Под сердцем

— Сереж, бл... — дверь тихо закрывается, заглушая голос Поза, музыку, звон бокалов и цокот каблуков. Шастун вздыхает. Красный кирпич стен. Февраль морозит щеки. Он проходит к краю, опирается на железный каскад; холод чувствуется даже через худи. Он покурить. Пять минут. — Нахер куртки. Оборачивается. Арсеньевская челка упала на глаза, прикрывая их. Где шляпа, очки? Легкую улыбку на его лице не прикрывает ничего. — Я покурить. — Пять минут, слышали. Шастун отворачивается обратно. Достает пачку, поддевает сигарету губами, вытаскивает. Пачка в карман штанов, зажигалка оттуда же; чиркнула у кончика сигареты, та тлеет. Антон затягивается. Мягко. Арсений уже давно за его спиной. Просто стоял, бегая глазами по домам, мерцаниям, снегу. Вдох, его лоб упирается в спину Шастуну, выдох. Они стоят. Один курит, другой — дышит. Антону тепло, он чувствует голову Арсения, слышит как тот вздыхает. Лишь пальцы морозит. Табак течёт по лёгким. А Арсений стоит. Не обнимает даже. Но знает что для него лучше. Антон знает. Он докуривает сигарету, тушит её в снегу на перилах с тихим смешком и таким же тихим «никто ничего не видел» отправляет окурок в свободный полет. Оборачивается. Арсений отлипает, чувствуя движение, но не отходит. Смотрит куда-то в никуда, куда-то в шастуновскую грудь. Задумался. А должен быть здесь; с ним. В любом виде, в любом случае. Здесь. Сейчас. С ним. Антон тоже смотрит. Не поддевает подбородок Арсения, не осторожничает зазря. Просто ладони ему на щеки кладёт, поднимает голову, будто просит на себя посмотреть. Будто и не будто совсем. Арсений смотрит. Фокусируется медленно на Антоне, выплывая из своих мыслей. «Я в глазах твоих видел. " можно было бы пропеть. Но это шумно. Но видел. Темно, холодно, но глаза Арсения, чуть покрасневшие, с дрожащими веками; устало дрожащими. Голубая глубь эта. Как жить с этим прикажете? Просто смотрит, просто вздыхает. Чувствует чужую непонятно откуда взявшуюся тоску. То ли усталость, то ли ещё что. Неважно. Важно сейчас. Губами касается мягко, плавно, без резких движений, да и без стеснения. Целует правильно, как и всегда. Губами ласкает чужие, чуть прохладные, чуть потрескавшиеся; где чьи уже не понятно. С чувством, с толком, с расстановкой, как говорится. Арсений улыбается. Так спокойно, ласково, «спасибо» беззвучно шепчет. Зачем? Это Арсений. Целуются; долго, медленно, Антон щеки пальцами поглаживает, волосы Арсения поправляет, уши, нос, всё в нём такое прекрасное, целует и это. А Арсений целует в ответ. Тянется, тонет в родных губах, покусывает даже. Руками за худи шастуновское цепляется, чуть ближе, ещё чуть ближе, теплее. Дышат. Лбы уткнули друг в дружку и дышат. Антон всё наблюдает, смотрит. Пальцами по лицу Арсения водит, улыбается. Арсений чувствует. Льнет к рукам, подставляет щеки под, увешанные кольцами, пальцы. Тоже изгибает губы в улыбке. Вздыхает. — Дай сигарету. Открывает глаза, смотрит в шастуновские и просит. Устал. Шаст поджимает губы, но кивает, ничего не говорит. Достает, протягивает вместе с зажигалкой. Арсений затягивается. Выдыхает, снова затягивается, уставившись в темноту ночи и огни города. Шастун оставляет. Отходит, поглядывает на Арсения, телефон достает. Читает, видит. Записывает историю. Болтает, сопровождает свои слова энергичными всплесками рук. Арс курит, не двигается. Печатает, прикрепляет, отправляет. Публикуется. Антон кивает себе, телефон убирая в карман. Смотрит на спину, чуть сгорбленную, такую родную. Тоже без куртки. Теперь сзади подходит Антон. Обнимает. Нагибается, руками ныряя под руки Арсения, сцепляет их на его груди. Головой падает на плечо. Целует, фантомно, просто ради символики. Сквозь ткань, не важно. Важно, что знает. Арсений знает. Ему тепло очень от Шастуна, от момента, от привкуса во рту, от табака в лёгких. Поворачивает голову, целует в кудрявую макушку. Медленно, не отрываясь, просто оставляет там свои губы, своё сердце, свою душу. Да всё, что угодно. Ему очень тепло. Здесь, спустя столько лет, в этом лофте, на этом балконе, слушая отдаленный шум изнутри, с этим человеком. Здесь, рядом. Под сердцем.