Коснись меня, спаси меня

      Юнги чувствует как его мягко целуют в макушку, как зарываются в нее носом, как прижимают к себе, словно он самое ценное создание, придуманное вселенной. Ему хорош. У него внутри штиль, гладь, у него внутри лесная тишина в самое раннее утро. Он прижимается к нему всем телом, каждой своей клеточкой, глубоко вдыхает терпкий, любимый кофе, и целует в родную шею. Юнги не страшно, не тревожно, он не думает ни о чем больше, его не охватывает страх, потому что он просто верит тому, кто эту веру в него зайлоновыми нитями кропотливо вшивал. Омега улыбается ярко, и словно коала обнимает Чонгука всеми конечностями крепко-крепко, чувствуя как его в ответ посмеиваясь прижимают ещё ближе.       — Я люблю тебя, — шепчет Мин, — Мне так хорошо с тобой, Чонгук…       — Ты должен меня дождаться, — говорит в ответ альфа, а Юнги голову поднимает резко, смотря в родные глаза с тревогой, — Ты должен быть сильным, прошу тебя, — из глаз Чонгука одиноко две слезы скатываются, а Мин сглатывает нервно, рукавом тянется их стереть, только запястья перехватывают.       — Чонгук… — испуганно произносит Юнги.       Комната вокруг них начинает растворяться, всё плотно затягивается темнотой, а лицо Чонгука начинает искажаться, стремительно меняться, в одночасье разрушая родной облик. Режущий взгляд, смоляные волосы, темные круги под глазами, острая линия челюсти, он словно в пару секунд чудовищно взрослеет, футболка сменяется белой рубашкой, заляпанной брызгах чужой крови, он держит в руке пистолет, берет лицо Юнги в свои ладони, и уверенно, но всё также трепетно просит омегу:       — Прошу, дождись меня, вишенка…       Юнги раскрывает глаза, дыша часто-часто, но его в ту же секунду парализует от страха, когда он сталкивается со своим личным адом глазами. Он в буквальном смысле и пошевелиться не может, так и замирает лежа на боку, пока его рассматривают с ни чем не прикрытым, больным восхищением. Словно в каждую клеточку омеги заглядывает, кромсает на мелкие кусочки. Он подбирается под кожу, впивается в плоть и без жалости кромсает, рвет, утапливает Юнги в собственной крови, заставляя ею же захлебываться. Омега не моргает, а сидящий напротив его личный ужас произносит:       — Ты проснулся, мой мальчик, — расплывается в улыбке Хиджин, — Ты меня так напугал своим поступком, — ядовито, с притворной нежность в голосе он произносит, — Я вызвал лучших врачей, заставил порхать над моим сокровищем, потому что если бы они тебя не спасли, то уже лежали бы все в братской могиле, — альфа кивает головой в бок и Юнги только краем глаз замечает двух людей в белом, он не может даже малейшего звука издать, когда альфа поднимается на ноги и присаживается на край кровати, омеге кажется у него в глазах резко темнеет и до него доходит только мерзкий, звенящий в тишине голос, — Я не буду трогать тебя сейчас и пальцем, потому что ты начнешь вырываться, рана раскроется и мне придется ждать еще дольше, но я поверь, дождусь, он нагибается и продолжает говорить в самое ухо, — Но будь уверен, моя драгоценность, когда ты поправишься, ни одна твоя попытка меня остановить не подействует, а крики меня только заводят, так что облегчи себе жизнь и стань для меня шелковым, ты мне мил всегда, весь, особенно когда не хочешь меня, — ему злорадно, шепотом смеются, а у Юнги всё так же кромешная тьма в глазах, его отрезвляет только хлопок двери из спальни, а через пару мгновений накрывает неизмеримый страх и резкий приступ панической атаки.

*** Три дня спустя ***

      — Он у себя? — спрашивает вошедший домой Хосок и передает рюкзак в руки папы, встречающего его, Лин кивает.       — Что же делать, сынок? — Лин чуть ли не плачет, — Он не выходит, не ест, не отвечает ни на какие вопросы, он осунулся и мне кажется не спит совсем, — у омеги на глаза слезы наворачиваются, — Не пускает, рявкает, прогоняет, что с ним такое происходит?       — Отсутствие того, кому он отдал свое сердце, — с горечью произносит Хосок, крутя шнурок от худи меж пальцев, — И пока не вернет его, не придёт в норму.       Дом Чонов словно пропитан горьким кофе. Он витает в воздухе, просачивается через щелочки двери комнаты Чонгука, заполняет пространство вокруг и глушит остальные три аромата напрочь. Его хозяин в отчаянии, агонии и разрушающей существо внутренней боли. В такой боли ты превращаешься в другого в себя, потому что любая доброта заканчивается там, где отнимают то, что вшито в твою душу. Чонгук зачеркивает, рвет бумагу, пальцами зарывается в волосы и сжимается их у корня со всей силы, рвет, топит лицо в подушках, вдыхает аромат вишни, что улетучивается с них с каждым днем всё больше и больше, и только им позволяет впитать беззвучные слезы. Для Чонгука больше не существует внешней реальности и не будет всё в его глазах вновь цветным, пока он не вернет Юнги. Он себе и ему в этом поклялся. Чонгук без Юнги отказался жить в тот день, когда влюбился, Чонгук клятву дал его защищать от всех и вся.       — Кроля, -кисти Чонгука касаются и он отрывает голову от подушки, поднимая мокрые глаза на брата, — Чонгук-и… — расширяет глаза Хосок, смотря на младшего с досадой, испугом и жалостью одновременно, а Чонгук сам всхлипывает и обнимает старшего крепко-крепко, — Тише… — обнимает в ответ альфа, сглатывая ком.       Чонгук за него как за надежду цепляется, как за руку, что единственная держит его над пропастью, не дает упасть, поднимает тяжелого альфу. Твердит о мире, клянется в завершении с хорошим концом. Он не стыдится, ему не за чем, он всхлипывает, топит слезы в плече брата, вдыхает ореховый аромат и обнимает всё сильнее, пока Хосок его по спине гладит. Старший его боль душой всей ощущает, агонию чувствует, позволяет выплакаться, пусть и понимает, что боль это не облегчит, знает, что их впереди отныне ждет тернистый путь.       — Я с тобой, слышишь меня? — гладит по волосам его Хосок, — Я буду с тобой всегда, я помогу тебе, клянусь, слышишь? — Чонгук не отвечает, он лишь кивает, обнимая брата крепче.       Чон Донгюн молча мешает сахар в чае. Он давит ложкой ломтик лимона, благодарит мужа за заботу, и просит присесть напротив, а Лин таким напряженным мужа видит впервые за последние два года.       — Морщина меж твоих бровей всё глубже, — гладит омега супруга по руке, заглядывая в глаза.       — Я не узнаю атмосферу дома, — выдыхает тяжело альфа и поднимая руку Лина в свою, целует костяшки, — Я очень переживаю, Лин, но они молчат как партизаны, — прижимает его руку к щеке Чоню       — Хосок ещё не знает про Виёна, — сглатывает омега, — Я не представляю, что нас ждёт в будущем, но наши сыновья твои абсолютные копии, а значит не знают, что такое отступать.       — Это и пугает…

***

      — Папочка? — Тэхен входит в гостиную с подносом на котором стоит чайник, две чашечки и пара круассанов купленных в продуктовом за углом, — Пап ты как приехал от дяди сам не свой, мы разговаривать совсем перестали, — омега опускает поднос на столик рядом, пытаясь взглянуть в глаза родителя.       Виён только сильнее сжимает в ладонях одеяло, накрывающее его ноги, и отрывает от него катышки, скатывая меж пальцев их дальше, в клубок больше, так же как и мысли в своей голове. Он не поднимает глаза, не находит сил, а учащенное сердцебиение начинает усиливать ещё большую в нём тревогу. Омега вернулся из Пусана лишь пару дней назад. Сначала сослался на усталость, закрывшись в спальне практически на сутки, а затем в расход пошла и головная боль. Благо Тэхён был в школе до полудня, а Виён давал эмоциям выход, только в эти моменты он всё больше и больше осознавал ситуацию и проблему, с которой он должен был поделиться. Не тер нос и глаза, замазывал внешние переживания косметикой, но признаться всё так и не мог.       — Пап, я ведь не слепой, — накрывает руки родителя своими Тэхен, — Ты возможно думаешь, что я юн и не пойму многое, но мы ведь с тобой самые близкие на свете люди, кому если не мне тебе доверять? — омега уголки губ приподнимает, наконец встречаясь с родными глазами, а у Виёна мгновенно наворачиваются слезы, и он тянет сына в объятья, наконец изливая душу.

*** Четыре дня спустя ***

      Чонгук забирает серую папку с бумагами у секретаря и открывает, проверяя все документы ещё раз.       — Спасибо, Шивон-ним, — кланяется альфа и только разворачивается, как его окликают вновь.       — Чонгук стой, — выходит из-за стойки секретарь, а парень оборачивается, — Ты же кажется с Ким Тэхёном дружишь из девятого, да?       — Ему что-то нужно передать, господин?       — Да, пусть сегодня зайдёт ко мне обязательно, его папа ведь сам просил оформить все документы побыстрее, передай ему пожалуйста, что они уже готовы, — тараторит быстро омега, открывая свой ежедневник.       — А что за документы? — хмурится Чонгук.       — Об отчислении из школы, — Шивон что-то быстро записывает, не поднимая головы, а альфа сам не понимает как чуть ли не кричит, а секретарь вздрагивает, хватаясь за платок на шее.       — Как об отчислении?!       — Так, н-некогда мне тут с тобой разговаривать! — отходит на шаг Шивон, — Передай и всё!       Шивон стуча каблуками быстро покидает своё рабочее место, а Чонгук доставая телефон из кармана набирает Хосока.

***

      Хосок плюёт на светофоры, на точно уже прилетевшие штрафы, потому что после звонка брата перестаёт что-либо слышать из-за собственных мыслей в голове. Он всё это время был занят делами настолько сильно, что просто не успел позвонить и поговорить с омегой. Намджун после долгого разговора наедине с Чонгуком пару дней назад нагрузил альфу работой, а младшему Чону по физическому состоянию и нетрезвости мыслей, временно запретил все дела. На вопросы Хосока Ким не ответил, но дал понять, что на это ему нужно время, а альфа молча, с пониманием, выполнял абсолютно все задания. Хосок и раньше пропадал из-за работы, только всегда знал, что он закончит дела, приедет на родной район и вытащив Тэхёна из дома, уйдёт гулять с ним до полуночи, слушая лишь его рассказы и любуясь его ликом, который один в этой вселенной вызывает в Хосоке самое сильное умиротворение. Он едет на стуке в висках, и не понимает, что вообще сейчас происходит, по-мальчишески молясь на то, что это просто сон. Альфа слышит бесконечные гудки, которые отдаются эхом, как и слова брата:       — Тэхён забрал документы из школы.       — Пап, не отвечай, прошу тебя, — шмыгает носом Тэхен, смотря на экран телефона Виёна, — Не поднимай звонок, ладно? — омега старается не плакать, но слезы сами катятся по щекам, скапливаясь в районе шеи.       — Тэ… — сглатывает ком в горле Виён, — Малыш, прости меня… — он опускает голову, сжимая в ладонях носовой платок.       — Нет, пап, не говори так, — срывается Тэхён и обнимает родителя что есть сил, зарываясь в родное плечо, ткань домашнего кардигана папы становится для него своеобразным платком, — И не вини себя, твоей вины нет.       Виён гладит сына по волосам, целует в макушку, шепчет слова успокоения, пока Тэхён чувствует как медленно, мучительно, словно по миллиметрам в нём растёт дыра. Она каждую его клеточку в себя затягивает, впивается в него, у него паника, тревога, страх перед неизвестным и отныне абсолютно размытым будущим. Ему хочется спрятаться в этих объятьях, чтобы они никогда его не покидали, остаться здесь навсегда, вдыхать самый родной в мире аромат печенья.       — Я клянусь тебе, я всё сделаю, — сжимает пальцами кардиган Виёна омега, — Ты всё, что у меня есть, пап, — Тэхён зажмуривается, пока губы дрожат, а всё внутри сдерживает истерику, которую он обещает себе держать внутри до самого Пусана и момента наедине с собой.       — Тише, — пытается не выдать дрожь в голосе Виён, поднимая взгляд к потолку, часто-часто моргая, — Я тебя никому не оставляю и не оставлю, ладно? — мягко спрашивает омега и поднимает сына со своего плеча, стирая с красивого лица слезы, его выдаёт только дергающийся нос и влага в уголках глаз, — Тэ-тэ, всё у нас будет хорошо, ты же мне веришь? — улыбается Виён, а Тэхён только кивает и всхлипывает, получая поцелуй в лоб, — А он должен знать правду, слышишь меня?       — Я устал, папочка… — Тэхён громче всхлипывает и срывается ровно в тот момент, когда поезд трогается с места.

***

      Хосок вылетает из авто, оставляет дверь открытой, а ключ в зажигании. Он пролетает этажи, каждый пролет в три ступеньки разом, с дикой отдышкой жмёт в дверной звонок без перерыва, пытается дыхание восстановить. Альфа не замечает Чонгука, который сидит рядом на ступеньках, точно не сразу, лишь после пары минут беспрерывного звонка, а затем дерганья за ручку двери и дикий стук, что с каждым ударом только усиливался. Хосок глубоко выдыхает, а Чонгук встаёт на ноги, протягивая брату письмо.       — Я нашел это в дверях, — тихо произносит Чонгук, у которого руки потрясывает из-за действия лекарств внутри, а Хосок выхватывает листок, жадно вчитываясь в текст.       Чонгук наблюдает за братом, видит как стремительно на его лице одна за другой эмоции сменяются, он видит в них кажется все из стадий принятия, одну за одной, а Хосок перестаёт моргать, вчитываясь в последний абзац. Его руки медленно опускаются вниз, а альфа чувствует как у него под ногами пол превращается в болото и утягивает вниз. Ему кажется он впервые в жизни ощущает такую панику внутри, а в голове одна мысль тревогой бьёт: «что делать?». Ему кажется у него сердце к горлу подкатывает, он ощущает себя так, словно ему на плечи свалилась неподъёмная ноша, которая придавливает его к земле, его ещё чуть-чуть и расплющит информацией. Для Хосока каждый новый вдох сейчас как яд по крови. Он нервно усмехается, поднимая глаза на брата.       — Это шутка?! — в руки Чонгука он письмо пихает, а младший смотрит на Хосока, словно себя зеркально видит, — Не мог же он так уехать, написав мне только письмо, — Хосок с вопросами в глазах на брата смотрит, — Он…он, ну он ведь… чёрт! — альфа кулаком в дверь бьёт, — Он не мог, нет, Чонгук я не верю! — нервный смех сам просится, а старший телефон достаёт, снова набирая омегу.       — Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны де…       — Потрясающе, блять! — кричит в трубку Хосок, сжимая телефон в руке до хруста, а затем замолчав на пару секунд, срывается с места, убегая вниз, — Родители…       — Хосок, стой! — Чонгук на ходу складывает письмо, убирая в задний карман и еле поспевает за сбежавшим братом.       Который врывается домой, хлопая дверью и влетает в гостиную к родителям. Его грудь от частого дыхания вздымается, в глазах умирает целая вселенная, затапливая себя гневом, а он подходит ближе к дивану.       — Сынок? — хмурится Лин, сжимая руку мужа, — Что случилось?       — Вы ведь всё знали, да? — сглатывает альфа, смотря на них поочередно.       — О чём ты?       — Не прикидывайтесь! — повышает тон Хосок, а Лин вздрагивает от неожиданности, — Вы ведь из-за этого раньше вернулись, — усмехается нервно альфа.       — Хосок, — поднимается на ноги Донгюн, смотря в глаза своего ребенка, он берет его за плечи, подходя ближе, — Сынок, мы не могли рассказать, Виён нас сам об этом попросил.       — Да какая разница?! — скидывает руки отца альфа, а Чонгук в гостиную входит, — Вы знали и не рассказали мне, а сейчас я уже ничего не могу сделать!       — Хосок…       — Лин, нет, — строго произносит Донгюн мужу, который порывается вмешаться, — Хосок, мы не могли, к тому он принял это решение уже в Пусане, и оно вынужденное.       — Тогда я уезжаю за ним, — разворачивается Хосок, уходя в сторону своей комнаты.       — Сынок, пожалуйста… — Лин срывается за сыном, но старший Чон останавливает его, оттягивая назад за локоть.       — Подержи папу, — хлопает он по плечу Чонгука, уходя вслед за Хосоком.       — Хосок, — входит в комнату сына альфа, — Ты не поможешь им так, — Хосок не слушает, он лишь хаотично и резко кидает вещи из шкафа в сумку.       — Я его уже терял, отец, — хлопает дверцами шкафа альфа, разворачиваясь, взглядом молнии мечет, челюсти сжимает, — Снова я этого не допущу!       — А чем ты там будешь полезен? — повышает голос Донгюн, — Искать работу с неоконченной школой? И кем тебя возьмут? Доставщиком за гроши?!       — Да хоть уборщиком! — перекрикивает отца Хосок, — Но я буду рядом с ними, я буду поддерживать их!       — Хосок.       — Отец, ты не понимаешь! — Хосок отпинывает сумку, падает на кровать, зарываясь пальцами в каштановые пряди, сжимая их у корней, — Он — моя жизнь, её смысл, и этот смысл только что уехал в Пусан, даже не удосужившись объяснить мне всё сам, а не через строки на долбанной бумаге, — альфа чувствует как к горлу ком подкатывает колючий, но он стойко сглатывает его, зажмуриваясь, не позволяя даже одной слезинке найти выход, а Донгюн рядом присаживается, — Я не могу сидеть просто так, я не могу отец! — тише произносит Хосок, чувствуя руку на плече.       — Я понимаю тебя, — сжимает его плечо старший, — Я как никто другой понимаю вас обоих и не смею осуждать ваши чувства и решения, — он поднимает глаза на Чонгука, который стоит вместе с Лином в дверном проёме, — Потому что тогда я предам и свои чувства, — он переводит взгляд на мужа, уголки губ слегка поднимая, — Но вы должны понимать, что мы семья, что ваши проблемы, это и наши с вашим папой проблемы, — Хосок голову поднимает, влажные глаза на отца, — Здесь я не хочу секретов и тайн, не хочу ссор, не хочу чтобы вы решали свои проблемы порознь и в тайне, — Донгюн смотрит в глаза старшего сына, поправляет взлохмаченные его волосы, — Мы друг друга когда-то очень сильно полюбили, а вы нашей любви прямое доказательство, поэтому мы не хотим, что бы те, ради кого мы живём, от нас отдалялись и страдали, тебе ясно?       Хосок не замечает, как одинокая слеза всё же катится по лицу, он оглядывает Чонгука, который обнимает Лина, гладя родителя по волосам, переводит взгляд на отца, смотря в родные глаза и ощущает себя, словно они на несколько минут перенеслись в детство. Когда они с Чонгуком пришли после школы в шишках и ссадинах. Лин долго ругал мальчишек за драку, и запер в комнате в качестве наказания, только когда пришёл отец, он их выпустил, выслушал, и посадив рядом мужа и их вдвоём, всё строго, но внятно разъяснил, а его фраза, осталась в голове навсегда с того вечера.        » — Чонгук, Хосок, в семье вам залечат любые раны, вы пока знаете о физических, но к сожалению, узнаете и о душевных, и я строго вам наказываю, когда настанет этот день, придти к своей семье и залечить их здесь»       — Я знаю, что вы не откажетесь от тех, кого выбрали, — оглядывает детей снова Донгюн, — Но одних я вас в это пекло не отпущу.       Хосок сглатывает тяжело и по инерции тянется к отцу в объятья, а Чонгук выдыхает, целуя Лина в макушку. Донгюн гладит сына по волосам, гладит по спине рукой и позволяет ему беззвучно принять неизбежное.

***

      Чонгук укладывает Лина спать, отпоив чаем с настойкой и тихо закрывает дверь спальни родителей, уходя на кухню. Старший Чон ставит на стол три бокала и бутылку виски, а Хосок режет лимон. Алкоголь наполняет первые бокалы быстро, и так же быстро чокаясь стеклом уходит, а Донгюн смиренно выдыхает, открывая бутылку вновь.       — А вот теперь чётко и по порядку, — разливает он, — Что вы надумали?       Чонгук молчит сжимая челюсти. В нём от одной лишь мысли просыпается внутри неконтролируемый гнев и желание умыться в чужой крови, но он резко выдыхая, залпом осушает второй бокал, с шумом ударяя его о стол.       — Я буду помогать и отсылать всё что у меня будет, — первый произносит Хосок, — Абсолютно всё, пусть мне понадобится работать сутками, я буду, — Гюн кивает, стукаясь с сыном бокалами и отпивая, переводит взгляд на младшего.       — Я вижу в твоих глазах всё, но хочу услышать, — обращается альфа к Чонгуку, — Потому что о том, что случилось, я могу лишь догадываться.       Чонгук пару минут сидит молча, гипнотизирует взглядом стакан, а в голове только крики, перед глазами кровь. Всё слишком ярко, отчётливо, по пунктам. У него желание топит радужку, кулаки сжимаются, венка на лбу набухает. Он слышит как внутри него собственный голос рычит, мечется, как хочет воплотить свои планы в жизнь, сейчас, немедленно, чтобы не по локоть, чтобы с головой искупаться в алой и вязкой жидкости. Альфа впервые в жизни испытывает такое дикое желание к мести, а собственные идеи ни сколько его не отпугивают, наоборот кричат о воплощении, и Чонгук на все двести готов. Он жаждет этого больше всего на свете и другого пути не хочет, даже если найдёт, не вступит на него. Хосок беззвучно просит дать время брату на ответ, а Донгюн тяжело выдыхает, и кивая, наливает алкоголь в пустые бокалы. Альфы вновь молча пьют третий раз, а Чонгук вытирает губы рукой и чётко произносит только одну фразу:       — Я хочу убить человека.       Донгюн замирает с бокалом руке, а Хосок не говорит ничего, понимая что на месте брата, не видел бы иной исход.       — Чонгук…       — Я всё сказал отец, — перебивает отца Чонгук, смотря ему в глаза, — И я убью, меня ни одна живая душа в целой вселенной не остановит, а та, которая бы смогла, заслуживает, чтобы за него убили, — Чон не отводит взгляд, говоря всё так же, с непоколебимой в голосе уверенностью, — Я не спущу с рук то, что жизнь и честь моего омеги растоптали, — встаёт из-за стола альфа и со скрипом отодвигая стул, выходит на балкон курить, а Донгюн с тысячами вопросов налетает на Хосока, который наливая в бокалы, начинает рассказ.       Чонгук оседает по стенке, дрожащими руками вынимает сигареты из пачки и прикуривая, затягивается глубоко. Он выдыхает дым носом, прикрывает глаза и сглатывает ком. Он толком не помнит как пережил эту неделю, потому что соображать начал только после успокоительных, которыми его стал поить Лин. Альфа не думая долго пойдя в школу перевелся на заочное обучение и тем же днем записался на курсы по стрельбе. Намджун наедине ему предельно хорошо дал всё понять, а Чонгук попросил о помощи.       — Я на всё готов, — ответил Ким альфе, — Абсолютно. Но мы должны руководствоваться головой и хладнокровностью ума, потому что будет чертовски трудно.       Чонгук кивнул, обнял друга и ещё долго сидя в машине курил, пытаясь заглушить свой внутренний голос умоляющий о мести. Он курит и сейчас, выпуска дым в вечернее небо, затягивается всё сильнее, выдыхая вишневые клубы и тушит уже третью. Чувство беспомощности, вины, безысходности и гнева накрывает его каждый раз, и он более чем уверен, если бы не таблетки, он бы с ножом пошёл, наплевав на до зубов вооруженных людей и неизвестности точного местонахождения. Донгюн выходит, когда Чонгук прикуривает третью, и присаживается на корточки рядом, наблюдая за тем, как его чадо колотит, и он более чем уверен не из-за вечернего холода.       — Надеюсь вопросы отпали? — стряхивает пепел альфа.       — Все, — тихо отвечает старший.

***

      — Чон, — заглядывает в комнату брата Хосок, Чонгук голову от монитора поднимает, — Письмо ведь у тебя? — младший лишь кивает и вынимая из заднего кармана, протягивает альфе, который благодарно кивнув, уходит в свою комнату.       Он присаживается на кровать, медленно разворачивая письмо, которое теперь хочет прочесть со более менее спокойной головой.       » Ты можешь меня ненавидеть, может злиться, так наверное будет даже лучше, потому что я надеюсь, что гнев поможет тебе забыть меня скорее. Я верю в это, пусть и не хочу. Не хочу чертовски. Не хочу уезжать, терять тебя, когда всё только стало налаживаться у нас, как у…пары. Но я не могу. Так же как и взглянуть тебе в глаза и сказать всё это в них же, у меня нет смелости на это, Хосок, я струсил. Здесь мне в этом не страшно признаваться, ведь я смотрю не в твои глаза, в которых тону и теряюсь, а лишь на лист бумаги, который сейчас поглощает мою боль. Несколько дней назад я узнал о том, что мой папа болен. Он ездил в Пусан, и мой дядя решил обследовать его в своей клинике в целях профилактики. Хосок, это рак. Злокачественная опухоль. Средств в Сеуле у нас лечиться нет, поэтому мы уезжаем обратно в Пусан, там будем у дяди, квартиру в Сеуле мы с папой уже выставили на продажу, риэлтор займётся этим сам. Все средства уйдут на лечение. Хосок мне страшно. Мне очень страшно… Я боюсь за него, хочу чтобы он жил, он всё что у меня осталось. Я хочу чтобы ты знал, что сказать это тебе вживую у меня не хватило сил не потому что я не доверяю тебе, а потому что я бы просто не смог уехать, а я должен. Прошу, не езжай за мной. Я хочу сосредоточиться лишь на папе, я нужен ему, а он очень нужен мне. Хосок, я не говорил тебе, но…я люблю тебя. И буду любить тебя кажется всю свою жизнь. Пожалуйста, прости меня. P.S Альфе, который стал моим миром.»