Седьмое поколение

Сон… Что же это все-таки такое? Предполагается, что это покой, в который постепенно погружается тело, окутывающий его в блаженную оболочку умиротворения. Ты проваливаешься в потоки сознания, будто в червоточину, резко и незаметно, при этом испытывая ощущение временного спокойствия и небытия. Есть в этом что-то завораживающее и таинственное. Насыщение, наполняющее изголодавшееся по отдыху тело, заставляет посещать долину грёз раз за разом. Пожалуй, точного и единого определения сну всё же дать невозможно. За истечением времени этому давалось множество терминов, но чего-то определённого выделить так и не удалось. Меняется время, меняются люди, а значит, и мнения на этот счёт. Может, сон является спасением для людей? Неким состоянием, когда тебя ничего не тревожит и не заботит, а проблемы реальной жизни становятся далёкими и несущественными. Более того, человек, погруженный в сон, вовлекается в красочные фантазии собственного разума, путешествует в вовсе другие реалии этого мира, не поддающиеся никаким законам. Но для некоторых сон является лишь безмолвным насыщением своего организма, естественным процессом, во время которого каждая твоя частица набирается сил к началу нового дня. Такие люди вовсе не видят красочных картин, мелькающих перед их глазами: чёрная пелена застилает веки, а сознание в точности проваливается в бездну в течение сна. Эдакие «пустые» сны характерны людям, сильно провинившимся в прошлой жизни. Уж больно памятливо было божество грёз, припоминающее все те грешки и ошибки души. Что уж говорить о людях, которых вместо безобидной пустоты посещают кошмары: от таких в былые времена и вовсе шугались, как от раскалённого огня. Нередко бывает, что кошмары превращаются в зацикленный сон, от которого стынет кровь, а сердце начинает биться в бешеном ритме, норовя вырваться из грудной клетки. Безмолвный ужас, сбежать из которого невозможно. Падаешь вглубь, тоня в вязкой жидкости, точно в зыбучих песках, затягивающих тебя всё глубже. Безумная игра разума, леденящие душу картинки, разрывающие её на мелкие куски в присущем человеческом страхе. Однако и упускать такое явление, как вещие сны, вовсе нельзя. Ведь они гораздо реальнее, чем вам может казаться, как и проникновение в чужие грёзы. Хотя кому-то подвластно гораздо большее, чем это: то, что рушит любые рамки предначертанных тебе снов. Воссоздавая свои собственные реализации, создавая собственный мир в своём сознание. Темнота, подобно просочившемуся ядовитому дыму, погружает твоё сознание в сладкий сон. Словно чёрная кошка, столь ловко проскальзывающая в сны на мягких подушечках лап. Застилая пелену перед глазами чёрной, как смоль, шерстью, окутывая, словно мягкий плюшевый шарф. Шарф так приятно, но туго связывающийся в узел на оголённой шее, заставляющий проваливаться в самые глубины разума. Всё больше теряешь сознание, а такой мягкий шарф уже не является им. Холодные руки, кажущиеся такими до безобразия костлявыми, цепко сковывают горло, удушая. Перекрывая дыхательные пути, беспощадно стискивая горло. Кажется, будто под таким напором кости вот-вот треснут, заставив голову безвольно мотаться в этих леденящих и таких до боли неприятных шершавых руках, оставляющих кровоточащие порезы на гладкой и белоснежной коже шеи. Тело, судорожно немеющее, бьющееся в дикой агонии, пытающееся прорвать эту чёрную оболочку. Тёмная субстанция подобна паразиту, и чем-то напоминает смолистый и едкий мазут, поражающий всё на своём пути. Так беспощадно затекающий в раскрытый рот, который всего лишь пытался выхватить малейший глоток воздуха, спасаясь от удушья. Растекаясь внутри тела, пробираясь по венам и затекая в самые лёгкие, точно кипящая и вязкая жидкость, наполняет их, раскалив до предела. В этот момент кажется, что все изнутри прожигает страшное пламя, сжирая изнутри всё до малейшей плоти. Хруст такой отчётливый и звонкий — звук, что нельзя спутать ни с чем, звук ломающихся костей и разрывающейся плоти. Выламывая собственное тело в до ужаса пугающих позах, выламывая собственные руки и ноги то ли в порыве страшной агонии и мучениях, то ли в попытке заглушить этим другие чувства, стирая кости в порошок. Ногти, впивающиеся в грудь, расцарапывают чувствительную кожу в клочья, оставляя на ней красные кровавые царапины, пытаясь сделать хоть малейший глоток воздуха и очистить свои дыхательные пути. Безмолвный крик, разрывающий горло на куски, задыхающийся в жаре собственного тела, раскалённого до пугающих пределов. Что это было? Голос, только сейчас прозвучавший голос. До этого неизвестный и казавшийся таким далёким и тихим, но до дрожи в теле приятным. Это и был глоток воздуха и ощущения надежды на спасение. Точно щекочущий змеиный язык, дразня, касался твоих ушей. Такой неразборчивый, но такой желанный голос. Его хочется записать на подкорку мозга, чтобы в любой момент он мог раздаться отдаляющимся эхом в опустошенном сознании. Это именно тот самый глоток воздуха — его нельзя было упускать; это превращало крики в истошные вопли помощи, разрывая горло напрочь. Настолько усердные старания, что даже забавно, насколько они бессмысленны. Ведь голос был безмолвен. Чёрная субстанция, как паразит, поглощала всё, что было возможно, и всё, что оказывалось на её пути. Движения, подобные конвульсиям, затягивали в пучину всё глубже, как зыбучие пески, которые топили с каждым движением сильнее и сильнее. Вторящий голос, такой прекрасный голос, дающий хоть каплю надежды, но всё больше заставляющий тонуть в этом безумии, сводящий с ума. Но что-то всё же теплилось. Именно в этот раз что-то явно было иначе, что же это? Луч последней надежды, потухший, подобно сгоревшей дотла спички. Потоки сильного ветра развевали по воздуху раскалённый пепел, унося за собой те самые крупицы надежды в бушующем потоке сознания. Тяжесть в легких, будто на них что-то нещадно давило, наваливалась всем весом на грудь. Создавая иллюзию удушья, сковывая обреченное тело оковами, добирающееся до трахеи. Судорожные, хрипловатые вздохи в учащённом, сбивчивом дыхании, растекающиеся и теряющиеся внутри давящей оболочки, поглощающей мельчайший звук. Отчего же это было? Иллюзия, созданная сознанием, заставляла ощущать то, что вовсе не было реальным, в порыве смятения, хотя, возможно, причиной было совсем иное. Жуткая агония пронизывала тело, заставляя его медленно сгорать изнутри, протекая по многочисленным артериям, раскаленным потоком бурлящей крови. Ищущее спасение тело, мечущееся из крайности в крайность, оставило за собой последствие в виде изломанных костей и многочисленных вывихов. Кости, казалось, уже были истерты в порошок, возможно, именно сломанные ребра стали причиной тяжести в легких, кости, что в легкую могли впиваться в дыхательные пути, пронзали их до боли. Хотя нельзя было отрицать, что все произошедшее тут не было лишь изощрённой и мастерской игрой разума, красочно рисующей пугающие картинки. Ведь, как таковая, боль, что должна быть присутствовать при таких страшных переломах, и вовсе отсутствовала: стоило лишь сосредоточиться на чём-то определённом, как она бесследно пропадала, ну, или тут сыграл свою роль адреналин, выделяющийся в бешенном количестве, перекрывающий все виды боли. Хотя некое недомогание в теле все еще присутствовало, ведь суставы сильно ломило, вновь напоминая о приступе агонии и о, скорее всего, уже не один десяток раз сломанных костях. Жар, все еще пронизывающий тело, растекался от самых легких, продолжая мучать бедную, безвольно сдавшуюся плоть. Теряя ту самую последнюю возможность на спасение, смиряясь со своей участью. Потеряв ее, разбившуюся вдребезги, разлетевшуюся на мелкие осколки, точно дорогой и хрупкий фарфор, что не удалось уберечь. Разум, погрязший в отчаянье, окунулся в самые темные чертоги мыслей. Лицо человека, постигшее безысходность, пожалуй, можно было назвать чем-то удивительным и завораживающим: видев это однажды, ты некогда не забудешь его — лицо по истине сломавшегося человека, когда все, во что ты верил, чем ты жил, в один момент резко и бесповоротно обрушилось, разрывая твою душу на мелкие части. Безысходность, собственное бессилие, страх, как на пустом холсте из-под широких мазков кисти, вырисовывали весь этот спектр эмоций, вводящий в отчаянье. Горло, разрывающееся от боли из-за долгих истошных криков, и легкое головокружение, сдавливающее голову в боли. Глаза — зеркало души, ведь не зря так говорят. Смыкающиеся опустошенные глаза, в которых не было ничего, напоминали кукольный взгляд, такой же проницательный, но такой пугающий от осознания отсутствия в них души, — пустота, что так пугала, столь же и завораживала. Взгляд, в котором и впрямь не было души, давал отчетливо увидеть и прочувствовать эту крайность отчаянья. Черный цвет глаз казался таким бездонным, напоминая червоточину, в которую ты неизбежно проваливался, оставляя перед собой белую пелену, застилавшую обзор угнетенному взгляду серых глаз. Красный естественный румянец на бледной гладкой коже, мягкие и округлые формы лица создавали кукольный эффект. Будто перед тобой был кто-то неживой, тот, кто погряз в унынии, до безумия манящий этой красотой в желании прикоснуться, как к запретному плоду и чему-то вовсе нереальному, несуществующему в этой вселенной, но именно это делало картину столь завораживающей. Отчаянье — это та самая сильная эмоция во всем спектре, полностью искажающая любое восприятие, начиная с себя и заканчивая виденьем всего насущного мира, полностью забирающее власть и контроль над таким человеком в свое правление. Без надежды не бывает и отчаянья: лишь однажды человек, испытавший надежду, может погрязнуть в отчаянье. То самое безумие, граничащее с унынием, заставляющая плыть по течению жизни, вольно смиряясь с любым заготовленным на то исходом судьбы. Та самая едкая смесь душевных терзаний, ощущение безнадёжности, которое накрывает тебя с головой, приводит к потере смысла твоего существования. Мысль, все еще не дающая покоя, мысль, что все же что-то было не так. Течение сна и обычное его ощущение — в этот раз все было по-другому, и теперь стало отчетливо понятно, в чем же было это отличие. Голос, не утихавший все это время, погружал в большее безумие. Та самая крупица надежды, заставляющая верить в спасение, срывала свой голос в криках. То, что давало тебе шанс на спасение, то, что дало тебе свежий глоток и в конечном счёте погубило. Все это, пожалуй, с самого начала не имело какого-либо смысла: крики, что так и не были услышаны, то, что в одно мгновение рухнуло, как карточный домик, обрекая на вечные страдания. Мужской тихий голос, такой тягучий и бархатный, как же приятно было это звучание. Да и как оно могло быть неприятным? Ведь он был таким манящим и, казалось, все еще что-то теплющимя в опустошенной душе. Настолько далек был источник этого завораживающего голоса, что слова было вовсе не разобрать, но из раза в раз отчетливо вторились на устах, словно заевшая кассета, что прокручивала один и тот же момент без конца. Неразборчивая речь, даже так уже засевшая в голове, звучала в ней отголоском. Раздающийся голос стал приближаться. Вот, что было не так, и что так разительно отличалось от того, как обычно разворачивались события сна. Это былое впервые, когда голос, что был так далек, стал приближаться с каждой секундой все быстрее, становясь отчетливее и понятнее слуху. Уже ясно можно было разобрать эту речь без труда, слова, что каждый раз повторялись и доносились отголоском. Это же было… имя? Имя. Каждый раз этот незнакомый мужчина повторял имя мальчика. Имя того, кому принадлежал этот сон, тому, кто испытал отчаянье, тому, кто погряз в этом и оказался скован цепями сна, затягивающими в этот кошмар. Столько ласки и нежности было в этом голосе, произносящем имя, невольно заставляющим сердце таять в трепете, вороша чертоги души. Все же это и вправду было спасением — спасительная соломинка, за которую следовало ухватиться и больше никогда не отпускать, держась из последних сил. Таким странным это казалось, но оно приносило умиротворение, дарующее телу покой, точно этот голос забрал всю ту боль, что испытывало это тело, и все те переживания, терзающие эту душу. Это было подобно теплому и мягкому пледу, в который тебя обернули с головы до пят, окутывая заботой и теплом, погружая в негу удовольствия, даруя сладостное, приторное удовольствие после всех тех страданий, точно это было некой наградой за все, что пришлось пережить. «Тсукико, » — сорвалось с губ незнакомца низким, но мягким голосом. Так громко это было, будто он уже находился совсем близко, точно стоило лишь вытянуть руку и за него уже можно цепко схватиться без какого-либо труда, сократив дистанцию до минимума. Белые пушистые ресницы резко распахнулись, с легкой тяжестью опустившись. Голубые бездонные глаза засверкали новыми красками, в это мгновение в этом проницательном взгляде играла целая палитра цветов, блики нескончаемо сияли в них, заставляя переливаться во множество оттенков, в преломлении света создавая новые цвета. Такие нежные, лучистые и такие красивые раскрывшиеся бутоны василька, с которыми охотно играл мягкий лунный свет, делая его столь очаровательным, оживляя лишь недавно опустошённый взгляд черных глаз. Казалось, в это мгновение он очутился в оковах теплых рук, прижимавших его к себе — это то, что заставляло его таять в этих объятиях, растекаясь, подобно чему-то тягучему, в невесомости собственного тела. Впервые за все время он ощутил тепло, такое приятное и дурманящие. Осознание спасения, понимание того, что ты кому-то нужен, согревало душу изнутри, растекаясь теплом по всему телу от самого сердца. Тепло чужой души откроет то, что давно погрязло во мраке, заставив сердце тихо петь в биении. Покой и тишина души, тепло руки, столь нерушимое доверие к недавно вовсе незнакомому человеку. Блеск в глазах заставил зажечь внутри солнце. Четкое осознание такого заставляло тело судорожно жаться к мужчине, очертания которого было невозможно разглядеть. Проваливаясь с головой в эти объятия, сгорая в них дотла. Незнакомец, казавшийся таким родным близким, затягивал в новые путы, но до дрожи приятные. То, что делало тело таким невесомым, тепло, идущие от самых подушечек пальцев и растекающееся по всему телу, протекало по многочисленным артериям, наполняя самые глубины. Спокойное, размеренное дыхание, которому, наконец, ничего не мешало, позволяло свободно делать полный глоток воздуха, наполняющий легкие. Лишь сейчас стало понятно, что он уверенно стоял на своих ногах. Черная оболочка, в которую он был поглощён, та самая субстанция, заточившая его, пропала. Наконец-то впервые он оказался свободен от этого, впервые эта темнота отступила, а его движения были столь свободны, ведь их больше ничего не сковывало. Стоило лишь сомкнуть тяжелые веки, отдавшись этому приятному ощущению, желанию окунуться в это с головой, как неожиданно то тепло пропало, оставляя на душе опустошение и холод. Мужской силуэт пропал, прямо сейчас перед ним лишь пустота. Неужели эта утопия закончилась, неужели все прервётся в таком ужасном конце? Лицо, лишь недавно полное умиротворения, исказилось в испуге. Расширившиеся глаза и чуть приоткрытый рот, учащающееся ритмичное биение сердца в присушим страхе потерять то, что стало тебе так же необходимо, как воздух, и столь же дорого. Нет, ни за что в жизни он не хотел это так отпускать, не хотел вновь тонуть в этом отчаяние, не хотел вновь оказаться в этом цикле терзающих страданий. Отголосок фразы мужчины, прозвучавший в это мгновение: «Тсукико, иди ко мне, » — этот голос, что звал к себе, ни с чем его нельзя было спутать, это точно был его голос. Заставляя срываться с места, отчаянно хватаясь за это звучание, то, что бесконечно звало тебя. Из-за тела, что точно ничего не весило, казалось, будто ты бежал по спокойной гладе воды, удерживающей тебя на этой поверхности. Отчаянно цепляясь за этот голос в судорожном состоянии, в попытках вновь приблизиться к этому незнакомцу. Устремляясь в самые глубины окружающей это место темноты. Черная мгла, что, казалось, не имела конца, уводила все глубже в пучину ужаса. Хотя какое сейчас было до этого дело? Сейчас это было вовсе не важно, сейчас все, что было столь желанно: испытать то тепло вновь, вновь услышать этот голос рядом с собой и погрузиться в сладкое наслаждение. Яркая вспышка света пронеслась перед глазами. Неужели это не показалось? Это и в правду был свет? Он последовал за голосом в самую глубь темноты, но чем дальше углублялся, тем ярче становился свет. Мерцание, ослепляющее глаза и перекрывающее обзор туманной белой пеленой. Обреченно прикрывая лицо рукой, безнадежно начиная тереть глаза в попытках вернуть зрение, заставлял тело двигаться все дальше. Мрак стал озаряться белым ярким светом, поглощая эту темноту, не оставляя от нее ничего. Глаза, что были не в силах на это смотреть; свет, резко озаривший тьму, в которую он столь долго был погружен. Эти беспрерывные лучи, не прекращающиеся до самого конца, пролившись приятным, нежным, белым светом, залили все в этом месте. Это и было тем самым концом, когда всю мглу поглотил проливной свет. Нежная оболочка глаза, которую обволок приятный, давал возможность наконец почувствовать покой. Наконец-то, вот оно: еле уловимый силуэт мужчины, что удалось все же достичь. Казалось, стоило лишь протянуть руку, и тогда он вот-вот сможет крепко ухватиться за него, ни за что не разжимая свои пальцы. Перемены света и предательское зрение, не привыкшее к яркому цвету, так и не давали возможность до конца рассмотреть черты мужчину. Еле уловимая улыбка, такая теплая и нежная, эти приподнятые уголки губ, что навечно запечатлелись в памяти на этом смутно видном лице незнакомца, столь обаяв. Почему-то именно так он и представлял эти еле уловимые черты, светлые локоны золотистых волос, спадавшие длинными прядями с широко расправленных плеч. Сладкий дурманящий шепот этого мелодичного голоса, произносящий фразу: «время пришло.» В это же мгновение заставивщий тело безвольно провалиться. Пол, что в мельчайшую секунду обрушился под ногами, будто окуная в чан с холодной водой, заставляя тонуть и выпадать из этой реальности, не оставлил никакого выбора перед возвращением в реальный мир. Белые густые ресницы резко распахнулись с такой легкостью, пока взгляд голубых глаз безмолвно уставился в темный угол комнаты. Душащий ком в горле сковывал дыхательные пути, не давая возможности сделать глоток воздуха, заставляя задыхаться в сухом кашле. Перемещаясь в сидящие положение и резко срываясь с постели, он вцепился в мягкое покрывало мертвой хваткой. Столь неожиданно прервавшийся сон, что можно было сравнить лишь с погружением в воду, утопая в самых ее глубинах, пока потоки воды нещадно заполняют твои легкие, заставляя задыхаться, медленно терять сознание, не оставляя шанса на спасение. Но по какой-то причине ты все же поднимался с самых глубин, глотая спирающий горло воздух, мешавший сделать хоть малейший глоток, давая столь отчетливо прочувствовать это жжение в легких и скопившийся ком, остро стоящий в горле, пронзающий болью. Жар, наполняющий тело, повышал градус до ненормальной температуры, неизбежно сковывая движения тела, делая их тяжелыми, отчего на обнаженной коже появлялась испарина. Чувство тревоги и беспокойства наполняли смутный разум, который все еще не пришел в себя после длительного ночного кошмара. Холодные тонкие руки обвивали пылающие в жаре шею, сжимая на ней длинные пальцы, вонзаясь острыми ногтями в нежную кожу. Першившее до боли горло, которое изнутри будто издерало множество кошачьих когтей, иссушивая его. Учащенное биение сердца громким звуком раздавалось в стенах комнаты, пробивая тело потоком горячего пота, стекающего по бледной коже. Сбившееся частое дыхание, разбавляющее свежий воздух разгоряченной отдышкой, точно он только что закончил пробежку, изнурившую его тело, сбивало организм с привычного ритма. Разжимая пальцы, освобождая от собственной хватки шею, на нежной коже которой уже столь отчетливо проглядывались красные следы от рук, так ярко пропечатавшиеся на этом участке тела, выделяющиеся, точно бельмо на глазу. Опустившиеся руки уже цепко хватались за покрывало, пока сонное сознание, лишь недавно пробудившиеся ото сна, мало-помалу начало проясняться. — Кха-ха… Хриплый голос вырвался из приоткрытых пунцовых губ белокурого мальчишки, судорожно хватавшего потоки прохладного воздуха, заполнявшего спертые легкие. Прикрывая уста в попытках вернуть свое дыхание в привычный ритм, размеренно вдыхая воздух, он задерживал его на некоторое время в дыхательных путях и выдыхал с характерным тихим свистом, давая возможность постепенно вернуть привычный, спокойный ритм дыхания. Сосредоточившемуся взгляду открылись просторы уже столь привычной комнаты. Он располагался на большом расстеленном футоне, откинув в сторону теплое одеяло, что оказалось скомкано в некий помятый ком в процессе сна. Казалось, толстый матрас, набитый мягким хлопком, насквозь оказался пропитан жидкостью пропотевшего тела. Прояснившееся сознание давало возможность отчетливо узнать стены комнаты, в которой он проводил столь много своего времени, встречая ночь, сменяющуюся на день с утренним рассветом и мелодичным щебетанием птиц, напоминавшим нежное пение. Столик стоял неподалеку вместе с дзабутоном — это и впрямь была его комната. Дзабутон являлся самым обычным традиционным японским креслом, напоминавшем собой большую подушку со спинкой и некими подлокотниками. Композиция из живых красочных цветов, раскрывающихся в благоухающем аромате цветения, наполняли стены комнаты приятным цветочным ароматом, заполняли каждый уголок. Тонкие хрупкие веточки дополняли эту композицию икебаны, располагаясь в изящных сосудах, делая эту постановку еще красочнее. Пара живописных свитков украшали светлые стены, а стоящие там керамические статуэтки прекрасно вписывались в эту атмосферу японской комнаты. Несмотря на просторы комнаты, поскорее обставить ее множеством вещей, занимая все место, отнюдь никто не торопился. Оставлял больше свободного пространства, намеренно делая помещение свободным и просторным, хотя и кто-то, вероятно, посчитал бы это место пустоватым. Но здесь и без того располагалось все нужное для жизни, зачем же было тогда без толку занимать оставшееся место. Уж больно японцы не любили крайнюю вычурность, наблюдая красоту и изящество в малом, в этом для них было некое очарование. Навряд ли бы вам удалось застать когда-либо комнату коренного японца, что была вся вдоль и поперек уставлена мебелью или какими-то элементами декора, будь это даже человек, располагающий немалым состоянием денег и высоким чином. — Снова этот сон… Но этот мужчина, вот же… Белоснежные прямые волосы спадали длинными шелковистыми локонами с округлых плеч парнишки, оказавшись спутанными из-за беспокойного сна, заставлявшего невольно ворочаться в постели. Взъерошенные, небрежно торчащие в разные стороны, белые волосы, в которые зарывались длинные аккуратные пальцы тонкой руки, сжимая спутанную копну мягких волос. Это давало время на то, чтобы перевести дух и свыкнуться с событиями только что испытанного сна, заставившего его столь резко очнуться от сладких грез. Лучи яркого рассветного солнца заливали бликами просторы комнаты, пробиваясь сквозь приоткрытых седзи, ведущие к цветущему саду, в котором раскрывались бутоны множества прекрасных цветов. Приятная прохлада наполняла комнату, остужая разгоряченное тело. Тому винной был легкий весенний ветерок, игриво проникающий сквозь открытые седзи, приносящий с собой то утренную прохладу и ароматный запах цветущей глицинии, то нежное благоухание белых камелий, что цвели в саду, разбавляя аромат икебаны новыми яркими вкусами. Блики рассветного солнца растекались приятным золотисто-медовым оттенком, заливая комнату переливающимся сиянием множества теплых желтых оттенков. Еле уловимый шелест зеленой листвы в порыве развивающего их ветра, сквозь которую доносилось щебетание ранних пташек. Уже пробудившиеся с наступлением рассвета птицы настойчиво кружили вокруг цветов в саду, не прекращая задорно щебетать, скрываясь в листве деревьев и разукрашивая безмолвную тишину звонкой мелодией. Все это будто наполняло умиротворением, насыщая покоем, мешая потокам смутных мыслей. Протягивая руку к небольшому прикроватному столику, он провёл по нему в поисках кувшина с водой в желание смочить пересохшее и першившие горло. — А-а! Ха… Что ты тут забыл? — Кар-р-р! — громкий вороний крик, столько резко разнёссшийся подобно грозе в ясную погоду, пробил до дрожи в теле. Лицо иказилось в испуге, засталяя поднимая в удивлении светлые брови, уставившись расшившимися испуганными глазами на источник громкого звука. Мальчик отдёрнул в резком движение руку, подаваясь всем телом назад от присущей неожиданности, оказавшись настигнутым врасплох. Ворон, горделиво восседавший на столике рядом с заветным кувшином и оказался источником этого самого характерного крика. Погодите, насколько он вообще давно тут находился, неужели, с самого пробуждения и парень просто-напросто его не заметил, оказавшись занятым потоком насущих мыслей, занимавших его разум? Хотя, учитывая раскрытые седзи, ведущие в сад, то, что он тут оказался, вовсе не было чем-то удивительным. Вероятно, проводить время в саду эту наглую птицу привлекли открытые седзи, и она не упустила возможности проникнуть в комнату в поисках того, чем можно было бы тут вдоволь поживиться и утащить себе в гнездо. Когтистые черные лапы с цокающим звуком отбивали об стол, пока довольно массивный ворон важно выхаживал на месте, явно демонстративно задирая свой острый клюв, красуясь перед парнем. Взгляд маленьких вороньих темно-бурых глаз точно уставился в самую душу, пожирая изнутри. Глаза казались столь умными и проницательными, словно человеческими, и словно перед ним была вовсе не птица, покручивающая головой, ни на секунду не сводившая своих черных глаз с парнишки. Складывая длинные крылья, размахивая клиновидным хвостом, подбираясь к самому краю стола, цепляясь за него когтистыми лапами. Взъерошив свои черные перья, ворон показал богатое оперение. Красивый металлический отлив на смолистых перьях, переходящий в синевато-фиолетовый оттенок, переливавшийся в ярком глянце света.  — Ну и что ты тут забыл? Давай, давай, улетай отсюда. Присутствие этой птицы настораживало мальчишку, поэтому он поторопился прогнать ворона, подталкивая его рукой, чтобы тот наконец-то улетел. Такому развитию событий ворон явно был не рад, точно не собираясь покидать по собственному желанию это место. Упорно борясь с рукой, ставшей для него врагом номер один, он возмущенно раскрывал острый черный клюв в негодующем карканье. Перемещаясь по столику быстрыми прыжками в борьбе с руком, он махал большими и узкими крыльями, размахивая ими в порыве собственных криков, расправляя перья и отчаянно цепляясь за деревянный столик. Пожалуй, это противостояние могло продолжаться вечно, если бы птица не задела в порыве то, что столь резко бросилось в глаза, прерывая противостояние. Взгляд голубых глаз цепко зацепился за запечатанный конверт, на который прыгнул ворон, привлекая к нему внимание, ведь совсем недавно его здесь и вовсе не было. — Письмо? Что оно тут делает? Мальчишка столкнул ворона с письма; птица начала прыжками перемещаться по столу в попытке избежать столкновение с рукой, хотя это вовсе мало чем помогло, закончившись тем, что ворон камнем упал со стола прямиком на пол. Падая кубарем на пол, точно снежны ком, скатывающийся с горы под сопровождение громких недовольных птичьих криков. Встав на свои лапы, ворон лишь еще больше расперился, раскрывая свои крылья, уже явно всем своим видов выказывая возмущение. Глаза злостно уставились на руку, так и прожигая своего апонента в негодовании. Размахивая крыльями и топчась на месте, походя на большой нахохлившийся комок черных перьев, не прекращая яростно кричать, точно и впрямь что-то говоря в недовольстве, хотя все эти птичьи недовольства сейчас и вовсе отошли на второй план. Все внимание мальчика захватил тот самый конверт: откуда ему здесь было взяться? Вероятно, письмо здесь появилось, пока он спал, но это означало и то, что в этой комнате за это время кто-то находился помимо него самого. Кто же это был? Может, прислуга, не желающая тревожить сон, просто оставившая письмо и поспешно покинувшая комнату до пробуждения своего господина? Или это все же был кто-то другой, но тогда кто же это был, кто так свободно мог бы зайти в эту комнату? Мальчик переворачивал в руках письмо, запечатанное с помощью сургучной печати, пока взгляд не зацепился за что-то столь знакомое и родное. Черными чернилами в углу конверта каллиграфичным почерком были красиво выведено имя: «Иори Юрико». Что это, неужели и впрямь не показалось? Он вцеплился в письмо, раз за разом вчитываясь в оставленную подпись, до конца не веря своим глазам. Эти инициалы, если им верить, то это было письмо от его отца, так он тут и был, пока парень прибывал во сне, или это все же просто передали слуги. Эмоции удивления и насущей радости не покидали лицо парнишки, а голубые глаза точно заблестели в радостной улыбке, так и не сходящей с губ. То самое мгновение, подарившие необычайный прилив энергии, заметно приободряя и вовсе стирая из памяти недавние нелучшие события. Почему же он был так удивлен и почему лишь одно такое письмо вызвало в нем столь яркие эмоции? Ответ на это был предельно прост. Японское поместье, что находилось в горах, в просторах зеленой чащи леса. Вечнозеленые леса на острове Кюсю доходили почти до гребней гор, многоярусные леса, что были богаты своими красивыми растительными видами. Множество лиан и папоротников наполняли местность богатой флорой. Встретить здесь влажные тропические леса, в которых раскинулись пальмы, тоже не было чем-то удивительным, являясь столь малым, что наполняло субтропические леса. Хвойные породы деревьев окружали высокую ограду, отделяющею дикий лес и дом, отделенный от всей насущей людской суеты. Дом, находившийся в богом забытой местности, вдали от любопытных глаз, точно пряча что-то ценное, унося его далеко, где бы никто не нашел. Здесь и проходило детство и вся жизнь белокурого мальчишки. Множество комнат наполняли дом и порой поражали своим разнообразием, однако были те, что запали в душу юному мальчику больше всего. Одной из такой комнат стала та, что сверху донизу была наполнена полками и шкафами с всевозможными книгами и самыми старыми свитками, что даже не относились к японской культуре и, казалось, их нельзя отнести вообще к чему-то реальному, одному из существующих языков и культур, точно это вовсе было что-то запретное, что-то не из этого мира. Столь сильное влечение к книгам еще в раннем возрасте поспособствовало изучению самых различных языков для свободного собственного изучения их содержания, и мальчишка порой проводил за этим сутки напролет. На удивление он крайне поражал всех в этой сфере, оказавшись крайне смышленым: столь легко и быстро он был обучаем тому, что было ему по душе. Еще одно место, что стоило выделить — это одна из самых больших комнат, отведенная специально для обучению боевым искусствам. Такое многообразие самого различного оружия, какого только могла желать душа, так привлекая ненароком на себя взгляд, да и как за такое прекрасной ковки оружие не мог не зацепиться глаз, желая поскорее его опробовать и потренироваться, провести здесь часы напролёт. Исключением не была и кухню, оттуда всегда исходили приятные и разнообразые запахи еды и пряных специй с различными травами, что заставляли пускать слюни. Как вообще можно было удержаться от того, чтобы не проникнуть туда и не украсть что-нибудь под шумок и уйти, а потом со счастливой улыбкой трапезничать. Да и к тому-же это все ровно готовилось для того, чтобы быть съеденым; часом позже или часом раньше это окажется в желудке, какая разница? Это лишь пара из многих комнат, что стоило, пожалуй, выделить среди общего разнообразия. Некой отдушиной этого места являлся красочный сад, обильный на самые различные цветущие растения. Хотя чему здесь было отделено особое место и то, что занимало много пространства — так это глицинии и цветы нежных белых лилий, раскинувшиеся длинным шлейфом в каждом уголке сада, окрашивая его ярким обилием душистых запахов. Столь прекрасен был этот вид хрупких, но таких красивых цветов, завораживающий своим видом в желание продолжать любоваться этой живой красотой. Пожалуй, в этом месте было даже больше, о чем можно было только когда-либо желать. Чего уж тут могло не хватать? Ответ для тогда еще маленького мальчика был очевиден: родительской любви. Не то, чтобы ее было мало, ее вовсе не было, ведь родители напрочь отсутствовали в его жизни. Кто они, как они выглядят, почему их нет рядом? — все эти вопросы возникали в детской голове. Разве всех нормальных детей не воспитывают родители? Почему же тогда он рос на попечении прислуги? Это не раз мучало маленького мальчика, заставляя его обращаться с такими вопросами к прислуге, так никогда и не получая четкого ответа. Хотя сказать, что он был чем-то обделён, было бы ошибочно, ведь немалый дом был наполнен изрядно большим количеством прислуги, которая и души в мальчике не чаяла, даря ему все внимание и любовь, которую он только пожелает. Обласкан как только можно, он все же рос в любви и вовсе не был ею обделен, хотя мысли о родителях все еще не покидали его. Единственное, что прояснилось за это время, так это то, что у него был лишь отец. Что же тогда стало с его матерью и куда она делась и все прежние вопросы, уже направленные к родному отцу, оставались без ответа. То, что было еще странным, но уже не столь бросалось в глаза и не мучало какими-то вопросами — это отсутствие каких-либо воспоминаний за весь период от рождения до шестилетия. Все воспоминания ясной колонкой шли в памяти, начинаяся от семи лет, но то, что было до, будто бы начисто стерли и вычеркнули из жизни, оставив пустую недостающую ячейку. Причиной отсутствия вопросов по этому поводу послужило то, что такое не редко бывало в жизни: ты живешь и взрослеешь, постепенно забывая детские воспоминания, заменяя их новыми. Еще с детства мальчик проявлял огромное любопытство и интерес, желая познать все, что только ему было доступно, да и уж крайне активен он был. Каждый новый день означал все новые приключения, которые он найдет на свою голову, пока бедные слуги будут носиться по дому в поисках его, будучи обеспокоены его пропажей — уж больно озорничал этот мальчишка. Заставляя излишний раз поволноваться прислугу, что было, по большей части, из-за его хрупкого тела, на чувствительной коже которого частенько оставались ушибы и всевозможные следы от синяков, так что это стало чем-то обыденным. Каждый раз наносили на все поврежденные участки кожи специальную лечебную мазь, покрывая их бинтами, отчего они стали почти неотъемлемой вещью на его теле. Несмотря на все проказы, ему все еще сходило это с рук, да и его никогда не ругали, ведь прекрасно зная о преимуществе детского милого личика, он умело этим пользовался. Большие распахнутые ярко-голубые глаза, смотрящие на тебя из-под полуопущенных густых длинных белых ресниц, сияли каким-то фосфорическим блеском. Ослепительный сияющий блеск в этих глазах заставлял их переливаться в этом сияние, подобно самому драгоценному сапфиру в преломление множества оттенков, накатываясь пеленой слез. Маленькое молочное личико с нежно-розовым румянцем, пухлые алые губы, дрожаще поджимающиеся в раскаянье, маленький аккуратный подбородок и небольшой вздёрнутый носик. Ну и как тут можно было устоять слугам? Лишь один вид этой невинной раскаявшейся детской мордашки или накатывающиеся слезы на красивом личике мгновенно заставляли простить все содеянное, что бы это ни было. День за днем так и проходило счастливое детство в стенах дома, наполняющее его шумом жизни. Летели дни и мальчик рос, чем старше он становился, тем большему его обучали чему-то интересному. Любопытный мальчишка с удовольствием приступал к освоению нового. Исключением не стало и обучение боевым искусствам, еще с детства манившее его, те эмоции, что он так жаждал испытать и что столь пришлись ему по душе. С виду хрупкое тело таило в себе немалую силу, физические способности, превосходящие во многом какие-либо ожидания, закалялись в тренировках искусства владения мечом. Все, что бы он ни пожелал, что он так жаждал всегда с легкостью исполнялось, казалось, ему было доступно все. Все, кроме одного-единственного. То, что было под таким строжайшим запретом, одно-единственное правило, которым был обременен мальчик на протяжение всей жизни. Заточение в стенах его собственного дома с запретом покидать пределы при каких-либо обстоятельствах. Однако, тяга к неизвестному была слишком велика, да и разве живя на протяжение долгих лет и созерцая все те же виды, даже не имея в чем-то нужды, разве это в конце концов тебе не наскучивает? Да и правила были созданы для того, чтобы их однажды нарушить. Это и побуждало на крайние меры побега, хотя это и вовсе получилось скверно. Ему вовсе не удавалось сбежать от чуткого надзора, но пара из этих попыток увенчалось безоговорочным успехом. Он ускользал от всех взглядов и устремлялся за пределы высокой ограды в зеленые чащи леса, хотя беглеца всегда довольно быстро находили и возвращали домой, из-за чего достаточно далеко покинуть свой дом ему никогда не удавалось. Это легло на парня своим неким отпечатком, вовсе не давая понимая, как устроен мир за пределами, что были ему недоступны. Лишь книги давали некое представление о мире снаружи, но вовсе не все можно было постичь, читая. Что касалось того самого письма, это была единственная тонкая нить, соединяющая и поддерживающая его связь с отцом. То, что было неизменно все года — заветное письмо, приходящее в праздничную дату, являясь самым лучшим подарком. А ведь точно, сегодня и был тот самый особенный день, день восемнадцатилетия; вся эта суматоха заставила позабыть об этом. Тот самый единственный день в году, заставляющий каждый раз с нетерпением ждать этой даты, считать в календаре оставшиеся дни. Эти весточки от отца были столь малым, но столь значимыми для парня, являясь его отрадой. Сорвав печать и раскрыв конверт, он наконец-то достал оттуда белый лист бумаги, исписанный аккуратным подчерком. Проходясь бегающим взглядом по словам, с силой сжимал лист, находящийся в руках. Радость сменялась удивлением, что с каждой прочитанной строчкой становилось лишь больше. Улыбка и блеск глаз угасал все больше, сменяясь непониманием и растерянностью в выражение лица. Предвкушая получить что-то столь желанное, но то, что оказалось совсем не тем, что ты ожидал прочесть, текст этого письма, заставлявший вновь и вновь перечитывать все до мельчайших деталей. «Дорогой Тсукико. Сегодня тебе наконец-то исполнилось восемнадцать лет, раз ты читаешь это письмо. Прости, что у меня нет возможности поздравить тебя должным образом, мне бы очень хотелось это сделать, прости меня за это. Хотя настало время тебе покинуть стены дома. Наверняка у тебя накопилось много вопросов, да и ты заметил, что в твоём теле начало что-то меняться. Увы, я не могу ответить на все твои накопившиеся вопросы, но зато знаю, кто может это сделать. В этом тебе поможет мой близкий друг, Широ-но Рэнгэ. Также он является основателем одного из учебных учреждений, в котором тебе предстоит теперь жить, надеюсь, тебе там понравится. Для начала иди в близлежащий городок и найди там торговца, он тебе поведает о том, что тебе следует делать дальше. Также я приложил подробную карту местности и как добраться до этого городка. Я напишу тебе ещё письмо, когда ты окажешься на месте. Удачной тебе дороги, Тсукико» Он ни разу не покидал родные просторы собственного дома, а теперь ему и вовсе предстояло самостоятельно добраться и найти фактически вовсе незнакомое ему место. Даже с учетом указания пути, имея в руках карту, но не имея представления о местности и сталкиваясь с этим впервые, совершать такую вылазку было крайне глупо. Не было ли это уж слишком опасно? Когда-то в жизни непременно наступает тот момент, когда становиться необходимо покинуть родные просторы, но обычный среднестатистический человек прекрасно знаком с тем, как устроен дом за пределами собственного места, и имеет хотя бы малое представления о своих дальнейших действиях. К тому же, это происходит не столь резко. Отводят на это особое время, чтобы подготовиться к такому большому шагу. Затаившуюся тишину в комнате прервал шум неутихающий птицы, возвращая в реальность, вытягивая из собственных мыслей. Ворон нагло топтался черными лапками по футону, прыгая из одного конца в другой и нененароком устремляясь заглянуть в письмо без какого-либо угрызения совести. Да и о какой совести вообще можно было говорить, обращаясь к птице. Однако ворон похоже и вовсе здесь основался как у себя дома, даже не думая улетать; что за странное пернатое создание? Эта мысль посещала его голову за созерцанием недоразумения, столь упорно не желающего покидать эти стены. Единственным разумным ответом на это поведение было лишь то, что ворону было что-то необходимо. За этим следовали уже и другие вытекающие вопросы, но и да какое до этого было дело? Сейчас являлось важным вовсе не это, ведь все свое внимание забрало то самое письмо. Оно порождало куда больше в парне, зарождая столько вопросов без ответов, смешивая эмоции в единый комок непонятых чувств. Письмо, не дающее покоя, терзающее в вопросах, что же теперь ждало его. Неужели прямо сейчас ему предстоит покинуть стены родного дома, места, где он провел всю свою жизнь, и отправиться навстречу неизвестности в путешествие, даже не дающее какие-либо на то гарантии в своём успехе. Безжалостно сжимая в руках лист с текстом, превращая углы бумаги в смятый сверток, он все же откложил его в сторону после недолгих мучений. Рука в быстром движение проскользила по обнаженным плечам, поправляя спадающую с тела юкату. Парень поспешно поднялся с мягкого матраса, устремляясь в скорой походке к дверям комнаты. — Что это значит? — тихий, столь невнятный голос судорожно произносил слова, проговаривая это самому себе в некой паранойе, пытаясь здраво растолковать эту ситуацию. Хотя все это было без толку, он был сбит с толку, обескуражен. Разве можно было в такой обстановке как-то здраво мыслить? Накрыл ладонью деревянные рамы седзи, раскрывая их в резком сильном движение, отчего по комнате прошелся характерный присвистывающий звук, проникающий дальше по теперь открывшемуся проходу, раздаваясь отголоском в коридорах здания. — Что мне теперь делать с этим? Мне нужно кого-нибудь расспросить об этом. Несмотря на раннее утро, жизнь тут начиналась еще с самого рассвета, прислуга еще с первыми ранними лучами солнца покидала свои комнаты, вливаясь в привычный график дел. Кто-то занимался приготовлением вкуснейшего завтрака, кто-то располагался в ароматном саду, ухаживая за множеством цветущих растений, а кому-то доставалась не самая приятная часть в качестве уборки вовсе не малого количества помещений. Так что волноваться о том, что чей-то сон будет побеспокоен, вовсе не стоило. То, на что сейчас оказался нацелен парнишка, так это на то, чтобы отыскать слуг, они наверняка могли ответить хотя бы на меньшую часть его вопросов, да и в такой ситуации нельзя было обойтись без того, чтобы не переговорить об этом с кем-то. Такой разговор явно помог бы собраться с мыслями да и дать здравую оценку, план на то, что следовало бы теперь делать и с чего начать. В соприкосновение с деревянным покрытием пола по коридору разносился звук тяжелых быстрых шагов, пока он стремглав перемещался между многочисленными помещениями. Проходя комнату за комнату, яростно раскрывая множество дверей с присущем грохотом, все больше ускоряя свой темп шага, с каждым разом все больше срываюясь на бег в столь отчетливом непонимание происходящего, с каждой секундой накаляющимся лишь с новой, большей силой. Ведь единственной живой душой в этот миг помимо самого парня был лишь ворон, так упорно мешающийся под ногами и бегущий по пятам. Громко перебирая своими лапами в аляпистой походке, раскрывая черные длинные крылья, гонясь вслед за юношей, не отставая от него ни на шаг. — Никого, здесь нет никого. Место за местом, обходя каждую комнату, обследуя даже самый малейший угол, но сколько бы комнат и как бы тщательно они не были осмотрены, сколько бы не искал, здесь не было даже и малейшего упоминания о присутствие людей в стенах этого дома, кроме его самого. Теперь абсолютно точно можно было сказать об этом, здесь и вправду не было и души, неужели все и впрямь было таковым, это было впервые за все время, когда он остался лишь наедине с собой, что навевало чувство беспокойства. Впервые этот дом казался столь опустошенным, оставляя чувство холода, пробивая до мелких мурашек. Сложно было и представить, что лишь вчера в этих стенах стоял гул в суматохе хлопочущих по своим привычным делам слуг, разносящиеся привычные слуху голоса в рьяном споре о чем-то, приятные вечерние беседы в своём обычном течении время, вдыхая в это место жизнь. Неужели они успели покинуть дом, пока парень спал, хотя теперь это было не так важно. Лишь немая тишина с этого мгновения наполняла это место, навевая щемящие чувство тоски на душе; ты один в просторе огромного дома. Место создавало ощущение опустошённой души, словно то, что служило ее источником, то, что отделяло такой тонкой пеленой от этого ощущения тоски, просто в одно мгновение треснуло на куски. Родное место, где провел столько своего время, сложно было принять и представить тут такое опустошение. Точно что-то за гранью отсекало все тропы для отступление, заставляя отправиться за пределы преграды, за которой простирался целый новый мир. Но неужели ему следовало, так слепо веря письму, покинуть то, что было ему так ценно, это было уже слишком. Нельзя было так слепо действовать, нельзя было слепо срываться, действуя в порыве потока множества бушующих эмоций. Куда разумнее было переждать некоторое время и прийти в себя, а, уж все переварив, решать поступившие проблемы. К чему ты так рьяно рвался в одно мгновение оказывается в твоих руках со столькой легкостью: эта жизнь за пределами, эта свобода, что он так когда-то мечтал вкусить, теперь была у него прямо в руках. Однако получив что-то столь желанное, почему-то радости вовсе не испытывал. На душе были лишь сомнения, точно ли это стоит того. Да и чувство опустошенности, осознание, что тот момент, когда он остался лишь один во всем этом доме, беспокоило парня, сбивая с толку. Раньше он изредка даже задавался таким вопросом, ненароком беспокоящим его. «А что, если я останусь один?» — то, о чем столь когда-то волновался и впрямь воплощается в жизнь, приходя вместе с осуществлением твоей мечты. Может, такова была палата? За все в этой жизни когда-то приходиться платить, отдавая то, что было тебе ценно в обмен на твое желание, или это было лишь избавление от старого на пути к новой жизни с чистого листа. Да и если так подумать, может, мальчишка остался и вовсе не так одинок, как он думал. Ноги отчаявшегося белокурого парня привели его прямиком к небольшой беседке; свежий прохладный воздух приносил аромат благоухающих цветов прекрасного сада. Глоток прохлады давал возможность всему телу расслабиться от напряжения, даря небольшое успокоение, проясняя спутавшиеся мысли. В такой суматохе он и вовсе позабыл о посетившем его компаньоне, он и впрямь был не одинок. Этот странный ворон, он все еще был рядом, хотя, казалось, он уже мог столько раз улететь, да и парнишка предполагал, что это пернатое создание и впрямь давно расправило крылья, улетев вольно в небе. Столь забавно это было! Неужто вороны и впрямь были столь мудры, как о них говорили? Черные внимательные глаза были устремлены прямиком на опечалившиеся лицо, словно все до единого понимая, столь умным казался этот взгляд и столько сожаления в нем отчётливо читалось. Хотя, узнать верность этого видения наверняка никогда не удастся, ведь вороны вовсе не говорят, чтобы поведать тебе о чем-то, или не в силах оказать какие-либо слова поддержки или нравоучения. Однако, иногда слова вовсе были не так нужны, чтобы что-то показать, и оказывались бы крайне излишни в таких моментах. Порой тишина куда приятней теплых слов. Ворон, точно ластящийся черный кот, принялся лезть под руку, аккуратно подталкивая ладонь клювом, чтобы ненароком не навредить, и перемещая ее себе прямиком на пернатую макушку, устраиваясь рядом расперившимся комком перьев в явных попытках обратить на себя внимание, дабы отвлечь мальчишку, что выглядел столь печальным, вовсе осунувшись. — Ты всё ещё не улетел? Что за странная птица… Кончики пальцев нежно касались подушечками черных мягких перьев ворона, зарываясь в них, аккуратно вороша, перемещаясь с макушки на шею, заставляя его распериться и прикрывать свои глаза в удовольствие. Ему явно это было очень по душе, столь удивительно, что дикий ворон позволял себя так вольно трогать, точно он и вовсе не был диким вороном, а домашней зверушкой, что это даже завораживало. Уголки губ приподнялись в мягкой улыбке, сменяя смятение чувством покоя. По какой-то причине эти действия дали возможность расслабиться и небольшой промежуток времени, чтобы немного собраться со своими мыслями. — Что за умная птичка. Может, я теперь и не совсем одинок. Хочешь отправиться со мной? — Лишь услышав этот вопрос, ворон мгновенно расперился, принявшись прыгать на месте в громком карканье: это смахивало на забавное согласие. — Ха. Ну хорошо, я тебя понял, ах-ах-ах. Даже столь малого промежутка времени хватило на то, чтобы хотя бы немного переварить весь этот поток навалившейся информации. Всё же тут большую роль сыграла прекрасная черта ввиде быстрой адаптации к любым жизненным поворотам судьбы. Хотя присущий страх к неизвестному все еще оставался, но уже это было не столь весомо. Парень старательно отгонял это на второй план, ведь все же когда-то он столь горел тем, чтобы покинуть просторы собственного дома и вот столь неожиданно и резко, но всё же это время настало. К тому же, когда с тобой оказался забавный спутник, так рьяно нежелающий уходить от тебя и дальше, чем на метр. Разве можно было так о чем-то печалиться? По крайней мере, поводу грусти об одиночестве тут точно не было места. — Нам следует собрать вещи в дорогу перед тем, как мы отправимся. Вспорхнувший ворон, раскрыв свои крылья, одним взмахом оказался на запястье юнца, что было подставлено специально для ворона, перемещаясь в прыжке на более удобное место в качестве плеча. Топчась на нем, устраиваясь поудобнее, в согласии закаркав в не таком громком звуке, как обычно ему было присуще, активно замотав головой в знак утверждения на слова парнишки. Мягкий задорный смех слетел с губ юнца — такое поведение ворона уж слишком забавляло и не могло не вызвать улыбку на лиц. Вороша его перья кончиками пальцев на грудке, которую он охотно подставлял под руку. Проходя уже сквозь отрытые седзи, пересекая порог в направление к необходимому место. Идя по коридорам и заходя в свою комнату, подошёл в ее угол. Там стояла расписная подставка, на которой красовался длинный японский меч — катана. Как и полагается, она располагалась в ножнах, чтобы ненароком, будучи лезвие открыто, ничего не случилось, однако, это мешало сполна оценить красоту клинка, хотя даже так он выглядел крайне притягательно. Рукоять и расписные ножны явно давали прекрасное впечатление о том, что же находилось внутри, не требуя обнажать меч зазря, лишь чтобы удостовериться в его качестве. — Ну как тебе? Я не знаю, что происходит за этими пределами, но думаю, это может понадобится. — Кажется, с таким утверждением ворон оказался согласен, уже столь привычно прокаркав на такую речь мальчишки, отчего тот коснулся черных перьев кончиками пальцев в нежном поглаживание. Подстаил птице запястье, которая в свою очередь быстро перескочила с плеча на подставленную ему руку, в прыжке взгромоздившись после этого на свободное место подставки, расположившись точно на жердочке. — Посиди тут, пока я не закончу.— Не сводя голубых нежных глаз с черного ворона, мягко произес парень с явной заботой, пока ворон в довольстве нахохлился от такого. Пальцы аккуратно спустились к опоясывавшей яркой ткани одеяния, заставляя её соскользнуть на пол, оставляя на теле лишь уже почти ничего нескрывающую юкату. Бледные худые пальцы скользящими плавными движениями поднялись к плечам, бережно оголяя их, вынуждая юкату спасть на пол вслед за тем кусочком ткани. Оголяя изгибы собственного тела, нежную кожу которого покрывало большое количество синяков, оставаясь на коже багряно-фиолетовыми цветами, столь ярко проступая на бледно-белом теле, яро бросаясь в глаза. Хотя даже так это предавало свое очарование, вовсе не делая эту картинку перед глазами от этого хуже. То, как это смотрелось на столь подтянутом изящном теле, пожалуй, было лишь чем-то прекрасным. Белоснежные волосы, отдающие молочным приятным оттенком, спадали с плеч длинными прямыми локонами, обвивая прядями прекрасные формы, открытые взгляду, лишь слегка прикрывая обнаженное тело до поясницы. Кожа имела какую-то женскую привлекательность, казавшись столь нежной, а белокурые прямые волосы так живописно обрисовывали его бледный силуэт. Средний рост парня прекрасно сочетался с его телосложение — стройный, тонкий стан и широкие плечи, что подкрепляли собой крепкое натренированное тело с ярко выраженными мышами живота и округленными бёдрами атлетично сложенного тела. Наблюдающий за этим ворон одним прыжком оказался повернут к стене, расперяя свои крылья, скрываясь в перьях, что выглядело крайне забавно. Да и довольно странно: такая реакция была бы вполне логичной, будь ворон человеком, но он ведь был всего лишь птицей, из-за чего это и впрямь выглядело крайне смешно. Погрузив полотенце в воду, выжав излишки, пройдясь влажной прохладной тканью по обнажённой коже, обводя каждый изгиб тела, освежая его, заменяя этим утренние процедуры. Открывая полную баночку лечебной мази, тщательно нанося крем на места, где были оставлены следы синяков. Это, пожалуй, стало столь присущей процедурой, пока он занимался этим каждое утро, а для лучшего действия мази те участки кожи, где была нанесена мазь, плотно покрывал битами, оставляя так до вечера или следующего утра. Это должно было показаться крайне обременяющим, но когда делаешь что-то на протяжение всей своей жизни, это уже становиться неотъемлемой твоей частью. Начиная делать это даже не задумываясь на своё собственное благо, чётко осознавая, — это не должно быть чем-то утомительным. Чаще всего в бинтах оказывались руки, ноги и шея, именно те места, где проще всего можно было ненароком получить несчастный синяк, уж не беря в учёт, что с нежной кожей парня это было еще проще обычного. Лишь по завершению всех этих манипуляций можно было приступить к одежде. Надел черную кофту, что напоминала водолазку, вышитую золотистой нитью в небольших узорах в виде смыкающихся линий, плотно прилегающую к телу, полностью открывающую торс, лишь немного прикрывающую грудь юнца. После этого последовало кимоно, что было надето сверху, белая мягкая ткань, на которой располагались незамысловатые рисунки бирюзового цвета, а к низу этот оттенок плавно переходил в сложный зелёный, дополняя его все той же золотой тесьмой. Должно быть, подобное имело немалую цену, столь искусно это было сделано. Кимоно оказалось не полностью закрыто, спадая с плеч, гармонично открывая верхнюю часть тела. Взяв в руки деревянный гребень, аккуратно пройдясь им по спутанным шелковистым волосам, он избавил их от спутавшихся и торчащих в разные стороны прядей. Аккуратно уложил волосы, казавшеся теперь столь мягкими, а ухоженные локоны бережно спадали с приподнятых плеч. Все приготовления наконец-то оказались закончены и, собрав все необходимое для дороги, по крайне мере то, что парень посчитал крайне нужным для этого. Согласно всему, что было приложено к письму, и учитывая данное время, то путь до ближайшего города вовсе не должен был занять много, он должен успеть прийти до наступления сумерек, поэтому необходимости брать много вещей вовсе не было, к тому же явно лишних, что усложнили бы своим весом дорогу, ну, или сделали её куда дольше. Самое первое и, пожалуй, ценное из всех вещей было письмо с приложенными к нему подсказками в сопровождение, и вода, ведь на протяжение времени явно может изрядно изнурить жажда, да и кто же вообще знал, что его там ждало. Не забыв и про столь важные мази с бинтами, захватил вместе с этим пару мешочков золотых монет, без которых уж точно нельзя было бы обойтись. — Думаю, в городе это и впрямь пригодится. Хотя, я вовсе не понимаю их цену, Лишь зная о том, что деньги были довольно ценны, и участвовали в привычном обороте жизни людей, он думал, что этих сведений будет достаточно, но это было вовсе не так. Такие поверхностные знания вовсе не дают понимания их ценности, хватит ли вообще такой суммы, что взял парень, или стоит взять больше. Такое незнание могло ненароком привести к тому, что он и вовсе мог спустить зазря большое количество денег на то, что вовсе столько не стоило, или к тому, что их будет слишком мало и ни на что не хватит, потому что за незнаем он возьмёт крайне мало монет, из чего любой вариант приводил к отсутствию важной валюты в дальнейшем путешествие. Как бы то ни было, оставалось надеяться лишь на честность людей и на то, что ценность монет легко освоится в процессе. Теперь, казалось, все было готово к тому, чтобы отправиться в дорогу, но все же путь должен был быть и немаленьким, чтобы не перекусить перед этим, да и кто вообще отправляется в путешествие на голодный желудок. Он успел захватить с кухни свежеиспеченные синабоны, что выглядели крайне аппетитно, в том числе источая чудесный запах выпечки. Пожалуй, это было самое то для быстрого легкого утреннего завтрака. — Ты наверняка голоден, поедим вместе. Отрывая от синабона не большие кусочки для удобства, он делил, этот скромный завтрак вместе с вороном. Это был последний раз, когда он с кем-либо трапезничал в этом доме, последние мгновения, когда он проводил тут время, оставляя все это позади, но это было также необходимо для того, чтобы отправиться на встречу чему-то новому. Это родное место, родной очаг, что скоро останется пустовать, эти полки с множеством книг, что были целым миром. Приятный запах из кухни, что встречал каждое утро, прекрасный цветущий сад, окруженный множеством полюбившихся прекрасных цветов. Все те ценные мгновения длинной из самого детства, что переполняли и дарили то тепло, каждый угол этого дома был пропитан множеством приятных воспоминаний. Столь греющие душу воспоминания невольно вызывали мягкую улыбку, когда он думал о тех самых годах, проведенных здесь. Пожалуй, это безоговорочно было чудесным детством, а теперь настало время покинуть этот дом, подаривший ему столь многое. Время того, когда та самая долгожданная мечта, с которой он рос, осуществится наяву. — Ну что, отправляемся в путь? Ворон одним взмахом крыльев уже вновь оказался на его плече, удобно на нем располагаясь, пока парень снял клинок с расписной подставки, убирал его за пояс. Прошел по дому, направляясь к выходу, встречая те самые последние секунды, провожая родные просторы с большой нежностью во взгляде. На душе вовсе не было печали, он отпускал что-то родное без капли грусти, ведь это место оставило столько всего в его жизни, а значит, пришло время для чего-то другого. — На встречу новому! Раскрыв ворота, он впустил потоки прохладного ветра, играющего в шелесте зеленой листвы, открывыл перед собой целый мир, что столь приветливо встречал его своими красочными просторами леса.