сборник

Юнги открывает дверь в прихожую и задерживает дыхание. Людей в квартире немного, но их компенсирует количество выпитого алкоголя, судя по резонирующим басам из колонок, которые желают добрых снов соседям, и витающему дыму от особо бесстыдных, позволивших себе закурить прямо в помещении. Юнги думает, что запах осадком останется на занавесках и что Хосоку прилетит от квартиродателя. Это почти сюрреалистично, как Юнги может расслышать чужой смех среди этой какофонии. Светлый, как звон колокольчиков на ветру, однако повисший в смердящей квартире с сомнительными людьми, чьи лица Юнги встречает только в ночное время и исключительно нетрезвых. Чимин находится сидящем на коленках Намджуна — и можно было бы посочувствовать тому, как безалаберно его используют в роли мебели, но — болтающий о чем-то с Тэхеном, таким же смешливым. Юнги слишком трезв для того, чтобы проникнуться их атмосферой — чем-то на грани между вырывающейся эйфорией и ненавязчивого сексуального напряжения из-за выпитого, которое притягивает людей друг к другу плотнее и срывает тормоза. Юнги не здоровается и идет на кухню мимо них, к ящику с моющими средствами, где Хосок прячет заначку. Из чистой посуды остался приличный стакан на сушилке у раковины, которые по секрету совсем не стакан, а бывшая банка из-под джема. — Хен, — голос Чимина за его спиной оказался тише, чем он ожидал. По крайней мере по сравнению с тем, каким громким младший был в той комнате. Юнги подносит ко рту стакан с виски, и позволяет жидкости мазнуть по губам, но не делает глоток. Когда он оборачивается, его взгляд цепляется за полу-расстегнутую рубашку, оголяющую кожу ключиц, которые подсвечиваются неоновым освещением — Хосок купил светогирлянды специально для вечеринок. С их первой встречи прошло два месяца. За 60 дней Юнги смог узнать младшего скорее поверхностно, но этого хватило, чтобы заметить. Чимин портится. Тогда, в начале сентября, Чимин был ребенком с не сошедшим отеком на лице от маминой стряпни, который носил застиранные свитшоты. Весь ути-пути цветочек, Хосок измывался мерзкими слезами от умиления. Сейчас у ути-пути цветочка на два прокола в ухе больше, у ути-пути цветочка новый гардероб в виде дешевых рубашек с эффектными воротниками и колготок в сетку, проглядывающих из дыр в джинсах. Ути-пути цветочек подводит глаза и губы и составил себе расписание попоек в разы регулярнее, чем в свое время было у Юнги. — Побалдеет и отпустит, — хмыкал Намджун, — Впервые выбрался из-под родительского крыла, да и сразу в большой город — понятное дело, что ударился во все тяжкие. Юнги понимает, он тоже бывал в тут. Юнги бы понять, почему Чимин ударился в него. Когда Юнги выходит в подъездную клетку, чтобы распахнуть окно и покурить — потому что он не мудак — он слышит, как Чимин вскликивает ‘Я с тобой' и наверняка нелепо семенит следом — Юнги не оборачивается. Это больше удручает. Стоять, оперевшись локтями о подоконник, и пытаться абстрагироваться от мельтешащего создания, которое пытается на этот самый подоконник запрыгнуть, видимо, чтобы вылететь из окна нафиг. Господи, блять. Чимин клянчит сигарету, широко распахивая глаза, и обычно с Хосоком это прокатывает. Но Юнги смотрит на черные тени в складке века и на влажные губы, и чувствует стыд. Неловкость. И непонятное ему чувство ответственности, вероятно из-за наблюдения за проснувшимися папкиными замашками у Хосока в сторону Чимина. Ребенок же. Ути-пути. Сигарету он все-таки протягивает, и тихо веселится с того, что Чимин сначала поджечь ее не может, а потом закашливается, заливаясь красным. Этакая компенсация за потрепанные нервы Юнги, которая следом портит его настроение до отметки ниже среднего, потому что он вспоминает, а почему Чимин вообще здесь и пытается строить из себя взрослого, будто табак является индикатором зрелости? Он отворачивается и задается вопросом, так ли чувствуют себя родители, когда забирают своих детей с пьянок, полностью покрытых засосами? Он без понятия, что делать с чужой привязанностью. Чимин портится, а у Юнги чувство, будто это его вина. Они возвращаются в квартиру и Юнги передает младшего Хосоку, сообщая что тот пьян, его надо уложить баиньки и вообще его вроде как тошнило. Даже если его и тошнило, то Юнги он этого точно не сообщал, однако работает безотказно — Хосок утаскивает Чимина в ванную и больше этим вечером они не пересекаются. Люди постепенно рассеиваются. Кто-то уходит, кто-то близких знакомых заваливается в незапертые спальни. А Юнги заваливается на диван к Намджуну и Тэхену, которые включили энималс планет, и даже не поворачиваются в его сторону, когда диван скрипит под его весом. Вонючие занавески не задернуты и в комнату проникает огненный луч рассветного солнца; никто не потрудился выключить неоновые гирлянды. В пятом часу утра Юнги сидит с друзьями — никто из них не спит, но они и не разговаривают, под синим светом телевизора, отражающимся от паркета, на котором Антонио Беллаторе критикует обустройство скотного дрова для вислобрюхих свиней. Юнги выдыхает.