твои мои наклонности

на ночёвке совсем не спится снова — просыпаешься, насекомыми переживания под кожей копошатся и оставляют тоненькие трещинки на предплечьях и запястьях. июньская суета не касается тебя ночью. прохладной июньской ночью, обожженной паяльником. ночи запаяли глаза, она слепа и нема, если что увидит — никому ничего не расскажет. у ночи ласковые, нежные руки, как зефир, как вспоротая ножом кожа на бедре. сережа в эти руки подается, с головой отдается без остатка. по прохладному полу идти приходится на носочках, опираясь по достижению точки назначения о подоконник. ощущение, что он на вершине мира — десятый этаж. смотрит на время: четыре утра, вот чёрт. холодом обдаёт неприкрытые предплечья и сережу пробивает на сигарету, потому что только никотин является для него самым личным, самым любимым развлечением, хобби, антидепрессантом. сережа не курит просто так, типа в спешке, пока с кем-то говорит, или вроде того. сережа перешел на электронки, и обычный табак стал для него особенным эмоциональным ритуалом, которому он бережно выделяет неблагоприятные минуты существования. под окном на сотню с лишним метров вниз распластался крошечный мир, крошечные собаки с шершавыми языками, проспиртованные девичьи запахи, неторопливые убийцы и завтрашние жертвы. пешков — жертва сегодняшнего дня, сегодняшнего боя. пересекая черту доступных возможных сценариев, ваня переступает порожек балкона — случайностью за спиной. он просто фаза, правильно, он просто этап? он явно проснулся от какой-то мелочи, вроде шума зажигалки, тления пепла, выдохов дыма? сережа — навязчивые мысли, как от двадцать пятой лсдэхи, пропитка жуткая, концентрация ни к черту. только сережа не наркоман. единственный наркотик его сейчас стоит, потирает глаза и натягивает пижамные штаны с мягкой хлопковой тканью. бессмертных встанет рядом (это страшно и в то же время безумно красиво), ему нужна ночь, нужен сережа, вот и всё. даже воздух не требуется, даже слова.

— можешь ничего не говорить, я всё понимаю.

ване это шепчет, честно, не хочется слышать, как тот семенит и скомканно перебирает слова, которые в голове брызгают по случайности. ваня хочет, чтобы сережа наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. без лишних слов, повышенной резкости и прочего. только бережные бежевые касания коленями и локтями — кожа полуздоровая, полупрозрачная, свежая и точно же пахнет персиками — в это, по крайней мере, верит бессмертных, когда ощущает прохладные предплечья. они капельку ближе — случайностью. мир разрывается на две половинки, в его центре — они вдвоем, и никого больше вокруг, только бычок, утопающий в пепельнице. что ты понимаешь, вань? что скрывается за непрозрачной пеленой твоих глаз, что под коркой твоей вежливости копошится и светится колючим сиянием? что же ты такое, ваня? ванечка — солнечный зайчик на кровавых разводах, источником которых является пробитая сережина башка. но отчего-то чувство теплое, будто они на равне стоят(ваня так всегда и считал, сережа отрицал: ты — не я. популярный, умный и красивый. я — просто придурок). сдвижение, как прорастание бамбука прямо в тело из-под спины, теперь больше и становиться ближе не хочется(на самом деле хочется, но что-то держит). бедра, плечи, предплечья, даже стопы: всё в секундной досягаемости и всего достаточно. хочется эту кожу поцеловать среди этой легкости и бесшумия клубного — гул машин, лай собачий и саморазрушение собственное изнутри цепной пилой уничтожают без исключения всё. а ещё, не дают спать — шумят слишком громко, грохочут и мешают человеческим банальным мыслям. мистер саморазрушение, мистер вот что ты получишь если сунешь голову в костер. а ваня очутился прямо рядом и окатил голову ледяной водой — и только тихий стук капель, стекающих по кудрявым волосам. ваня не смотрит на сережу долго, только иногда ловит успокоенный взгляд, и всё равно ничего не скажет. они никогда ничего не скажут честно, так и будут повторять «он просто фаза». но сережа знает, что будет думать без интонационных запятых «это всего лишь влюбленность она скоро пройдет спустя год черт уже поздно а если он последний человек которого я полюблю?». ваня будет говорить «это просто фаза», а в голове «это неправильно, мне просто кажется, я не мог его полюбить, я не люблю мальчиков, правильно ведь? и люблю как-то громко сказано, я просто очень сильно его ценю.». ценишь, моешь руки и забываешь, как страшный сон. и так каждый раз. но сейчас, в четыре ночи, когда темнота совсем иная, нежели в семь вечера, слова оправдания излишни. ваня просто побудет холодной водой для горящей головы, обдуваемой июньским ветром ночным — потоком криков угасших. шипящее безумие, втертое в кости, разделенное на двоих. и нежные руки вани, подобно рукам ночи, укутывают, накрывая мучение слоем сахарной пудры, и это однорукое нелепое объятие интимнее секса кажется. люди спрашивают: какой наркотик самый страшный? самый страшный наркотик это тот, который ты держишь в руках, который ты собираешься попробовать. тот, от которого ты зависим.

«можешь не говорить, я всё понимаю.» — емко. что ты понимаешь, вань?