Коснись меня, спаси меня

      — Что-нибудь ещё осталось, Мису? — не поднимая взгляда спрашивает мужчина, пока оставляет в правом нижнем углу последнюю подпись, и так же не глядя на секретаря, отдает документы, возвращая своё внимание к экрану макбука.       — Это всё, господин.       — Тогда ты свободен.       — Да какой к черту занят?! — доносится глухо за закрытой дверью кабинета родной голос, — Наён, уйди с дороги я сказал! — повышают тон за дверью, мужчина хмурится, переводит взгляд и та распахивается, — Чонгук поговорить надо, — врывается обладатель голоса.       — Выйди, — строго приказывает Чонгук секретарю, который ретируется мгновенно, бесшумно закрывая дверь за собой, — В чём дело, Хо? — напрягается альфа.       Он явно чем-то до ужаса взбудоражен. Взбухшая венка на лбу, он дышит шумно, явно торопился, а может вообще со всех ног сюда мчал. Грудь вздымается, Хосок сжимает в руке черную папку, которую кидает на стол альфе и она тут же раскрывается в чужих руках.       — Этот подонок наконец связался с нашей конторой, — у Хосока глаза огнем вспыхивают стоит ему только новость озвучить, — Нам удалось, Чонгук, — нервно усмехается он, наливая себе воду из стоящего на столе графина.       — Звони Намджуну, — жадно вчитывается в строчки Чонгук, — Пусть немедленно летит в Сеул.

***четыре года назад***

      — Я сделал гранатовый чай, — в коридоре замирают двое, — На улице собачий холод, идите согрейтесь, — низкий, такой басистый, родной голос, который звучит в полтона, — Папа ещё спит, заходите и закройте дверь за собой, — разливает альфа ароматную жидкость в прозрачные кружки.       Вот уже второй месяц пошёл с тех пор как Чон Донгюн застаёт своих сыновей в самое раннее утро. Не потому что они спешат на учёбу, а потому что они в это время суток только возвращаются домой. Чонгук обхватывает пальцами кружку, слегка съеживается от перепада температур и подносит к губам, отпивая небольшое количество. Он не отводит взгляд от красноватой жидкости, не произносит ни слова. Хосок присаживается намного громче чем брат, он отпивает больше и подцепляет с блюдца конфету, раскрывая фантик зубами. Карамель хрустит. Донгюн их невольно сравнивает, наблюдая со стороны. Один потерянный и нервный, другой же наоборот на удивление тихий. Тихий порой до ужаса в сравнении с тем какой он был и альфа отчетливо помнит его хладнокровное и четкое заявление, на которое Чонгук только порыкивает, если с ним пытается на эту тему заговаривает отец. Но он видит по стопкам книг: юриспруденции, уголовному кодексу и праву в комнате младшего, что он пусть и юный, но расчетливый, оценивающий свои возможности и имеющий свой четкий план, в который он никого не посвящает, и пусть это вмешательство в личную жизнь, но Донгюн листал вкладки браузера Чонгука и для него стали неутешительны.       — У тебя очень много знакомых на юрфаке, — нарушает тишину Чонгук, поднимая взгляд к отцу, который тяжело выдыхает, подтверждая свои опасения.       — Ты как я помню хотел в медицинский, — размешивает чай старший.       — Я поступлю на юрфак сам, но мне нужна твоя помощь в том, чтобы мне разрешили пройти ускоренную программу, — словно не слышит младший отца, отодвигая чашку, — Экзамен через месяц, еще через месяц поступление, я хочу проходить практику в твоей конторе, — Чонгук говорит без тени сомнения, он не спрашивает, — Буду делать всё что ты скажешь, губкой впитывать.       — Чонгук ты понимаешь, что тебе придется убить на это всё своё время? — хмурится Донгюн, а Хосок продолжает пить чай, тот видимо даже не удивлен.       — Я хочу чтобы моё имя было известно уже через пару лет, отец, и я сделаю для этого всё, — и нет в его тоне неуверенности, а в радужка глаз словно во тьме топится, — даже если мне придется сутками не спать и не вылезать из кабинета.       — Стать успешным юристом в девятнадцать нереально, — строже произносит Донгюн, смотря на того с какой силой сжимает кружку Чонгук.       — Значит я сломаю эту нереальность.

***два месяца назад***

      Юнги не выходит из своей комнаты сутками. Ванная есть и внутри, еду ему приносят без просьб, но он не берет и кусочка из всего принесенного. Он не переворачивает подносы, не устраивает истерик, лишь смиряет всё безразличием и просит не раскрывать шторы. Единственное, что он попросил сам: банка кофе. Омега оставил её на тумбе раскрытой и только её аромат избавляет его от кошмаров. Не от тех, что снятся, а от тех, в которых он живет. Через неделю его руки раскрывают привезенный чемодан, в который явно вещи набросали так, что по ним читается как же от него хотели избавиться, он бы не полез в него, если бы не вспомнил об одной вещи. Вещи в которую он жадно зарывается носом и на глазах прислуги оседает вместе с ней на бесшумно роняет в ткань слезы, а дверь через секунды тихо за собой закрывается оставляя его наедине. Свитер, тот свитер в котором он уехал от Чонгука после инцидента в ванной комнате Намджуна, откуда альфа его забрал. Пахнет. До боли в ребрах пахнем родным ароматом и Юнги лишь на мгновение кажется, что ничего этого не было, что сейчас он войдет сюда, так осторожно произнесет хрипло «вишенка», скажет о том, что это всё было одним кошмарным сном и унесёт его из этого ада. Заберет в свои объятья и больше никогда не оставит Юнги одного даже на мгновение. Но в реальности он оседает гулко на колени и надломлено стонет в ткань, всхлипывая. Внутри всё свербит, ноет, нарывает, легкие будто сдавливаются и Юнги хватается за ткань крепче, вдыхая часто-часто, жадно хватая аромат мягкого свитера, за который мертвой хваткой цепляется и уже не понимает как он срывается на глухие рыдания и полукрики в ткань. Как эта тоска засасывает его, как его разум рисует любимый образ и как играет с ним в жестокую игру разум, воспроизводя даже голос.       — Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук… — сквозь рыдания, так нарочито, быстро и часто, как-то, что будто забыть страшно, цепляется за это имя он как последнюю надежду.       А затем он обнимает это свитер насколько только сил хватает и до крови кусает нижнюю губу. Слезы капают на ковер, тонут высоком ворсе, впитывают чужую боль в свою поверхность, а Юнги в бессилии камнем падает на него и отказывается раскрывать глаза, позволяя себе вдыхать те слабые нотки, которые еще не растворились. Он раскрывает свинцовые веки только глубокой ночью, но не от того, что выспался, а от того как на его разноцветные пряди опускается чья-то громадная по ощущениям ладонь и омега вздрагивает, распахивая глаза, он сталкивается с чужими зелеными, цвет которых даёт понять только отблеск света прикроватной лампы. Его губы расплываются в какой-то восхищенно-больной ухмылке и Юнги не в силах даже отползти.       — Думал, что когда я приеду, ты меня встретишь более подобающе, — и голос его пропитан ядом, который по Мину одним только тоном разливается в крови.       Юнги наивно позволил себе думать всю эту неделю, что это лишь сон, что это всё происходит не с ним, только аромат имбиря обжигает легкие настолько сильно, что заставляет раскрыть глаза и взглянуть в лицо реальности. В Юнги кажется срабатывает инстинкт самосохранения и он начинает быстро отползать назад, еще крепче впиваясь пальцами в свитер в руках, омега разворачивается, встаёт с четверенек и под надменную усмешку бросается к двери, в панике тянет круглую ручку на себя, но она оказывается заперта и Юнги чувствует как на него накатывает паника, как она начинает щекотать своим дыханием затылок, а Хиджин крепко обхватывает омегу за талию, грубо разворачивая к себе.       — Как же я скучал по этому твоему взгляду, моя прелесть, — он приближается к испуганному Мину, впивается пальцами в него и грубо целует, но Юнги кусается, взвизгивает и пока чужая физическая боль становится сильнее, он выныривает из-под альфы, снова срывается к двери, которая ведет на балкон, он в панике дергает её, истерика начинает накатывать сильнее, омега уже и не замечает слез, но его что есть сил хватают за локоть и грубо оттаскивают, сжимая пальцы.       — Маленькая дрянь, — рычит Хиджин, утирая кровь с губ, свитер из рук Мина падает и по белоснежной ткани проходятся подошвой туфель, оставляя на ней пыльный след.       — Пусти меня! — срывается Юнги на крики, — Пусти! Пусти меня! — он начинает хаотично размахивать руками, но его кидают на кровать и придавливают всем весом, нависая сверху, омега головой вертит в разные стороны, наивно взвывает что только связок есть о помощи, но получает за это звонкую, жгучую пощечину.       — Боль за боль, — альфа перехватывает чужие руки, срывает с себя ремень и тянет Юнги к изголовью, крепко привязывая вопящего во всё горло парня.       Юнги дергает руками, сердце бьется так бешено и как только Хиджин приближается, он пинает того в грудь ногой со всей силы, а они в нем резко просыпаются и он даже почти выскальзывает из узлов ремня, царапая кожу запястий, но его грубо возвращают на место и связывают туго, настолько, что руки Юнги начинают бледнеть. Он всем телом дрожит, воротник его футболки пропитывается слезами, стекающими к шее, чужие колени сводят его собственные, полностью обездвиживая, но омега чувствует эту бешенную силу внутри, эту истерику и просто начинает кричать, брыкаться всем туловищем, пытается раздвинуть колени под восхищенные вздохи и смешки, но тщетно, хрупкому омеге не хватает физической силы, чтобы бороться с альфой в два, а то и в три раза крепче него.       — Ох, как же я скучал по твоим воплям, мой мальчик, — в хищной ухмылке расплывается Хиджин, снимая с себя шелковый галстук, сворачивает из него кляп, хватает Мина на подбородок и запихивает насильно, затыкая парня, который не сдаётся, продолжать рычать и пытается вытолкнуть вещь изо рта, — А вены у тебя всё такие же прекрасные, — с нескрываемым наслаждением он проводит по связанным рукам, касаясь вен на сгибе локтя, — Их даже искать не надо, ты был создан для меня, за все эти года без тебя бесчисленное количество перебрал, такого как ты не смог найти, — он тянется во внутренний карман и когда достает заветную вещь, Юнги парализует.       Его словно вырубает на секунды, когда он видит в чужих руках шприц, как в замедленном режиме наблюдает за тем как крышку открывают зубами, звуки к нему возвращаются, он начинает вопить и извиваться настолько, насколько он может, Юнги кажется срывает связки от осознания, от того как его снова погружают в воспоминания четырехлетней давности. В ушах стоит собственный крик и смех полный наслаждения, он снова ощущает эти жгучие прикосновения на себе и его топит собственная паника, в которой он бесконечно и непрерывно проклинает, но его руку прижимают к простыням мертвой хваткой, а Юнги чувствует как под кожу проникает игла и как вводят в его вену яд, когда-то отравивший его жизнь. Он слышит как разламывается его душа, как её осколки впиваются во внутренности, слышит как они его раздирают изнутри. Душа Юнги ломается в такие осколки, которые адским трудом сумел собрать только один человек, за образ которого он цеплялся все эти мучительные сутки. Юнги чувствует как остервенело с него сдирают пижамные штаны, слышит звон пряжки чужого ремня, но ему с каждой секундой всё труднее и труднее сопротивляться тому бессилию, которое расползается по его крови, остаются лишь слезы и пустой взгляд в потолок, пока тело отныне становится ему неподвластно.

***год спустя***

      — Итак, хорошо, статья двести девяносто семь, — стягивает преподаватель очки на переносицу.       — Лицо, которое путём насилия или запугивания совершает половое сношение с другим лицом, подлежит наказанию в виде каторжных работ за срок не менее трех лет, — отчеканивает альфа холодно.       — Статья двести девяносто восемь.       — Лицо, которое путем насилия или запугивания совершает акт непристойности в отношении другого лица подлежит наказание в виде каторжных работ на срок не более десяти лет, — он даже не запинается на долю секунды, не останавливается чтобы вспомнить.       — Статья двести девяносто девять, — щурит глаз преподаватель, а Чонгук сидящий перед ним сжимает челюсти, и бета подмечает с каким трудом он сохраняет самообладание, но отвечает затем всё так же чётко.       — Лицо, которое имеет половое сношение с другим лицом или совершает непристойное действие в отношении другого лица, воспользовавшись бессознательным состоянием последнего или состоянием, при котором не представляется возможным оказать сопротивление, подлежит наказанию в соответствии со статьями двести девяносто семь и двести девяносто восемь.       — Браво, — хмыкает преподаватель и снимает очки, смотря внимательно на альфу перед собой, — Не припомню за последние пять лет, чтобы на первой сессии мне отвечали по кодексу так чисто, без единой запинки, это безоговорочно отлично, молодой человек, — он расписывается в зачетке и отдаёт её назад Чону, который коротко кивнув покидает кабинет, а затем и университет, отправляясь в бар.       Он кидает на сиденье Нивы рюкзак, зажимает фильтр вишневого чапмана и гонит. Под конец дороги в подстаканнике оказывается пять бычков, а шестой фильтр зажимается уже в кабинете Намджуна. Альфа входит бесшумно, не отвлекает брата и Кима от разговора, лишь так же тихо присаживается на диван и раскручивает крышку минералки, опустошая стеклянную бутылку.       — Вся проблема сейчас заключается в том, что нам всё-таки нужны ещё люди, Намджун, — умозаключает Хосок, взбалтывая виски в бокале.       — Да, бизнес расширяется, — переключает фокус внимания на младшего Намджун, тяжело выдыхая, — Я даже не думал, что если уйти в него настолько с головой, возможен результат за столь короткий промежуток.       Его кабинет вновь заполняет этот горький аромат крепкого кофе и появилась эта горечь ровно как полгода. Она не уходит, она выветривается из комнат часами, и порой кажется после долгого нахождения Чонгука где либо, въедается в поверхности. Намджун рядом с ним стал всё чаще молчать, молчать в желании услышать от него хоть что-нибудь, но Чонгук в ответ так же молчит. Часами молчит. От подростка с которым Ким когда-то познакомился не осталось и следа, и ему кажется, что даже черты лица Чона стали острее и не потому что он скинул в весе.       — Как твоя сессия, Чонгук? — прерывает диалог Ким, из-за которого оборачивается и Хосок.       — Закрыл, — сухо отвечает туша сигарету, — Что на вечер? — не поднимает он на них взгляд.       — Две точки, — отвечает за Намджуна Хосок, — Ты сегодня не спал почти, приляг здесь хотя бы.       — Я к отцу поехал, — поднимается на ноги Чонгук, подходя к друзьям ближе и со стола поднимает один из адресов, — Вечером пересечемся.       — Он как труп ходячий, ты не пробовал с ним поговорить? — подливает виски Намджун, бросая взгляд на только что закрывшуюся за Чоном дверь.       — Он перестал слушать и слышать кого-либо, — чокается с альфой Хосок.       — Он так себя доведет, — сжимает свой стакан Ким.       — Прими тот факт, что пока он его не вернет, он другим не будет.

***

      В наставники Чонгука его отец попросил своего хорошего друга, альфу тридцати восьми лет: Ким Сокджина. Увидев перед собой восемнадцатилетнего подростка, который проучился лишь пару месяцев на первом курсе, тот отказался сразу же и сказал приходить лет через пять, но его остановило то, с каким спокойствием ему пересказали практически весь уголовный кодекс. Мужчина слушал внимательно, и выдержав тишину сообщил о том, что он возьмёт лишь на испытательный срок, а если его ослушаются или опоздают к назначенному времени хоть на минуту, он прекращает учить «юнца». А после его поразило то, с какой точностью выполнялись все его задания, с каким спокойствием выслушивали критику, и как тонко, не смотря на возраст, всё быстро исправляли.       — Здравствуйте, господин Ким.       — Проходи, — не отвлекается от ноутбука альфа, — На твоём столе дела, изучить за сегодня, не позже, и отчёт мне сегодня же, времени у тебя до восьми, в девять у меня ужин с мужем.       — Да, господин, — кивает Чонгук и приступает в тот же момент, присаживаясь за стол.       — И всё-таки какой ты беспрекословный, — хмыкают на ответ кажется с малозаметной гордостью, на что в ответ следует только шелест страниц.       Чонгук впивается в страницы, изучает, делает заметки, помечает что-то в своём блокноте и выписывает. Сокджин успевает два раза сходить за кофе, пусть и ощущает его рядом с собой постоянно. Он всё поглядывает на Чонгука пока пьёт, опираясь поясницей о шкаф, внимательно наблюдает, словно со всех сторон пытается того изучить, заставить спросить о том, почему Джин так пристально смотрит, но тот наоборот, невозмутимо продолжает делать то, что велено было. Альфа словно весь в этих строках, впитывает их как губка в себя воду и отдавать ничего из полученного не собирается. В процессе, за шестой папкой, он всё-таки кладет голову на руку и начинает листать медленнее, а Джин поднимает голову от монитора, когда перестаёт слышать шелест и поворачивается к нему. Наблюдает картину того, как Чонгук облокотивший руку с головой на плечо, кажется уснул. На чужих губах прослеживается малая ухмылка, когда он тихо встаёт и подходит к альфе.       — На одно не хватило тебя, — шепчет забирая седьмую папку, — Будем считать, что его и не было, — убирает её Джин обратно, туда откуда взял и заодно читает заметки в блокноте младшего, который тот успел сделать по делам, — Либо у тебя врожденный талант к этому, либо ты сутками не спишь, — хмыкает он довольно, опуская вещь на место, — Так не пойдёт, — альфа кресло Чонгука вместе с ним откатывает к дивану и начинает перетаскивать на него парня, который просыпается от прикосновений.       — Г-господин Ким, я сейчас всё доделаю, простите, — порывается вернуться к работе Чонгук, разлепляя сонные глаза, — Простите, я всего на секунду, я…       — Поспи, я тебя разбужу перед уходом, это не обсуждается, — давит Джин на чужие плечи, — Приказ, — взмахивает он своими черными прядями, — Не уснешь сейчас и полетишь с моей стажировки, понял? — строго он спрашивает, смиряя Чона таким же взглядом и тот только недоверчиво кивает, — Ну вот и славно, юнец.

***

      Снова на странице старого скетчбука выводятся четкие линии. Снова пальцы пачкаются о грифель, а на полу школьного кабинета рядом с партой валяются серые катышки от ластика. Последний урок, классный час, но Тэхен пропускает всё мимо ушей, он бы не ходил если бы мог, только аттестат получить является прямой обязанностью, да и папа будет переживать еще больше, а ему сейчас просто нельзя.       — Опять ты его рисуешь, — недовольно бухтят рядом, — Тэ, вообще-то скоро весенний бал, наши уже выбирают пары и между прочим мы ставим вальс, а тебе всё твой альфа, которого к слову здесь даже нет, забивает мозги.       Грифель врезается в бумагу и Тэхен гнет карандаш. После возвращения в Пусан он перевелся в свою бывшую школу и попал в класс в котором уже учился когда-то. Не то чтобы его встретили с распростертыми объятьями, но большинство явно было радо видеть омегу, только вот Тэхёну некогда их радость делить. Он не ходит с ними никуда, не задерживается после уроков, не разговорчив, ведь для него за года его отсутствия, эти люди стали чужими, только вот его бывшая подруга Гаён кажется вовсе так не думает, пытаясь дать Киму советы о которых он не просил.       — Сонхва всё пытается тебя пригласить парой, а ты даже поздороваться не удосуживаешься, — переходит на отчетливо грубый, пусть и тихий тон девушка, — Не думала, что столица так тебя испортит, — карандаш в руке Тэхена ломается, привлекая этим её внимание, — Эй…       — Заткнулась бы ты, — переводит к ней взгляд полный презрения и злости омега, откидывая ошметки на пол, — Мы с тобой не друзья, — он не шепчет, а на их перепалку оборачивается класс, — И если ты не заметила, то мне плевать, и на дешевые школьные дискотеки и на тех кто ко мне подкатывает, и на тебя тоже, так что будь так добра, — встаёт Тэхен, грубо хватая свой шоппер со стула, пока девушка вжимается в свой, теряя дар речи, — Отвали уже от меня, — выплевывает он сквозь зубы, прожигая её взглядом и забирая скетч покидает класс не слушая приказ учителя остаться.       Горло так резко схватывает ком, который он мучительно сглатывает и чуть ли не вылетает из фойе. Тэхен дышит глубоко, утирает подступающие слезы и кусает губы до крови, мчит к остановке опустив голову к своим кедам и добежав забивается в самый дальний угол, прикрывая глаза за чёлкой, врубает на всю громкость музыку в наушниках и достаёт из шоппера запасной карандаш, отказываясь воспринимать другую реальность. Выплескивает эти чувства заполняющие его до краёв на бумагу, продавливает грифелем листы ниже, стирает падающие на скетч слёзы, которые успевают впитаться и сырые места под давлением карандаша рвутся, а Тэхен только с остановкой автобуса кажется приходит в себя. Приходит когда остаётся в нём один и видит за окнами водителя вышедшего покурить. Благо конечная и есть его остановка, поэтому запихнув всё обратно в шоппер и покинув транспорт он оказывается дома через десять минут.       — Привет, Джейки, — приседает омега на корточки, поглаживая черную таксу, Тэхен вынимает из комода рядом поводок, цепляет с щелчком за карабин на ошейнике пса и оставив сумку выходит обратно.       Наушники он так и не снимает, лишь натягивает капюшон своего серого худи и застегивает куртку под горло. Ждёт пока Джейк обнюхает все ближайшие кусты и ведет его в небольшой лес рядом с домом. Он вдыхает весенний воздух всеми легкими, а громкость не опускает даже до среднего, ему так легче, так хотя бы не слышно собственных съедающих мыслей, от которых итак, вот уже год нет покоя. Год, а по ощущениям все десять лет. Так чувствует себя Тэхен. Учёба не скатывается кажется только по привычке делать сразу, а может учителям его просто жаль, но даже это не вызывает уже никакой реакции. Джейк увлеченно точит когти о пенек, а Тэхен позволяет этим мыслям дать волю, выключая музыку. Слышится плеск, кажется в пруду рядом уже плавают уточки и взмах крыльев где-то над головой, а там впереди на скамейке сидит Хосок с Тэхеном на коленях, который увлеченно рассматривает новые рисунки омеги в альбоме и гладит его по волосам, зарываясь в них носом, пока Тэхен одаривает его ярким смехом, твердя о том, что ему щекотно. Пусан — это боль. Пусан это то что пропитано им и это личная ссылка для омеги здесь находиться. Это их школа, их скамья, их район, их город. Здесь они познакомились, здесь зародилось в омеге то, что давало ему смысл жить, и то, что сейчас раскаленными щипцами раздирает его сердце. Потому что он везде. Хосок в Тэхене. Хосок вокруг Тэхена, корни везде пустил, многолетние, которые даже если вырубать начнешь они за собой дыры оставят, которые ничем не закрыть, они в нём навсегда, навечно останутся и противный вой издавать будут. Вот только одна кажется уже в нем разрастается, ровно с того злосчастного дня, когда приехав в Пусан и включив телефон он обнаружил двадцать пропущенных и в два раза больше непрочитанных сообщений. И ему даже поделиться этим не с кем, потому что папа болеет и дядя запретил подвергать его переживаниям, потому что в этом городе у Тэхена никого не осталось, потому что всей его жизнью, другом, любовью, был Хосок. Его сжирает эта пустота. Этот вой в подушку когда дома только Джейк скребущийся о дверь омеги. И сны. Сны, сны, бесконечные сны от которых он просыпается в слезах и тисками в груди. Омега присаживается на корточки, пёс тычет носом ему в плечо и тихо поскуливает, словно чувствует эту боль Тэхена, ластится, пытается забраться к нему на колени.       — Ну как ты, нагулялся? — натягивает улыбку омега, носом шмыгает, стирает слёзы рукавом, треплет за ухо питомца который в миг веселеет высовывая язык, — Тогда пойдём домой? — телефон в кармане омеги вибрирует, он достаёт не раздумывая, думая что это папа, но как только снимает с блокировки, раскрывая широко глаза, так и замирает, жадно вчитываясь в уведомление.       «входящий перевод + 5 000.000 вон от Чон Хосок»

***

      Первого месяца весны, девятого марта, Мин Юнги исполняется восемнадцать и ровно через неделю разомлевшему омегу подсовывают бумагу о заключении брака. Пока он моргает через раз, сидя в одной шелковой ночнушке на чужих бедрах, пока до него глухо доносятся звуки и неимоверно хочется под адски горячую воду. Всё кажется бредом. Хиджину подают чашку эспрессо и он тянется, отпивает её, возвращает на блюдце.       — Ну давай, мой сладенький, чиркни здесь для меня, — шепчут омеге в губы, прикусывая нижнюю, а Юнги делает вдох и кажется замирает, чувствуя терпкий аромат кофе, — Стань же уже моим навсегда, мой мальчик, давай же, — омега глаза раскрывает шире, сталкиваясь с ним и вся его хрупкая реальность сосредотачивается на «родном» лице.       — Это ты… — шепчет омега касаясь «родного» лица, — Это ты, это ведь ты… — на дне чужих глаз вспыхивает восхищение и даже сердце щимит от такого Юнги в его руках, Юнги который смотрит на него впервые словно на бога, на своё спасение, так любовно, преданно, настояще, — Ты больше не оставишь меня, да? Да? Скажи же да, скажи… — вымученно и надломлено спрашивает омега.       — Не оставлю, если ты подпишешь это, — игра разума или реальность которую Юнги вот уже год как потерял, но даже голос его, бордовые пряди, шрам на щеке и всё так до жути правдоподобно, что омега прослеживая за рукой берет в руки ручку, расписывается, а затем обнимает альфу так крепко, как никогда.       — Тогда не оставляй меня, не оставляй меня никогда, никогда, больше никогда не оставляй меня, я тебя умоляю, умоляю, ты слышишь меня? — Юнги в его пряди пальцы запускает, прижимается всем своим телом под чужой восторг, носом в щеку тычет.       — Пошли все вон отсюда, — выгоняет юриста и прислугу из столовой Хиджин и шумно сажает Юнги на широкий стол, — Неужели… — шепчет, — Ох, неужели это случилось? — касается сухих, треснутых губ омеги он пальцами и не сдерживаясь впивается в них жадно, терзать начиная, чувствует на языке вкус крови с ранок губ, но только рычит от того как дуреет, — Мне с тобой никакой порошок не нужен, ты сам — чистейший наркотик, — в поцелуй нашептывает, оттягивая зубами нижнюю губу.       Ему в впервые за этот год отдаются так сладко. Прижимаются всем телом, раскрывают рот шире без применения силы, цепляются за альфу словно за последнюю надежду, за единственный лучик, цепляются как за последний вдох кислорода и Хиджину крышу сносит от него, такого податливого в его руках. Он тянется к подолу бордовой ночнушки, но руки замирают, когда ему в губы так желанно шепчут:        — Чонгук…       Хмурится. Сжимает в руках ткань до треска и через секунду комнату оглушает звонка пощечина, которая рассекает Юнги скулу из-за массивных колец на руке альфы. В глазах итак всё плывет, а теперь взрывается искрами, омегу шатает, он в его плечи пальцами впиваются, хорошенько трясут, не жалея.       — Так вот что тебе значит видится, дрянь такая — снова пощечина, — Вот что значит ты так хотел, а?! — ладонь альфы после очередного удара пачкается в крови, омега шипит, пытается опустить голову, но его хватают за горло, сжимают пальцы с силой и встряхивают, — Так вот запомни, одно паршивец, ты никогда его не увидишь, ты навечно мой и ты сам это навечно себе подписал, — у омеги в глазах образы двоятся, но он даже не пытается снять с себя чужую ладонь, хоть и дышать всё труднее, словно даже подсознание уже его не желает спасать, всё в голове смешивается, аромат имбиря и кофе одновременно, зеленые глаза и карие, но перед глазами вновь взрываются искры, а затем следует только боль.       Боль от того как его за волосы кидают на пол, боль ожога от горячего кофе который злостно выплескивают на него с криком и крики Юнги, которые заполняют комнату через считанные минуты. Грубые шлепки тело о тело и прислуга которая не выдержав скрывается из этого крыла дома. Юнги плохо до ужаса, даже эйфория от порошка не уменьшает этот ад. Тазовые косточки раздираются о края деревянного стола, руки связаны за спиной, а волосы так сильно вцепились, что ещё чуть-чуть и вместе в кожей оторвут.       — Я его из каждой твоего клетки выжгу, — рычат на ухо, — Ты его навсегда забудешь, я буду всем в твоей жизни, ты понял меня? — в мочку Юнги чуть не взгрызаются.       — Ч-чтоб ты с-сдох, — сглатывает соленые слезы омега произнося кажется на своей последней реальности происходящего.       — Сдохнет он, — толкаются в омегу и прижимают всем телом о стол, вжимая в него, — А мы с тобой вечность будем жить, — звук рвущейся цепочки проносится, а Хиджин откидывает кулон «cherry» с шеи теряющего сознания омеги, — Добро пожаловать в семейную жизнь, дорогой, — ядовито произносит альфа и отпускает от себя Юнги, брезгливо оглядывая.       Юнги свинцовые веки прикрывает и соскальзывает со стола, падая на пол, пока альфа подзывает прислугу, а омега чувствует как болит каждая частичка тела.       Боль кажется за этот год стала его верной подругой. Боль от синяков, уколов, ударов, шлепков. Боль осколков души. Души которая гниет день от дня, месяц от месяца. Он потерял счёт времени, дня и ночи, для него есть только ломка и эйфория и этот круг бесконечный, из него невозможно вырваться, его невозможно прекратить. Его окачивают ледяной водой только тогда, когда хозяин покидает дом и приказывает без него ничего не давать скулящему из-за ломки омеге. Которого трясет словно кругом минус сорок. Юнги каждый раз просит лишь о кофе, к которому никогда не притрагивается. За ним следят двадцать четыре часа в сутки. Нет ничего рядом с ним, что можно разбить, потолки в особняке высокие, а двери балконов закрыты. Его не оставляют одного никогда, даже в ванную приставили омегу, которая следит за тем, чтобы Юнги не утопился.       Потому что пытался.       За год он пытался сделать всё. За год он оставил на своих руках еще два глубоких шрама, после которых в особняке всегда находятся двое врачей и целый мед кабинет. Его руки бинтуют и даже кормят под седативными, потому что без веществ это не Юнги, а кричащая истерика, отчаяние, которые пытается себя убить. Отчаянно пытается. Его агония поражает, заставляет чувствовать себя сломленным, она накрывает ужасом видавших здесь виды, потому что не будет ничего более страшнее, чем бездонные глаза вселенской печали.       — Отмойте его и заприте в комнате, — застегивает ремень Хиджин, смотря на бессознательное тело на полу, покидает комнату, а затем и особняк со скрипом колёс.

***

      Перед курящим Чонгуком на стол прилетает пачка купюр.       — Твоя часть, — присаживается Намджун напротив, закуривая следом.       Чонгук равнодушно окидывает деньги взглядом, забирает небольшую часть и отдаёт остальное сидящему рядом Хосоку, глубже затягиваясь.       — Оставь, — возвращает купюры старший.       — Возьми молча, — стряхивает пепел Чонгук, смотря на брата, — Машину я взял, а господин Виён важнее, — сам он пачку в карман кожанки брата убирает, Намджун молча наблюдает за ними, — Сокджин берет меня на первое слушанье через неделю, а после второй сессии и перехода на второй курс откроет мне доступ к делам и работе, до этого времени нам нужно расширяться дальше, — тушит сигарету Чонгук, вываливая дальнейший план, — Мне присвоят звание через пару месяцев, после экзамена и если я буду работать лучше всех новичков, я войду наконец в эту систему полностью, без подозрений.       — А дальше? — раскручивает крышку виски Намджун, разливая по бокалам.       — Устраним всех конкурентов в Сеуле, а затем и в Корее, мы должны стать его единственной точкой доступа, -поднимает виски Чонгук, — И это единственный план, — поворачивает голову к Хосоку альфа, который только кивает в подтверждение слов брата, — Вы отныне должны быть максимально аккуратны, — поочередно смотрит на друзей Чонгук, — В любых своих словах, действиях и времени, я прошу вас, потому что если кто-то из вас пропадёт, рухнет всё, вся система.       — Как ты собрался конкурентов устранять, ты мне это лучше расскажи, — отпивает Намджун, на спинку откидываясь, — Дай угадаю, слив информации? — щурится Ким, всё внимание на младшем сосредотачивает, как и Хосок, но тот явно готов ко всему.       — Бинго, — бесцветно звучит ответ Чонгука, такой же взгляд следует.       — А ты не подумал о том, что если остальные прочухают, они нас с потрахами заложат или придут разбираться лично? Мы больше не мелкие сбытчики, у нас пошли крупные поставки Чонгук и я не смогу держать это всё под прикрытием бара.       — Значит будем со временем расширять бар до клуба, клуб до сетей клубов по Сеулу, и так дальше, Пусан, — Хосок дергается, — Токио, Осака, — отчеканивает Чонгук и альфа хмыкает, — У тебя двоюродный брат вроде в Шанхае тоже ведет мелкий бизнес, — Ким кивает.       — Всё продумал? — с какой-то гордостью рассматривает его Намджун, — А не высоко ты берешь за такой короткий срок?       — Мне хватило года, чтобы войти в судебную контору и наметить место прокурора, не думай что меня интересуют мелкие перспективы, — понижает голос Чонгук, смотря на старшего, — Я его крепко прижму, он крыса, а крыс загоняют в ловушку, Намджун, — у альфы меняется даже тембр, который своим тоном до костей пробирает, ведь в глазах напротив Ким не видит даже просвета, только жгучее желание мести, — Я верну себе своего омегу, да так верну, что ни одна тварь в мире его больше никогда не коснется, потому что касаться его могу только я, — с шумом опускает бокал Чонгук на стол.

***

      Через год в центре города Пусан открывается заведение которое взрывается на устах местной молодежи. Слывет атмосферой столичных заведений, танцами, качественной музыкой и строгим фейсконтролем, но также в узких кругах оно распространилось как место где дозволено всё. В него пытаются попасть без паспорта, взять документы кого-то из старших, но контролю клуба позавидуют любые контрольно-пропускные пункты.       — Я не пойду, — равнодушно отвечает Тэхен держа наушник в руке, — Мне это неинтересно даже если меня пропустят туда без документов, я не пойду, — оглядывает он бесцветно альфу стоящего перед ним.       — Да он зубрила, Хисын, — вешается на широкие плечи альфы синеволосый омега, прожигая Тэхена взглядом, — Давай лучше вместе сходим, там говорят приватные комнаты просто чудо.       Тэхен равнодушно оглядывает пару, вдевает наушник обратно врубая на максимум и оттолкнувшись от стены на которую облокотился, направляется к выходу. Он перешел в одиннадцатый класс, перекрасил волосы в черный и цвет одежды, к слову, он тоже сменил только на него. Омега заказывает такси, собирает в салоне волосы в низкий хвост и уже около больницы в магазине покупает себе сок и сэндвич, перекусывая пока поднимается в нужную ему палату. Он помнит как ему пришёл тот первый перевод, а затем сообщение:

«Не берешь от меня трубки? Хорошо. Не отвечаешь на сообщения? Всё стерплю. Я не зол на тебя, я даже не смею, но если ты только попробуешь вернуть мне эти деньги и не принять мою помощь, я сочту это за предательство, Тэхён.»

      Он сидит в коридоре перед палатой, проглатывает последний кусок и смотрит на перевод который был два дня назад. Переводы с каждым месяцем только росли. Папе пришлось всё рассказать, ведь Тэхён просто не мог объяснить откуда у него в шестнадцать лет внезапно появились деньги на лечение. Виён позвонил Хосоку, омега который застыл на пороге слышал их разговор, слышал как пылко интересовались состоянием Тэхена и просили поцеловать за него в лоб. Омега в тот вечер с комом в горле набрал родной номер, но после «Да, мой мальчик?» родным и неизменным тембром, позорно сбросил, уткнувшись в подушку в слезах, а через пару минут получил сообщение:

«Я буду ждать, когда у тебя хватит смелости поговорить со мной не сбрасывая, доброй ночи, Тэ»

      — Привет Тэ-тэ, — останавливается напротив омеги мужчина в униформе, он приятно пахнет можжевельником и всегда тепло улыбается омеге, — Виён как раз с процедур недавно вернулся, ты вовремя, пойдём, — альфа на пятках разворачивается к палате.       — Да, дядя Чонхо, — сбрасывает этикетку в урну омега, утаскивая с сиденья черный рюкзак.

***

      — Суд приговаривает Ким Ёнсо, Чхве Сон и Ким Ёну обвиняемых по статьям: сто пятьдесят пять часть первая, сто девяносто восемь, сто девяносто девять, двести один часть первая, часть вторая и статьи двести пять по совокупности сложения наказаний по настоящему приговору верховного Сеульского суда, окончательно назначить подсудимым наказание в виде лишения свободы на срок: десять лет семь месяцев с отбыванием наказания в колонии строго режима, вышеизложенное привести в исполнение и взять под стражу в зале суда, — молоток оглушает тишину в зале, судья покидает зал вместе со своими помощниками, слышен лязг замка клетки, а рядом сидящий с Чонгуком Сокджин, спешно собирает бумаги обратно в папку и они покидают зал под сопротивление тех, кто поедет отбывать свой срок из зала суда прямо сейчас.       Джин скидывает мантию с плеч уже в кабинете и раскручивает крышку виски, опираясь поясницей о стол, пока Чонгук снимает свою мантию, наблюдая за старшим. Ким выпивает залпом, массирует переносицу и измотано выдыхает, тянется за бутылкой что стоит позади и наливает ещё.       — Я мужа с этими делами уже второй месяц нормально не вижу, прихожу под ночь, ухожу с утра, у меня так сын имя моё забудет, — вымученно произносит альфа, пока Чонгук внимательно за ним наблюдает, — Этих дел с отловом наркосбыта, больше чем дел по убийствам или причинения вреда здоровью, за мой двадцатилетний опыт я впервые с таким сталкиваюсь. Будешь? — поднимает глаза к альфе Сокджин, протягивая свой бокал, на что Чонгук в отрицании головой мотает, но и бокал он тоже забирает.       — Я за рулём, а вы пьёте последние две недели, каждый день, Господин Ким, — убирает Чон бокал на стол и закручивает крышку виски.       — Потому что последние две недели у меня дома происходят сплошные ссоры, Чонгук, — раздраженно отвечают младшему, — Я банально не могу выполнить супружеский долг, потому что я не захожу, а заползаю домой, — альфа голову опускает, вплетая пальцы в каштановые пряди, оттягивает их у корней.       — Вы взваливаете на себя огромную работу, господин.       — А кому ещё её доверить? — строго отрезает Сокджин, — В такие сроки никто не укладывается больше кроме нас с тобой, а ты пока только мой помощник.       — У меня есть звание и оно даёт мне преимущество не смотря на то, что я пока не имею на руках диплома и вы прекрасно знаете, что после звания он уже не так важен, — встаёт напротив него Чонгук, наступая решительно, — Я числюсь и упоминаюсь в делах, не смейте этого отрицать, я работаю наравне с вами, но облегчить себе жизнь можете только вы сами, господин Ким.       — Просишь дать тебе вести дело самому? — усмехается Сокджин чувствуя напор альфы и взгляд с прищуром на него поднимает, — На моё место метишь? — Чонгук молчит, поднимая уголок губ в ухмылке, — Неужели выше?       — Вы в девятнадцать только второй курс заканчивали, а я помощником прокурора стал, но не я буду скрывать, что это моя конечная цель и если вы спросите хочу ли на ваше место, я отвечу «нет», — Чонгук стоит со стальным спокойствием, ни одна мышца его не дергается.       — Ты знаешь, что ты делаешь, надо быть дураком, чтобы это не заметить, но у всего есть своя цель, Чонгук, — на шепот переходит Сокджин, словно у стен есть уши, — И какова твоя, я за два года так и не сумел понять. Слава? Ты не стремишься выходить к прессе. Деньги? Не думаю, на такой объём работы мало кто согласится в здравом уме, пусть и получаю я неплохо, — перебирает альфа, не отрывая глаза от Чона, который спокоен как удав, — Ты напоминаешь мне порой зверя, который что-то усиленно рыщет, каждый угол обнюхивает, не в агонии, а в чистом хладнокровии, — сокращает расстояние между ними старший, — Как скажи я могу доверить прокуратуру человеку как ты?       — Дело ваше, — хмыкает Чонгук без какого-либо смущения, смотря всё так же с непоколебимой уверенностью, — Я не собираюсь опускаться до оправданий, господин, вы сами знаете как я работаю и сколько времени я провожу рядом с вами, и вы сами доверили мне черную документацию, поэтому себе и задавайте вопросы насколько вы можете доверять мне дальше и делайте вывод исходя из того, кого вы видите сейчас перед собой.       Джин умолкает, смотря на Чонгука пристально, заглядывая в его глаза глубоко, подмечая каждое дерганье зрачков напротив. Он разворачивается к своему столу и что-то усиленно ищет в кипе папок, а затем кидает их на стол альфы рядом, уходя в сторону вешалки с пальто.       — Изучи и зайди к следователю, — накидывает он шарф, — Прочти рапорты опера, — диктует он не оборачиваясь, а Чонгук знает цвет этих папок, это цвет тех, на кого заведено уголовное дело, — Удачи, господин прокурор, я поехал ужинать со своей семьей, — окидывает мельком его Сокджин и кивнув альфе, оставляет того в кабинете одного.

***

      — Нет, у меня пока в Пусане дела.       — Как там дела с клубом? Что с выручкой? — крутит ручку Намджун.       — Всё превзошло мои ожидания, но пока дела оставлять здесь на директора я не могу, ты там справляешься? Чонгук заходит к тебе? — ставит Хосок на громкую связь, входя в ванную комнату.       — Заходил вчера, но сказал, что у него завал на работе и ему пока лучше у меня не появляться, я отправил Маркуса в клуб в Каннаме, сам у себя, — откидывается а спинку Ким, — К школьнику своему заходил? — оглушает Хосока он одним вопросом, потому что тот на другом конце замирает с пеной для бритья в руках.       — Перезвоню, у меня тут директор по второй линии, — сбрасывает Хосок резко, а Намджун тихо усмехается, откидывая телефон на стол.       Сам ведь не лучше Хосока. Но тот не пытается заглушить одиночество в телах и вдыхаемого с них порошка. Не пытается затерять свою боль в алкоголе и никогда не жалуется на происходящее. Он ни слова за эти два года не говорил о той боли, которая в его глазах читается без расспросов. Как и Чонгук. Ни один из них за это время даже не заикнулся о тяжести того, как они убиваются на работе сутками. Каждый из них выбрал цель, каждый идёт по её пути и только одному Намджуну кажется, что он застрял. Застрял еще тогда, когда дал дрожащему и малознакомому для него Юнги дозу. Тогда когда на его столе раскрошили колеса второй раз и собрали в дорожку. Он застрял на этой ванной, которую сам запер на два замка. А сейчас каждый раз борется с осознанием того, что он потерял Юнги, потому что его нашёл тот, кто каждый месяц, вот уже два года, переносит гон в одиночку, тот, кто при своём ничтожном положении для такой свиты как Хо Хиджин, выбрал бороться, тяжко, долго, но бороться. Намджун видит всё, но больше не видит себя в этой истории. Он ощущает сжирающее его чувство вины и сердце, которое отдано тому, кто никогда в нём уже нуждаться не будет.

***

       Спустя три долгих месяца. Спустя пройденные экзамены, выпускной класс услышит свой последний школьный звонок. Тэхён застегивает пуговицы белоснежной рубашки и натягивает черные брюки. Горчичный пиджак школьной формы и Виён, который крепит на своего ребенка выпускную ленту.       — Даже не верится, — выдыхает омега, смотря на сына, — Мой ребенок заканчивает школу, — шмыгает носом Виён, поправляя воротник рубашки Тэхёна, — Ну всё, теперь ты совсем взрослый…       — Папочка, — ловит руки родителя Тэхен и целует в костяшки, прижимается к ним щекой, — Я навсегда останусь твоим маленьким мальчиком, — натягивает улыбку омега, поднимая глаза, — А теперь нам и правда пора.       Виён часто кивает, переодевается в парадную одежду и вызывает такси. У Тэхена на коленях покоится букет белых тюльпанов, омега с удовольствием бы заменил эти цветы для классного руководителя на нарциссы, так получилось бы символичнее, но Виён настоятельно его отговорил. Месяц назад брат Виёна при повторном обследовании сообщил новость о том, что опухолей внутри не обнаружено. Тэхён отчетливо помнит как он придя домой, рыдал в подушку от облегчения, как благодарил всех существующих и нет и как впервые за долгое время, дрожащими руками набирал сообщение.

«Папа в ремиссии… Спасибо тебе огромное»

      Как ждал ответ сидя на кровати в темноте, и лишь экран как светоч освещал его пространство. Но ответа непоследовало. Ни в ту ночь, ни на утро. Тэхён буквально жил с телефоном в руках, так отчаянно ждал, а через неделю, на сводящих с ума мыслях и внутренней злости, дрожащими руками нажал на кнопку вызова. Мучительные гудки до сих пор проносятся в голове Тэхена. Проносятся воспоминания, обещание, которое Чон Хосок, очевидно первый раз в жизни не выполнит. Да и не за чем, думает омега. Видимо остыл. Забыл. Помогал из чувства совести, а как только выполнил свой долг так исчез и вовсе. Непонятная обида внутри Тэхена поселяется, пусть они не общались эти два года лично, но Хосок всегда давал ему понять о том, что ждёт, что понимает и примет, выслушает если омега придёт с разговором. Тэхен пришел. Только очевидно, что больше его никто не ждёт. Видимо больше и не надо.       — Наверное оно и к лучшему, — шепчет омега себе под нос, когда стоит с классом и не видит среди гостей того, кого больше всех высматривал.       — Тэ, начало скоро, — пихает локтем Кима одноклассница, — Давай не зевай, а то свою очередь пропустишь, — омега лишь кивает, пока их классный руководитель начинает читать вступительную речь на вручении дипломов об окончании старшей школы.

***

      Дрожащие пальцы высыпают на ладонь горсть обезболивающего. Зубы размельчают таблетки в крошку, альфа запивает жадно, большими глотками, пока вода частью стекает по шее. Темные круги под глазами, тяжелое дыхание, зашторенные окна, сквозь ткань занавесок пробивается только тонкие лучи солнца, а входная дверь хлопает. Чонгук падает обратно на подушки, зарывается в них и мучительно ожидает пока подействуют таблетки. Весь дом пропитан крепким кофе, а Намджун начинает раскрывать в доме все окна настежь. В груди всё ещё саднит, но не так адски, что позволяет Чонгуку хотя бы спокойно дышать. Намджун заваривает каркаде, тяжело вздыхает пока разливает его по кружкам, а затем без стука входит в собственную спальню и опускает кружки на прикроватную тумбу, подходя к шторам, раскрывая наконец окно в комнате.       — Как самочувствие? — присаживается Намджун на край кровати, протягивая кружку Чонгуку.       — Как всегда, — хрипит альфа в ответ вымученно, принимая кружку обеими руками и жадно глотает, опустошая её за секунды.       Простыни даже по виду влажные, как и Чонгук, ко лбу которого прилипли пряди, а сам альфа морщится трогая постельное бельё. Ключицы стали выпирать сильнее и это первое что бросается в глаза Киму.       — Отлежись ещё пару дней хотя бы, — просит альфа, хотя знает что это бесполезно, потому что Чонгук в ту же секунду отгибает одеяло и глубокий вдох делает перед тем как ноги подняться.       — Я в душ и на работу, — прикладывает он руку к груди, морщась слегка, что не уходит от старшего, — У меня дел невпроворот накопилось за это время, — Чонгук покидает спальню и через несколько минут из ванной доносится шум воды, а Намджун начинает менять постельное бельё.       Второй год пошёл с тех пор как Чонгук каждый месяц в определенных числах просит у Намджуна ключи от его квартиры. За два года здесь появились и многие вещи младшего, из которых Ким берет одну белую чистую рубашку, брюки, и вносит в ванную, оставляя их на стиральной машинке.       — Я поехал, — хватает ключи от машины с комода Чонгук, зачёсывая пушистые после фена волосы назад и надевает прокурорский китель, пока Намджун мычит в согласии, надевая свежую наволочку, — И…Намджун, — останавливается Чон в проёме и альфа голову поворачивает, — Спасибо, — тише произносит младший, слегка кивая, а Ким тихо усмехается, взбивая подушку.

***

      « — Интересно, а с кем я буду танцевать на своём выпускном, — мечтательно вздыхает Тэхён, наблюдая за репетицией выпускного танца старшего класса, пока его приобнимают за плечи, целуют в макушку, куда низко и бархатно произносят:       — А кто сказал, что у тебя есть право выбора, м? — посмеивается Хосок, прикрывая глаза от аромата сладкой и спелой клубники с родных прядей, — В последнем танце последнего класса, тебя только я вести буду.       — Мы же в разных классах, — глубоко выдыхает Тэхен с действий альфы, а сам всё равно жмётся ближе, прикрывая глаза в ответ, — И когда я буду заканчивать школу, хён, ты уже будешь в университете учиться.       — Ну и где здесь помеха для меня, м? — разворачивает к себе лицом он омегу, который в смущении опускает глаза к их ногам, но его мягко подцепляют на подбородок, заставляя смотреть только на себя, — Где бы и кем бы я не был в будущем, только я поведу тебя в последнем выпускном танце, мой мальчик. »       Тэхён замирает сидя уже вечером в ресторане, пока слова сказанные любимым тоном эхом произносятся в голове, сжимая юное сердце. Вручение дипломов плавно перетекло в вечер и забронированный родителями для детей ресторан. Омега выпивает залпом бокал вина не закусывая, когда ведущий вечера объявляет вальс и на танцпол начинают выходить пары, свет освещает только середину зала, столы остаются полупустыми. Тэхён голову опускает, начиная пальцы заламывать, внутри разливается необъяснимая злость на танцующих и он не выдерживает через минуту, поднимаясь на ноги, но его у самого выхода заставляют замереть статуей и пустить табун мурашек по всему телу, одной только фразой.       — Уйдёшь без последнего танца? — произносят с хрипотцой, а Тэхёну кажется что это не с ним происходит, когда перед омегой останавливается тот, кто вышибает из легких весь кислород, — Ты ведь мечтал о нём еще с седьмого класса, — Тэхёна рассматривают так жадно, впиваются в него взглядом и глубокий вдох делают, прикрывая веки, не скрывают довольной ухмылки, даже попытки не делают.       У Тэхена нет сил ему ответить, даже пальцем пошевелить, он стоит как пригвожденный к паркету и видит перед собой его. Рассматривает каждую деталь родного лица, которое он без устали рисовал день от дня, любовно выводя каждую ресничку и этот до чертиков правильный нос. Эти губы, которые складываются в сердечко если Хосок ихнадувает, которые сейчас так манят Тэхёна прикоснуться к ним, дать понять омеге что он не проекция его разума сходящего от тоски с ума. Ни мираж, ни голограмма, ни галлюцинации, что он не растворится, если омега коснётся его. Поражает насколько оказывается он имеет огромную власть над Тэхёном, насколько только одним своим появлением он смог затмить и обиды, и двухлетнюю тишину между ними. Он словно своим внешним спокойствием передаёт его Тэхену внутренне. Вот она та самая встреча, когда ладони потеют, сердце уходит в пятки, а один лишь взгляд способен донести больше чем часовые монологи.       — Я так скучал по тебе… — шепчет Хосок, а глаза его вмиг отдают блеск и он сглатывает, касаясь щеки Тэхена, — Я только сейчас слышу и чувствую эту жизнь, под своими руками, перед своими глазами её вижу. Как же ты сильно вырасти успел, — бережно альфа заправляет прядку выбившуюся, стирает слезы с родной щеки большим пальцем, — Ну не плачь же, прошу тебя, — закрывает глаза Хосок, чувствуя как у самого слёзы подступают, но к нему резко прижимаются, утопая носом в выемке ключиц.       Тэхен хватается за него как за последнюю надежду и он чувствует. Чувствует словно шагнул вперед от обрыва, как вздохнул с облегчением перестав находиться на грани жизни и смерти. Омега прижимается так крепко, хватается за Хосока, сжимая в пальцах его черную рубашку и дышит им. Жадно, неистово его вдыхает, чувствует ореховый аромат и отказывается делить его с кем-либо ещё. Внюхивается, будто пытается распознать на свой страх и риск чей-то еще, но он как и два года назад без единой примеси, чистейший. Хосок его прижимает до хруста, пятками от пола поднимает и чувствует как та съедающая его дыра начинает затягиваться, как четче слышатся звуки, как прибавляются краски в реальности.       — Я без тебя не жил, — шепчет Хосок отчаянно, — Без тебя существовал, в потайных углах своей души твой образ запер и запретил себе срываться, запретил быть слабым и пусть разлука отравляла моё существование адово, я не жалею о том, какой путь я выбрал, Тэхён, потому что именно он привёл меня к тебе вновь так, чтобы мне не было стыдно заглянуть в твои глаза.       Тэхён с замиранием сердца слушает его, прикладывается ухом о мощную грудь, пускает по своему телу эти басы и хрипы, он растворяется в альфе, не хочет молчать или отталкивать, к нему приехали, его обнимают и у него нет ни сил и более того у желания отталкивать Хосока.       — Увези меня от сюда, — нарочито шепчет Тэхён, — Увези меня от сюда, я прошу тебя, я не хочу здесь находиться, — цепляется он крепче за альфу, словно пытаясь укрыться в нём от всех бед, — Прошу, давай уедем от сюда и побудем вдвоём, Хосок пожалуйста, давай уедем…       Хосок даже не спрашивает почему, он молча поднимая Тэхена на руки выносит из ресторана, сажает его в свой мерс и так же молча увозит.

***

      Лужи крови, хлюпанье ботинок в ней. Звуки отдаются эхом, серые стены в брызгах и стекающих каплях и чей-то нарочитый смех. Он отдаётся от стен, словно в подкорку мозга пробивается мелкими лапками и щекотит, появляется дикое желание щипцами этот голос из своей головы выдернуть. Чонгук хаотично оглядывается, ищет обладателя, а затем кричать не своими голосом начинает в поисках этой твари. Комната будто начинает сужаться, а кислорода не хватает просто катастрофически, он ловит редкие попытки, хватая ртом воздух, цепляясь за него как за последнюю попытку выжить.       — Чонгук… — слышит он смутно, мотая головой в разные стороны, пока всё начинает погружаться в темноту, — Чонгук, слышишь меня? Чонгук! — всё резко рушится подобно карточному домику, голос слышится всё четче и альфа просыпается от кошмара с криком, сжимая в руках чужой свитер, — Эй, сынок, слышишь меня? — теребит его жестче Сокджин, которого перед собой узнаёт альфа, восстанавливая дыхание как после пробежки, — Двенадцать ночи, ты какого черта ещё не дома?       — Г-господин Ким, — выдыхает Чонгук тяжело, возвращаясь в сидячее положение на диване, он отпускает Джина, грубо растирает лицо чтобы проснуться и щипает себя незаметно, чтобы убедиться в реальности. Бумаги которые покоились у него на груди слетают на пол, Чон за ними тянется, но его останавливает Ким, который опускаясь на корточки сам собирает их, — Простите, я всего на секунду глаза прикрыл…       — На этой неделе? — Джин тяжело выдыхает, качая головой, — Ты когда последний раз то ел нормальную еду, а не быстрорастворимую лапшу? — кивает альфа на корзину с мусором, доверху набитую бич пакетами, — Я просил тебя работать, а не убиваться, — он поднимает на Чона строгий, но больше отцовский взгляд, нежели отчитывающий как подчиненного, Чонгук молчит, наблюдая за альфой, который просовывает бумаги в папку, — Сначала кошмары и посаженный желудок, а дальше что? Жизнь с нейролептиками?       — Господин Ким, — выдыхает Чонгук, порываясь возразить.       — Давай дуй отсюда, — обрывает его строго Джин, — У тебя завтра выходной и только попробуй завтра сюда припереться, я найду за что тебя уволить, — через плечо оглядывает Чонгука альфа, — Давай давай.       Чонгук забирает со своего стола ключи от машины и под строгий взгляд выходит из кабинета.

***

      — Добро пожаловать, — раскрывает входную дверь Хосок, пропуская Тэхёна первым, а омега замирает на какие-то считанные секунды и неуверенно, но входит внутрь, слыша как за ним закрывается дверь.       Он оглядывает квартиру внимательно, когда Хосок включает везде свет. Она в любимых постельных тонах Тэхена. Всё заполнено по минимуму, сама квартира оказывается небольшой. Одна спальня, кухня, ванная и зал, но до чего же оказывается для омеги это место с первых секунд таким родным и уютным. Он подмечает зачем-то для себя в голове, что повесил бы пару гирлянд и добавил бы мягких ковриков под ноги. Больше полотенец в ванную, хотя Хосоку, кажется, хватает. Тэхён ощущает в каждом уголке этого дома альфу. Его аромат стены впитали и здесь он такой теплый, сконцентрированный, а на кухне даже слегка разбавленный сигаретами и даже их аромат всё такой же до боли родной. Хосок не сменил за два года даже сигареты. Он разглядывает стол с одиноко стоящей на нём кружкой с чаем, когда ощущает на своей талии прикосновения, а затем крепкие руки притягивают омегу к себе так, словно грозят больше не отпускать.       — Мне кажется что это очередной сон, — на грани отчаяния шепчет Тэхен у которого пульс повышается резко от действий альфы, — Что я опять проснусь в холодной постели, в городе где только ты, но тебя нет, что я опять пойду в больницу и услышу слова дяди Чонхо о том, что папе не лучше даже на грамм, — Хосок чувствует как эти признания ему под кожу лезут, — Что я опять приду домой один и буду так сильно кричать от боли, что даже спугну дядиного пса, — Хосок сглатывает тяжело, сжимая пальцы на талии омеги, — Что я опять буду сидеть над твоим контактом в темноте как последний трус, не решаясь набрать, как буду проверять любимые твои социальные сети в страхе найти фото с кем-то и понять, что меня больше нет в твоём сердце…       — Глупый… — прижимает его крепче к себе Хосок, — Какой же глупый, Тэ…       — Я проверял каждый день, — усмехается к горечью Тэхён, упираясь затылком в плечо альфы, — Видел что ты в сети, всё искал в твоих подписках новых знакомых, — омега не оборачивается, так легче. Легче говорить правду о своей боли, когда тебе не нужно смотреть источнику в глаза, пусть он и находится позади, не имея дистанции даже в сантиметры.       — Не рожден тот кто из моего сердца тебя способен выжечь, — Хосок сам его разворачивает к себе, лицо его в свои руки берет, стирая большими пальцами слезы, — Не родится больше, его не выдумает вселенная, он не появится из неоткуда, не придумали ещё на свете для меня второго тебя, Тэхён, нет и не будет, — Тэхён не может остановить слезы, чувствуя как ком, что душил его всё это время только с ним отпускается сейчас, сердце которое изнывало и было истерзано только сейчас чувствует как ему вернули жизнь, — Не бывает на одного двух истинных, мой мальчик.       Вот так бархатно, так любовно он заставляет Тэхёна раскрыть широко глаза и застыть на месте в шоке, пока слезы продолжают литься по инерции. Вот так он останавливает жизнь омеги в это самое мгновение одной только фразой и погружает их обоих в гробовую тишину кухни.       — И-истинных? — с недоверием спрашивает его Тэхен, — Но…       — Я понял это впервые ещё когда мы учились в школе, — шепчет Хосок, словно если он заговорит громче, то разрушится баланс всей планеты, — Я почувствовал это когда мы смотрели с тобой фильм дома и у нас почти случился… — осекается альфа, кусая внутреннюю сторону щеки, пока силы смотреть на такого Тэхена заканчиваются и он хватается взглядом за всё кроме омеги, — Когда мы с тобой…       — Я помню, — одной фразой облегчает он участь Хосока, — Но как ты…как ты понял? — Тэхен не знает от чего он смелеет, но разворачивает лицо альфы, заставляя смотреть только на него, — Хён, как ты понял?       — Я захотел оставить на тебе метку, — прикрывает Хосок глаза от бессилия, которым поражает его Тэхён одним взглядом, — И это было что-то за гранью моего ясного сознания, мой отец рассказывал мне, что он готовился к этому почти три года и он осознавал, что папе будет больно, осознавал, что это метка на всю оставшуюся жизнь свяжет папу, а я нет, я просто хотел сделать это эгоистично, не спрашивая тебя, — сжимает кулаки Хосок, вспоминая, — И в тот вечер именно моё влияние так сильно дало тебе уверенности, потому что ты неосознанного делал то, чего хотел только я, — Тэхён с замиранием дыхания слушает альфу, — Позже я сходил к специалисту и он подтвердил мои догадки, — умолкает он, опуская голову, — Я должен был рассказать тебе, знаю, но… — но Хосока целуют.       Целуют заставляя раскрыть глаза, целуют притягивая за шею, сжимая каштановые пряди в своих руках. Тэхён чувствует как его притягивают за талию, целуя в ответ глубже, погружая в состоянии эйфории, в ощущение того, что есть только этот момент, но так же резко эти чувства обрывают, сбито выдыхая в губы.       — Тэхён… — Хосок ощущает как у него земля из-под ног начинает разъезжаться, а спину пробирает холодный пот, он смотрит на родные губы так жадно и ощущает… — Я чувствую, как теряю контроль, — заявляет он шепотом, но он громче всего отзывается внутри омеги, который сжимает пряди альфы только сильнее.       — Я уже не маленький мальчик, — Тэхён чувствует прилив смелости и возбуждение, которое накрывает его от макушки до кончиков пальцев ног, от которого руки начинают дрожать, — И не прощу больше, если ты откажешься и уйдешь, учти, Чон Хосок, — Хосок в глазах напротив даже тени сомнения не замечает и былой беглости или стеснения, руки Тэхена дрожат, но его взгляд говорит намного больше, а Чон накрывает его губы в поцелуе, поддаётся альфе внутри себя и подхватывает его под ягодицы, унося из кухни.       Хосок опускает его на простыни бережно, но его в ответ за ворот кожанки притягивают не разрешая прерывать поцелуй. Тэхён пытается унять дрожь в пальцах и своё неистовое сердцебиение, он пробирается под одежду альфы и кожанка первая слетает на пол с грохотом многочисленных замков, а Хосоку становится душно и ощущение дискомфорта одежды только нарастает, хочется сорвать всё разом и уже не только с себя. Несмело и даже намеренно медленно он опускает руку на чужие черные джинсы, расстегивая пуговицу. Манит всё, эти разряды расползаются внутри альфы по крови, пускают импульсы, а такие желанные губы на его губах сбивают дыхание, одну за одной рушат стены, которые воздвигали они оба. Тэхён отбрасывает стеснение, ведь перед тем, кому душа открыта на распашку уже не страшно доверить даже собственную жизнь. Не доверять тому, с кем она свела тебя на всю жизнь меньше, чем просто опрометчиво. Тэхён не замечает как отползая всё дальше врезается в изголовье кровати, только сейчас осознавая что на них двоих осталось только бельё.       — Х-хён, — он внезапно упирается ладонями в грудь альфы, терзает распухшие от поцелуев губы, обдумывая эти внезапные мысли, которые снова нахлынули и теперь в самый неподходящий момент, Тэхён даже дыхание задерживает, прежде чем зажмуриться и выдать вопрос, — Ты спал с кем-нибудь за эти два года? — повисает мерзкая тишина, которую заполняет только тяжелое дыхание Хосока, — Хён, я…прости, господи, я так глупо сейчас выгляжу, я…       — А я разве мог? — Хосок сжимает в ладонях простыни, — Посмотри на меня, — щурится альфа, так и нависая над омегой, — Посмотри на меня.       — Не могу… — стыдливо шепчет Тэхён, чувствуя как щеки сгорают и мотает головой в отрицании, хочется провалиться под землю из-за своих слов.       — Я сказал посмотри на меня, — строже произносит Хосок и омега нерешительно раскрывает глаза, смотря виновато, — Я предпочту не спать ни с кем, чем спать с кем попало, — Тэхён замолкает, вжимаясь в простыни когда альфа приближается к его лицу ближе, шепча в губы до одурманивания откровенно, — А сейчас и в преть до конца моей жизни я хочу спать с тобой, Тэхён, — ладонь Хосока подцепляет кромку белья, а омега задерживает дыхание, когда Чон резко тянет его вниз, буквально срывая с омеги.       И он больше не спорит. Он выдыхает он мокрых поцелуев покрывающих всё его тело и наконец отдаёт себя в эти руки полностью, чувствуя с каким трепетом его касаются каждый раз. Как медленно Хосок ведет по плечам и как глядя в глаза целует каждую фалангу пальцев. Тэхён чувствует как альфа сам подрагивает, шепчет, что всё в порядке, зачёсывает пальцами его пряди и сжимает у самых корней, когда чувствует как растягиваются пальцы внутри него и это сначала больше дискомфортит, но это прерывистое дыхание альфы выбивает из него кислород и эти ощущения вскоре сменяются, дают стонам с губ слететь. Хосок до скрежета сжимает наволочку подушки, а затем глубоко целует, добавляя еще один палец, Тэхён стонет в поцелуй, чуть ли не вырывая пару прядей у альфы. Своя же грудная клетка ощущается так адски горячо и сжато, хочется сделать глубокий вдох, но ему не даёт передышки в поцелуях. Хосок себя ощущает дико, словно он добрался до того самого лакомого угощения, хочется всего сразу, без остатка.       — Я так сильно тебя хочу, — прислоняется лбом о его лоб Хосок, не выдерживая, — Всего, навсегда, чтобы ты со мной был только сутками, и может я псих и собственник, но я ни одного альфу бы к тебе не подпустил, даже если бы ты не был моим истинным, — пальцы внутри Тэхёна хлюпают, а он так жестоко для Хосока стонет на ухо, — Считай меня эгоистом, но ты только мой, — рычит альфа, вынимая пальцы.       — Не подпускай, — хватается за него омега от неожиданности, обнимая за плечи что только сил есть, чувствуя как нарастает ощущение того, что ему мало, критически мало, — Возьми во всех смыслах, хён, потому что я был рожден ради тебя, — влажными губами Тэхён по мочке альфы мажет, — Хён я так горю…       Тэхён стонет громко. Морщится, получая поцелуи словно с виной в переносицу, в каждое веко поочередно. Ноготки впиваются в мощную спину, а Хосок толкается медленно и шепотом в губы просит потерпеть. Толкается до упора в конце резко, Тэхён ощущает как он растворяется на грани боли внизу живота и безграничной нежности, с которой его целуют. Омега кивает, притягивает альфу в поцелуй когда тот начинает двигаться, щипит, но через мгновения становится не просто приятно. Тэхёна не трахают, его берут с любовью, закидывая его бедра выше, его целуют мокро, но не просят прощения за боль, не дают ощущения того, что совершают ошибку, потому что омега каждой своей клеточкой ощущает — его хотят. Его желают. Его просят не сдерживаться, ни в действиях, ни в децибелах, Тэхён кусает губы до крови, когда Хосок толкается так, что скрипит ножка кровати и та кажется пододвигается вплотную к стене. Царапает спину, когда его ягодицы сжимают, разводят сильнее и толкаются глубже и сносит крышу когда старший стонет. Низко, сбито, в комбо со шлепками тело о тело. Всё ярче фантазий Тэхёна, никакое дешевое запрещенное видео и рядом не стоит и не будет. Он в этой кровати прощается не только со своей девственностью, но и огромным расстоянием между ними. Навсегда.       — А ты… — голову кружит, люстра в трех плафонах превращается в девять, а в теле легкость, в крови только возбуждение, — Т-ты навсегда мой, Чон Хосок, — Тэхён резко к нему всем телом прижимается открываясь от кровати вес и вздрагивает, выстанывая неразборчиво, словно пытается поймать, словить всеми силам воздуха.       А Хосок выходит с рыком, кончая Тэхену на живот и прислоняется лбом ко лбу, пока комната погружается лишь в два сбитых к чертях дыхания.

***

      — Господин Чон! Господин Чон, постойте! — гонится за альфой девушка на серых шпильках.       — Некогда мне, Наён, я на процесс опаздываю, — Чонгук хаотично листает бумаги, сворачивая по коридору налево и удостоверяясь в их наличии, — Потом подпишу.       — Вы же мантию забыли, господин! — восклицает Наён закрывая собой дверь в зал суда и с одышкой протягивает альфе вещь.       — Чёрт, — оглядывает себя Чонгук и зажимая бумаги коленями быстро набрасывает мантию, — Спасибо, Наён, — он похлопывает её по плечу, даже не стараясь натянуть благодарную улыбку, а затем за него же и отодвигает, входя внутрь.

***

      — Ну как работается в подчинении у господина Квона? — Джин раскручивает крышку виски, разливая по двум бокалам и опускает на стол блюдце с дольками лимона, — Гоняет? — посмеивается альфа, поднимая свой бокал.       — Объём работы не меньше, господин Ким, — приподнимает уголки губ Чонгук, отказываясь от второго бокала, — Я за рулём.       — Как стал помощником судьи, так я тебя практически видеть перестал, давай, уважь своего учителя в такой важный день, — настаивает Джин, чуть ли не впихивая бокал в руку Чонгука.       — Важный день? — хмурится младший, — Я о чём-то забыл?       — Ну, во-первых, — опускает руку на плечо Чонгука альфа, заглядывая в глаза с мягкой улыбкой на губах, — Тебе сегодня двадцать один исполнилось, сынок.       Чонгук подвисает от заявления альфы и бросает взгляд на электронный календарь, стоящий на столе, дата и вправду его, только не празднует он её вот уже третий год. Он не видит дат и месяцев, не следит, лишь надевает пальто, когда становится холодно, и тонкие рубашки, когда становится очень жарко. Счёт дней и лет он ощущает только озвучивая даты приговоров в зале суда.       — Ну, словом, ладно, — усмехается альфа на тишину в ответ от Чона и отпускает, — У меня сегодня сын родился! — озаряется Сокджин яркой улыбкой, приобнимая за плечи явно удивленного Чонгука, — Муж вот позвонил час назад, я чуть с кресла не свалился! — восклицает он, залпом выпивая виски, — И мне плевать, что ты не принимаешь подарки, потому что я о своём договорился заранее, еще за месяц.       — Господин Ким…       — Я договорился о том, что экзамен на судью ты сдаёшь раньше других, так что готовься, будущий господин судья, через полгода будешь пить со мной в этом кабинете выше меня на три карьерных головы!       Чонгук замирает со стаканом в руке и восхищенный взгляд переводит на Сокджина, губы в немом вопросе дергаются.       — Но как вам удалось? — неверяще шепчет Чонгук, готовый чуть ли не расцеловать альфу за это.       — Мой тебе подарок на последок перед тем, как отправить скажем так из гнезда, — Джин отчего-то прокашливается и резко отпускает Чона, — Ну ты не думай, у меня воспитанников много было, просто… — промаргивается, наливая себе еще виски, но Чонгук ставит свой бокал на стол, разворачивает ошарашенного такими действиями Джина за локоть и заключает в крепкие объятья, шепча тихое «спасибо»

***по истечению четырёх лет***

      — Он назначил мне встречу на его территории, — опрокидывает бокал виски Намджун, — Не сам, сука, а через посыльного своего.       — Он в курсе, что у нас лучший товар, потому что даже проверять не стал, решил сразу брать, — Хосок выдыхает дым, нервно стряхивая пепел, пока Чонгук сидит спокойный словно удав, раскручивая янтарную жидкость в бокале.       — Отменяй встречу через посредника, — наконец произносит он, обращаясь к Намджуну, — Скажи, что это твои условия сделки, нет покупателя, нет товара, — опускает бокал Чонгук, так и не прикоснувшись к алкоголю.       — А если сделка сорвётся? — моментально начинает закипать Намджун, подсаживаясь к столу со своего дивана ближе, — Ты в курсе чего нам это стоило?!       — Не рычи на меня, — строго чеканит Чонгук, смиряя Кима взглядом, — Предложи ему выгодные условия, товар сам за себя по миру говорит и без нас, так что уговорить его на личное присутствие мелочи.       — Выкладывай, что ты задумал? — встревает теперь Хосок, сщуривая взгляд на брата.       — Самое безопасное место каждого криминала — его дом, — Чонгук словно мысленно раскрывает перед собой пустую карту, — Там его охрана, его территория, его гарантия безопасности, он там царь и бог.       — Ты предлагаешь войти в дом, с вооруженной до зубов охраной?! Это безумие, — отрезает коротко Намджун, который чувствует как закипает месть в глазах напротив ярче.       — Знаю, — залпом выпивает виски Чонгук, с шумом опускает бокал на стол, — Но идти на безумие — это единственный способ вернуть мне Юнги.