничего?       Он осматривается. Действительно, разве ничего? Но такого не может быть — значит, это что-то действительно грандиозное.       Джеймс выходит на балкон — вот там его, кажется, и ждёт подарок. Огромное сердце синего цвета приклеено к кирпичной стене, и его размеры поражают — такое в рюкзаке не унесёшь и за пазуху не спрячешь. Когда Хаус успел? Неужели ночью? А если так, то как он выбрался из дома, не разбудив Уилсона? Столько вопросов — и ни одного ответа.       Вглядевшись в сердце, он вскидывает бровь. Крупными буквами острого хаусовского почерка написано «Ты не встретишь меня до шести часов вечера. Даже не пытайся. В шесть вечера в квартире и точка.» А дальше — совсем мелкими буквами, едва ли разберёшь, «p.s. с днём всех влюблённых, дорогой. А ты влюблён, кстати? Дай знать»       Джеймс хмурится. Он наверняка затеял что-то. А что — он узнает позже. Если Хаус сказал что-то делать или не делать — лучше послушаться, потому что иначе может стать хуже только тебе.       Хаус, поблагодарив Кадди за дело, где вся суть была в гнойной ангине с осложнениями, распускает команду по своим делам и сам отправляется домой. Сегодняшний праздник в честь их первого юбилея — пяти лет, должен стать самым запоминающимся в их жизни.       По пути домой он заходит в пиротехнику. Там, пожалуй, и надо купить всё для самого большого фейерверка в их жизни. Внутри — фанатские выставки конструкций из петард, информация про самые маленькие и самые большие петарды и фейерверки в стране и в мире. Стойки с продукцией тянутся на всю длину магазина — метров восемь длиной и в высоту два человеческих роста. Хаус очумело глядит на эти петарды — в его глазах вспыхивают искорки, на губы сама собой выползает кривая ухмылка, и в мозгу будто взрывают такую же петарду.       — Здравствуйте, — кивает Грегори, тяжело опираясь на трость.       — Здравствуйте. Чем я могу вам помочь? — консультант упирается локтями в край витрины, складывая пальцы домиком. — У нас сегодня скидка на все батареи на пятьдесят и больше выстрелов.       — Сколько стоит самая лучшая батарея на сто?       Консультант хмурится. Он, наверное, давно не слышал таких запросов.       — Триста восемьдесят семь долларов, — кивает он, дёргая плечами и постукивая пальцами по витринному стеклу. — Скидка десять процентов от двух пачек.       — Мне пять, пожалуйста.       Глаза продавца в этот момент, пожалуй, выражают безумие в его истинном обличии. Они расширяются где-то до ширины тарелок для пасты в итальянских ресторанах.       — Сколько? — откашлявшись, переспрашивает парень.       — Что тут непонятного, идиот? Пять! — он разводит руками в стороны и пучит глаза, чтобы хоть как-то спародировать его поведение. Консультант, покачав головой, начинает хохотать.       — Могу поинтересоваться, зачем вам пятьсот фейерверков?       — Юбилей, — ворчит Хаус.       — Пятьсот лет? — шутит продавец, но Грегори и бровью не ведёт.       — В сто раз меньше, а так ты почти угадал, — кивает он. — Идиотина, — пришёптывает, когда парень отлучается за упаковками фейерверков.       Хоть бы успеть! Господи, уже двадцать минут шестого! И когда он успел просрать время? Наверное, когда был занят — как символично! — изучением стены туалета во избежание встречи с командой и дел.       — Тут тысяча девятьсот тридцать пять выходит, скидка десять процентов — это тысяча… семьсот сорок два. Наличные, карта? — он оборачивает своё лицо к Хаусу. Тот с довольным лицом выуживает карту из кармана и вставляет в терминал.       — Отвратительного вам денёчка! — он забирает батареи. Консультант в недоумении остаётся молчать, а он выходит из магазина, звеня колокольчиками над дверью.       Войдя в дом, он думает, что пора уже начинать приготовления. До прихода Уилсона, если он придерживается правил их маленькой игры, остаётся десять минут. На улице начинает темнеть, а с неба, попадая под свет фонарей, начинает крошиться снег. Грегори выходит на балкон. Одну батарею он ставит в окно, чтобы та стреляла прямо на улицу, встречая Джеймса. Остальные он пока что выкладывает под кухонный стол. Оттуда же, шурша пакетами, он достаёт ни много, ни мало — четыре килограмма валентинок и конфетти, обёрнутых в подарочную бумагу. Он мучился с ними последние три месяца — теперь подарить их — его обязанность. Боже, как забилось сердце!       И тут — шаги снаружи, как гром среди ясного неба, прорывают тишину. Он не успел, но ничего. Хаус хватает подарок в одну руку, во вторую — букет из шоколадок, и встаёт перед дверью, надеясь, что не напугает Джеймса, который сегодня и без того был не в духе и целый день ходил надутый. Ведь если он его слишком сильно шокирует, тот проходит так ещё день. Ему этого не надо.       Ключ проворачивается в дверях…       Ручка дёргается вниз, дверь открывается — Джеймс слегка грустный, непонимающий. Приоткрывает рот, брови вскидывает в задумчивом движении, а глаза бегают вокруг. Нет ли подвоха?       — Стой… — он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Постой-постой… Ты ничего не учудил в этот раз?       — Если не считать фейерверков, которые я не успел запустить из окна, чтобы они тебя подожгли, то да, я ничего не сделал, — с усмешкой глядит на него Хаус, пока Джеймс снимает пальто, всё ещё стоя на пороге.       — То есть… Стой, стой, подожди, — он щурит глаза и качает головой. — Ты хотел меня поздравить тем, что поджёг, пока я шёл домой? — Грегори кивает, хотя это и неправда. Но Уилсон, к счастью, ему верит. — Интересно… но унизительно…       — А так как этого не произошло, то запускать мы их будем с балкона. Сейчас. Он хватает его за руку, ведёт на балкон. В окно высунута батарея петард, на подоконнике в вазе стоит цветок — тоже подарок, правда он опять же ничего не успел к нему придумать — ведь, во-первых, он забыл, а во-вторых Джеймс пришёл на пять минут раньше положенного.       — Сто выстрелов? Какого чёрта ты купил батарею на сто выстрелов? Только не говори, что опять взял деньги из моего кошелька — убью! — вскрикивает он шутливо, понарошку замахиваясь на него ладонью, однако поглаживая ею по спине.       — Я купил их пять, а четыре спрятал. Ночью будем во дворе запускать, — улыбается он загадочно, пока Джеймс всё также недоумевает, как Хаус мог решить сделать такое. Да и вообще, он на подарки обычно больше пятидесяти баксов обычно не тратил. А пятьдесят баксов были стоимостью шариков и баллона с гелием — именно это он купил в позапрошлом году.       Пока Джеймс переодевается, Хаус расставляет по столам свечки и еду. Он так долго к этому готовился, что теперь задницу зудит поскорее подарить. Он уходит в зал, садится перед телевизором; он слышит, как в кухне копошится Уилсон, распаковывая подарки; он чувствует, что тот не в меру молчалив и хочет его успокоить, хотя он вроде бы в норме.       Уилсон, улыбаясь, входит в комнату, а Хаус радуется — ему удалось его развеселить небольшими подарками, хотя это с какой стороны посмотреть.       — Грегори, ты там пакет под столом оставил, я его на стол поставил, а то запинался.       Хаус понимает, что сейчас будет, но не успевает ничего сказать. В пакете под столом были…       С кухни понёсся грохот и дикий шум. Занавески загорелись, стёкла на балконе издали пронзительный «дзынь» и лопнули, сдавшись под натиском ракет. Четыре коробки фейерверков взрывались яро и неистово, швыряясь огнём направо и налево.       Через пять минут, когда всё утихает, Хаус входит в кухню, но тут же об этом жалеет.       Во-первых, всё разгромлено, разбито и сожжено. Снег с улицы уже залетает внутрь, посуде и еде пришёл конец.       Во-вторых, последняя ракета летит прямо на него, он осознаёт это чуть позже, чем стоило, и уклониться не успевает — бок и руку обжигает мимолётным пламенем, а фейерверк врезается в стену и падает, поджигая ошмётки валентинок. Джеймс шлёпает огонь мокрыми тряпками, топчет его и плещется из таза. Хорошо, что выходит.       А третья проблема появляется внезапно — в дверь стучат, требуют открыть и говорят, что это полиция.       — Уилсон, нам жопа, — резюмирует он, впуская людей. они и правда оказываются в форме, с удостоверениями. Джеймс шлёпает себя по лбу — это ведь он поставил фейерверки на столе со свечами… да и Хаус неплох — мог хотя бы предупредить, что под столом на кухне, чёрт возьми, стоит четыре пачки фейерверков!       — Здравствуйте, я — сержант Майерс, не подскажете, почему у вас такой грохот?       И тут он переводит взгляд за первый же дверной проём. Его глаза округляются.       — Вы… вы… Что здесь происходит?! — вскрикивает он. — На вас жалоба из квартиры выше, вы что, с ума сошли?! У вас кухня горит!       — Знаем, знаем, — вздыхает Хаус, — давайте, арестовывайте меня и увозите. Он тут ни при чём, — он поджимает губы и кивает снизу вверх на Джеймса. — Я оставил на кухне фейерверки, а там стояли свечи. В общем, неважно.       Хауса увозят в тюрьму. Говорят — впереди ещё пятнадцать суток. А Уилсон едет за ними на машине и остаётся до поздней ночи, прислонившись к решётке. Грегори, сидя на холодном полу, вытаскивает руку за прутья и сжимает его ладонь.       И, хотя сильно расстроен, Джеймс всё-таки дарит ему букет красных роз на следующий день. А ещё обещает, что больше в жизни не подпустит его к петардам.