Не те вопросы

Зеркало в ванной давно следовало поменять. Наверное, в него смотрелась еще матушка Анна, но сейчас в потемневшую амальгаму гляделся помятый, темноволосый мужик лет сорока или около того. Чтобы бриться и не без отвращения узнавать себя по утрам, растрескавшегося зеркала было достаточно. Сегодня из туманной бесконечности на него смотрели сразу двое. У одного пол-лица заросла трехдневной щетиной, угольно-черный зрачок плавал в розовом бульоне из лопнувших сосудов, от правого глаза к скуле змеился кривой белесый шрам, отчего зазеркальный тип походил на откинувшегося вампира-уголовника. Прежде чем появиться в мутном стекле, он наверняка зарезал на зоне двух корешей и прокусил шею охраннику. У второго левая половина лица превратилась в фиолетово-зеленый фарш, а глаз был утоплен в отечных впадинах. Этому типу следовало доверять еще меньше. Похититель и предатель. Псих ненормальный. По документам же он числился вовсе не вампиром, а человеком с высшим педагогическим образованием, пятнадцатилетним трудовым стажем, окладом чуть больше МРОТ и отпуском в 52 календарных дня. — Краса-а-ава, — Ральф осторожно потрогал синяк беспалой рукой, не без усилия подмигнул собственному отражению целым глазом и повернул конопатый от ржавчины кран. Надо умыться. И выпить. Чертовски хотелось выпить. Перманентный абстинентный синдром слегка мутил мозг и болезненно сжимал мышцы. Плечи потряхивало от озноба. Но Ральф держался. Например, вчера он не пил, потому что был за рулем. Позавчера? Да. В памяти всплыл канделябр, уходящие в черные своды подвала полки с книгами и мерзкий вкус паленого красного вина. Ральф с омерзением потер въевшиеся парафиновые пятна на рубашке. Плохо-то как, господи. Наверное, только остатки самоконтроля и необходимость ежедневно представать перед воспитанниками отличали его от Ящиков и помогали балансировать на краю синей ямы. Выпить жуть как хотелось, но нет. Сегодня только кофе и цитрамон, иначе это прямая дорога в запой. Превозмогая тошноту и головокружение, Ральф медленно достал с полки медную джезву (подарок Птичьего Папы) и уставился на голубенькую плитку в мелких сколах и трещинах, пытаясь припомнить, когда он окончательно свихнулся. Когда погибли Лось и другие? Ещё раньше? Когда желание помогать было разжевано пониманием, что ничего не изменить? И его нынешние попытки — это так — конвульсии для очистки совести. Последние усилия перед прыжком в бездну. Что же тебя здесь держит так долго, Ральф? Жалость к несчастным детям? Привычка? Любовь к профессии? Дружный коллектив? Пережить три выпуска — не фунт изюма, можешь гордиться. Чем гордиться-то? Опытом? В пекло такой опыт. Ральф до сих пор поражался, как их тогда не посадили. Таких, понюхавших дыму и крови, в Доме осталось всего двое — он да Янус. Да еще этот невесть откуда взявшийся директор. Вот где он был семь лет назад? В подвале отсиживался? В пекло его. Только они с Янусом не ушли из Дома, когда разбежались все, буквально все — от стыда и ужаса просто потому, что кто-то должен был остаться с детьми, которым бежать было некуда, кто-то должен был хранить память о погибших, чтобы хоть кто-то помнил Лося. Акула и прочие приплыли им на смену после. Ему тридцать девять лет. Через полгода — сорок. У большинства его ровесников дети, семьи… Даже у Януса. Некоторые успели развестись и пойти на второй семейный круг. А он? Он тоже встречался с женщинами, но ни с кем не задержался надолго. Жаловался, что его не понимают, хотят лишить свободы. Кто ж выдержит, если он дома появляется со второй недели на третью, если он живет в Доме, а не дома? Впрочем, у Януса как-то получилось. Любил ли он тех женщин? Ему казалось, любил. Сердце колотилось, как положено. И не только сердце, че уж там. А после «того выпуска» на серьезные отношения он и не рассчитывал больше. Избегал, кому всерьез и надолго, хотя в душе хотел именно так. Боялся детей. Боялся с детьми. Детишками сыт по горло, извини. Он снова прятался в Доме. Да-да, прятался. Сбегал вновь и вновь. За пятнадцать лет даже не сумел полноценно распорядиться своим роскошным педагогическим отпуском. Даже в прошлом году так никуда и не съездил, потому что некуда, не к кому и не на что. Просидел шесть месяцев на даче. Пропустил последнюю перед выпуском поездку в Дом на море. Что он умеет в свои тридцать девять? Организовывать и нейтрализовывать толпу неуравновешенных подростков? Писать из головы бесконечные отчеты? Вынимать из петель детей? Чинить инвалидные коляски? Расшифровывать каракули на стенах? Оказывать первую медицинскую помощь? Оооо, колото-резаные и дезинтоксикация его конек! Распознавать по запаху сорта наркотических веществ химического и органического происхождения? Определять за несколько секунд степень опасности? Читать на Брайле? Готовить обед на пятьдесят человек? Разводить костер с одной спички в сыром лесу? Да легко. Куда он с этим набором пойдет после? Обнаружив, что все еще пялится на пустую турку, стараясь сильно не трясти раскалывающейся головой, Ральф достал с верхней полки банку с молотым кофе. Три ложки на кружку. Кардамон, корица, гвоздика по настроению… К чему такие изыски? «В этой жизни заслуживает внимание только быстротечное, Черный Ральф: оттенки вкусов, ароматы, прикосновения, цветы — соль жизни открывает врата небытия. Лишь недолговечное, только мимолетное, будоражащее наши чувства, заслуживает внимания. Остальное — тяжесть и пустота». Стервятник, конечно, был полезным информатором, но нередко его сшибало на всякую витиеватую чушь, которую Ральф не запоминал. А вот эту почему-то запомнил. И специи тоже приволок он. Подумав о Стервятнике, он тут же вспомнил о пропавшей Крестной и стиснул зубы. Что они с ней все-таки сделали? Куда уволокли? Эти вопросы так и остались без ответа. Хотя бы закопали получше, что ли, уроды. Если найдут — никому не поздоровится. О чем ты вообще думаешь, Ральф? Что его здесь держит? Как он застрял здесь так надолго? Несчастные дети? Жалость? Ответственность? Я тебя умоляю. Посмотри на себя в зеркало. Он не помнил, как заснул. Не помнил, как и где снял перчатку. Или он ее потерял? Он помнил только, как втолкнул измочаленного, полудохлого Слепого обратно в Четвертую и захлопнул за ним дверь. Потом он добирался до воспитательской сквозь мерцающие взгляды из джунглей темного коридора, недолгая борьба с замком воспитательской, змеиный шепот, настоявшаяся за день духота в комнате, диван, тощая подушка, чернота, провал. Можно представить, что его ждет в коридорах сегодня. Тебе все еще нравится твоя работа? Дом откусывал от него по кусочку и пожирал, не давясь, не жуя много лет. То, что выглядывало по утрам из зеркала, уже и человеком-то назвать было сложно. Так, ошметки. Рожа расквашена, пальцев нет. Шрам в пол-лица. Отвратительно. Наружные шесть месяцев пробудили в нем страх посильнее страха выпуска. У них — страх Наружности, а у тебя страх Ненужности. Беспомощность моряка, сошедшего на берег, растерянность солдата-наемника, не понимающего мирной жизни, бессмысленность полярника, которого за каким-то хреном вернули на большую землю. Осталось меньше недели. Что ты будешь делать там, Ральф? Не муж, не отец, недовоспитатель, на совести которого столько упущенных жизней. Ты сам — упущенная жизнь. Неудачник. Лузер. Кофе фыркнул, зашипел и, разумеется, сбежал. Чертыхнувшись, Ральф стал собирать губкой горячую кофейную кашицу. Лося хотя бы зарезали, а чего добился ты? Ты даже кофе сварить не можешь. Ральф глянул на часы - еще двадцать минут, потом все, надо выходить. Обход и работу с выпускными документами никто не отменял. Нет, было еще кое-что кроме страха перед собственной никчемностью. То, что составляло главный азарт пребывания в Доме. Вопросы. Тысячи неразрешенных вопросов. Он читает на Брайле, но есть язык, на котором говорят и пишут обитатели Дома, язык, который игнорируют все педагоги и воспитатели. Когда-то он пытал вопросами Лося, тот терпеливо объяснял и рассказывал, что знал, но когда Ральф пытался подобраться к тому, что его волновало по-настоящему — страх Наружности, внезапно стареющие дети, клички, законы Дома, Лось посмеивался в усы и называл это ребячеством. Со временем он научился не спрашивать, а слушать, смотреть, наблюдать, что-то угадывать, предвосхищать, действуя зачастую наощупь, вслепую, смутно догадываясь, почему Дом выбрал такого вожака, о чем молчат эти не по возрасту постаревшие дети. Потом до него дошло, что неразумные — волшебный подарок для пытливого ума, такая же открытая книга Дома, как стены. Главное — не спугнуть. Тем более иные из них сами способны напугать неподготовленного. Чего греха таить, первый год он сам их побаивался, не зная как с ними обращаться, как реагировать, чего ожидать — крика, истерики, обслюнявленных рук или тихой песенки. Вопросы «неразумных» всегда в цель, сквозь грудную клетку, никаких условностей. Сигнал-прием. Свой-чужой. Проверка обоюдной жизнеспособности. Но за вопросом теплота, желание не столько узнать, сколько убедиться, что собеседник существует, он живой и безопасный. С ними можно быть искренними, с той лишь оговоркой, что они со всей искренностью перескажут это другим. Довольно быстро Ральф догадался, что ними не стоит откровенничать. Опасны вовсе не они, а те, кто с «сохранным интеллектом». Как Череп, Хромой, Мавр, Сфинкс. Насчет Слепого Ральф уверен не был, там явно было что-то еще — он листал его карту, только ни хрена не понял — и это интриговало. Так, что-то такое… Дело не в уме, несохранным и хрупким у них оказалось что-то другое. Он знал кучу научных терминов — социопатия, пресловутая Lebensangst* но ключа к их безумию у него не было. Возможно, потому, что сам был давно психом. Вопросы разумных непросты, как и те, кто их задает. Сначала по касательной, проверяя границы дозволенного, и тут же — щупом — на глубину. Насколько ты опасен? Что ты про нас знаешь? Как далеко готов зайти в поисках истины? Угадай, что мы имеем в виду, и, быть может, тебе повезет. Расчетливость полководцев. Изворотливость истинных резидентов. Поймай, если сможешь. Хотя бы на слове. В Доме живут настоящие виртуозы, мастерски выуживающие и еще лучше скрывающие информацию. Ральф кое-чему научился, но до таких асов, как Сфинкс, Табаки или Стервятник, ему далеко. А уж задавать вопросы им — отдельная песня. Вот как раз сегодня попробовал поговорить со Слепым. Поговорили, блин. «Вы задаете не те вопросы, Черный Ральф», как-то обронил Стервятник. Ну да. Ну да. Какие тебе еще нужны вопросы, птичье чучело?! Вот, кстати, еще персонаж. Пожалуй, единственный, кто изредка, снисходительно помогает разгадывать некоторые загадки. Дает намеки. Хотя тот еще информатор, конечно… Со времен второго выпуска Ральф не верил ни диагнозам, ни тестам. Он знал, что попал в порочную, насквозь прогнившую систему, которая стремилась к самоуничтожению, и даже попытался соскочить с подножки на полном ходу, но спустя шесть месяцев нагнал мчащийся в пропасть поезд на следующей станции. Кто он теперь? Предатель, злобная тварь, перебежчик. Только с какого фронта? На кого работаешь? На чьей ты стороне, Ральф? Я просто не хочу, чтобы это повторилось, произнес он вслух и больно обжег язык кофе. Посмотрел на часы. Пора выходить из комнаты. Тогда встань и иди. Надо встать. Ты старше. Ты воспитатель. У тебя даже справка есть. Ральфу казалось, он кожей ощущал ненависть ощерившегося Дома. Даже если тебя через десять минут зарежут в воспитательском туалете (они могут и…имеют на это право), ты обязан пойти к ним. Возьми в шкафу запасную перчатку и выходи. Им по-прежнему нужна твоя помощь. Они же дети. *Lebensangst (нем.) — страх жизни. Состояние экзистенциального плана, характеризующееся опасением потерять смысл жизни.