Не те вопросы

Два с половиной месяца Ральф методично испытывал длину и прочность поводка. Почти каждый день или вечер он покидал Дом, бесцельно шатался по магазинам и барам, гулял вокруг единственного в городе живописного прудика и ждал, когда его «позовут» обратно. Ральф знал — Дом непременно вернет его обратно, но рассудок жаждал закономерности. Существуют же какие-то правила в этом бардаке? Даже великий хаос имел свои законы. Дома Ральф аккуратно записывал свои наблюдения в специальную тетрадку, чувствуя себя Карлом Шееле, Ильей Мечниковым и Уильямом Старком.** Эмпирический анализ не подвел и позволил сделать следующие выводы. Первое: контроль Дома абсолютно не зависел от его, ральфова, поведения. Не наказание, а непременное условие, если хотите. Ральф мог весь вечер тянуть чай или безалкогольные коктейли, нарезать круги по темным аллеям или тусоваться в переполненном баре, быть паинькой или уйти в отрыв, но рано или поздно обязательно наступал момент, когда кто-нибудь произносил пресловутое «пора домой», и его утягивало в пустоту. Второе: «позвать» домой мог кто угодно. Как Ральф ни старался угадать зовущего, какие бы пари ни заключал с собой, угадать не удалось ни разу. Увы, никого принципа выявить не получилось, это мог быть действительно кто угодно — официантка, бармен, полицейский, вынырнувший из кустов ночной гуляка или подвыпившая девица в клубе — они шептали, кричали, фыркали пресловутое «домой», и через минуту Ральф обнаруживал себя лежащим на диване в кабинете, реже — на полу среди гераней и кактусов. В Третьей. И главное: «домой» было вопросом времени. Ральф так и пометил красным карандашом в тетради: «Время!!! Чертово время!» Днем можно было покинуть Дом часа на три или четыре. Если Ральф уходил в полдень, его «возвращали» в три. Если в два, то в шесть. Ральф удивился, почему раньше об этом не догадывался, потом вспомнил, что никогда так надолго из Дома не уходил. У него не было в городе долгосрочных дел. Даже на бар хватало двух часов. Если гулять меньше трех часов, приходилось возвращаться самостоятельно. По вечерам его «звали» строго с девяти до одиннадцати, не важно, сколько часов он просидел в баре или гулял на улице. Вообще-то, темное время суток Ральф не решался оставлять Дом без присмотра надолго. Все-таки он — сторож, а хулиганье любит пошалить в темноте. Но ради эксперимента он решил рискнуть. К немалому изумлению Ральфа, подкаты к девушкам несколько раз увенчались успехом. Следовательно, Дом не желал превратить его в монаха-отшельника? Главное, надо было уложиться в отведенное время. Кем отведенное, Ральф боялся предположить. Зато в ходе экспериментов выяснил одну штуку. Если он был трезв, его выбрасывало в Третью. Если пьян — просыпался на диване в собственном кабинете. Если удавалось потрахаться до часа икс, его отправляли прямиком в душ, в чем Ральф усматривал элемент как издевки, так и заботы. «Однако, тенденция», — записал он в тетрадку. Встав с дивана после очередного насильственного возвращения, он записал торопливым и сердитым почерком: «21 ч. 16 мин. Три пинты, блондинк. Диван: (((((Чего тебе от меня надо?!!! Фак»… Ральф попробовал нарисовать этот самый фак, но вышла какая-то школьная калябушка, и он его зачеркнул. Подумав с минуту, дописал: «Пора завязывать с этой шарманкой» . Дважды подчеркнул слово «шарманка» и закрыл тетрадь. Разобравшись с «тенденцией», Ральф вернулся к идее побега. Пришло время принимать решение. Легко сказать — сбежать. Можно ли вообще отсюда уйти? Как далеко? А, главное, куда? Обратно в наружность? Или побег возможен только в одну сторону, о которой думать не хотелось…? На эти, как и на многие другие вопросы, ответа у него не было. И еще. Как бы скептически ни относился Ральф к бумажке, именуемой «контрактом», он догадывался, что оказался здесь неспроста. Ведь были же причины? Смысла и радости в его нынешнем существовании было немного. Но за пределами Дома не было и этого. Прошлое потеряло значение, будущее больше не беспокоило. Кажется, он, наконец-то, нащупал ту самую точку, в которой происходило самое важное. Забросив эксперименты, Ральф вернулся к привычному режиму: ранний подъем, завтрак, обход, уборка, уход за цветами, текущий ремонт (текущий в прямом смысле слова — крыша в Доме подтекала капитально то здесь, то там), обед, хозяйственные дела, вечерний обход, ужин по настроению, сон. Раз в две недели выбирался в город. Загулов больше не устраивал, но и случайными знакомствами не брезговал, хотя приключения теперь потеряли всякую неожиданность. Дни нанизывались один на другой, как шерстяные монотонные петли на невидимые спицы. Рутина и дисциплина ответов не давали, зато неплохо защищали от новых бессмысленных вопросов. Пытливого исследователя из него не получилось. Зачем? Ну, узнает он про Дом или своих бывших воспитанников что-нибудь такое, и что? Как это изменит его ральфову жизнь? Да никак. Он здесь, потому что он здесь. У него и без вопросов дел полно. Скучновато немного, но ему достаточно. Его по-прежнему никто не беспокоил.

***

— Совсем меня не помните? Ральф, прищурился, словно от этого мимического усилия лучше заработает память. Он точно знал, что она из «этих», прежних, повзрослевших, но имени ее припомнить не мог. Что-то звериное, недоброе. Своих бывших воспитанников он больше не искал. Пока Ральф обживался на этой стороне, исследовал деспотичное своенравие Дома, приспосабливался к прихотям изнанки, он постепенно забывал тех, из-за кого очутился здесь. Теперь, заходя в пустые спальни, ему больше не мерещились призраки прошлого, он видел лишь пустые стены, пыль и растения, за которыми исправно ухаживал. «С памятью что-то стало» — записал он однажды. — «Может, оно к лучшему?» Так, изредка в людном месте глаз мог зацепиться за знакомое лицо, но чем дальше, тем реже он узнавал кого-нибудь. «Может быть, это и есть рай?», подумалось ему. Рай — это забвение и покой, а вовсе не кисельные берега и сладкоречивые псалмы под бряцанье расстроенных арф. …Узкое лицо в обрамлении иссиня-черных волос, серые колючие глаза. Красивая. Недобрая. К такой Ральф никогда не стал бы подкатывать — отошьет, мало не покажется. А не отошьет, того хуже. От нее исходила неуловимая аура тревожной опасности. Она зябко потерла ладонью о ладонь. Нет, он не узнал ее, хотя промелькнуло что-то знакомое. Он покачал головой. — Ладно, не важно. Забирайте. Она ваша. — Что?! Девушка осторожно извлекла из багажника нечто, завернутое в серое одеялко. Из свертка торчала красная вязаная шапка. Ребенок?! Серьезно? Что за фокусы? На вопрос «почему я?» девушка дернула худыми плечами, отчего вытатуированная на предплечье крыса вздрогнула и заскребла лапками. Ральф поежился. Как она не мерзнет в жилетке на таком холоде? — Вы спрашивали о ней. Вы же хотели знать, что они с ней сделали? Ральф откинул одеялко и заглянул в лицо спящей девочки, а потом воровато и тоскливо оглянулся на Дом, как бы спрашивая позволения отказаться, отпереться, но отчего-то понимал, что именно здесь и сейчас начинается самое главное, то, ради чего он явился в это место, и отказаться невозможно. Какая досада. — Я? Спрашивал? Ты шутишь? — все-таки попытался отпереться он. — Я ее не знаю. Даже уточнил: — Это не мой ребенок. — Не ваш, но вы о ней спрашивали, — не стала спорить девушка. — Велено отвезти вам, я привезла. Еще трое осталось. — Крыса кивнула на багажник, хотя в черном коробе навороченного «Харлея» вряд ли могло уместиться трое младенцев. А Крыса развозила совсем не младенцев. Этой навскидку было года три, а может, и четыре. — Кто велел? Она не ответила, достала очередную сигарету. Ральф прикурил ей своей зажигалкой и поймал себя на том, что отмахивает от детского личика табачный дым. — Не важно, — и протянула ему бумажку и ручку. — Распишитесь… Вот здесь… и здесь. Держите! — Что мне с ней делать? — растерялся Ральф, принимая тяжелый сопящий сверток, из которого торчала красная вязаная шапка. — Не знаю… Кормить, растить, заботиться. Вам виднее. Маленькие дети — не моя работа. «И не моя! Больше не моя! Я всего лишь сторож!» — хотелось крикнуть Ральфу, но промолчал. Он боялся разбудить девочку. — А что потом? — решил точнить он. — Потом? — Что мне делать, когда она вырастет? Куда ее? Девушка хмыкнула и оседлал свою адскую машину. «Крыса! ее зовут Крыса», осенило Ральфа. — Это же не навсегда? Эйй! Крыса! Погоди! — крикнул он. В ответ мотоцикл взревел и выплюнул облако газа. — Удачи, Черный Ральф! — голос Крысы тонул в рокоте мотора. — Вы задаете не те вопросы! — Эй… Постой! Что она ест? Что она любит? Сколько ей лет? Как ее зовут? Стой! — обратился он к урчащей пустоте и закашлялся. Вопросы повисли в клубах пыли и дыма, а сверток завозился и заныл басом. Все-таки разбудили. Такой подставы Ральф не ожидал. *Звательный «падеж», вокатив (лат. vocativus) — особая форма имени существительного, используется для идентификации объекта, к которому ведётся обращение. Исторически звательная форма являлась частью индоевропейской системы падежей и существовала в латыни, санскрите, и древнегреческом, сохранилась в некоторых современных языках. В современном русском языке существуют как архаичные формы «отче», боже», «старче», «господи», так и разговорные формы обращений: «мам», «пап», «Миш», «Лен», «Катюш» и т.д. ** Выдающиеся ученые (врачи, физиологи, химики) прославившиеся в числе прочего тем, что ставили эксперименты над собой.