Под сердцем

Просыпаться не хочется. Тело всё ещё ощущается не своим, свинцовые ноги будто прилипли к постели, руки раскинуты в стороны, лицо упирается в подушку. Продирать глаза тоже не хочется. Веки потяжелели также, как и конечности, и, открывая глаза, Шастун тут же жмурится, лишь бы снова оказаться в темноте. Не получается. Глаза всё же открывает. Приходится перевернуться на спину, непослушные руки прикрывают лицо и легонько его растирают. Хочется спать. Потолок обычный. Серый, самый обычный блеклый потолок. Иногда в отелях он в узорах. Или это трещины? Их интересно рассматривать. Сейчас не интересно. Интересно, что гремит. Голова Антона поворачивается в сторону дверного проема, когда он слышит, как что-то падает в глубине квартиры. Брови поднимаются, смешок, надежда на то, что это «что-то» было не дорогим. Недорогим ему. Приглушенное «блять» от Арсения оттуда же. Шум воды. Ванная? Вставать тоже не хочется, но, чисто из интереса, похихикать хоть над одним проебом Арсения хочется. Пол холодит ступни, но за тапочками далеко тянуться, а носки надевать… Зачем? Закаляемся. Шастун оставляет тепло постели и плетется в другой конец квартиры, подбирая плечами углы. Картина перед глазами открывается не новая. Столько раз он вот так, совершенно молча и увлеченно наблюдал за утренними копошением Арсения. Да и вечерним. Любым. Антон любит за ним наблюдать. Сейчас Арсений абсолютно помят: он в серой мятой футболке, — футболке Шастуна, между прочим, — в таких же мятых черных штанах. Босиком. На голове у него сущий бардак: волосы торчат во все стороны, мокрые кончики живут своей жизнью. Лицо заспанное, кажется, на щеке все еще видна полоса от подушки. Арсений сплевывает, полощет зубную щётку, полощет горло. Он смотрит четко в одну точку, хмурится, и довольно яростно, насколько это вообще возможно в семь утра, кладёт щётку на полку под зеркалом, рядом с пастой и ещё одной щеткой, ногтегрызкой и бритвенным станком. Кусок стакана стоит чуть в стороне от кучки ванных принадлежностей. Смешок вылетает сам. Не, ну а как? Смешно ведь. Этот чудик умудрился разбить пластиковый стакан. Разбить? Сломать? Как это вообще? Арсений на это только смотрит скептически через зеркало, брови сдвигает. Потом снова на стакан взгляд бросает, губы поджимает. Показывает язык. Стакану? Шастуну? Ему пять лет. Это даже не вопрос. Вопрос про фантастически начатое утро несчастного стакана отпадает как-то сам. Ну, разбил, с кем не бывает? У Шастуна этих стаканов ещё, как у дурака махорки. И лицо у него щас как у дурака. Улыбается как дурак, смотрит так влюбленно; как дурак. — Дурак. — Сам такой. Вот и поговорили. Шастун посмеивается, проходит в ванную, позади Арсения встает, смотрит. Через зеркало смотрит на него, Арсений отвечает тем же взглядом. Искра, буря, безумие. Нет, на самом деле. Давно уже не буря. Да и не безумие. У них все тихо. Тихо, тепло. Штиль, любовь. Слащаво так, но спокойно. Это радует. Шастун тянет руки длинные к арсеньевскому торсу, обхватывает, прижимается грудью к его спине, лицо зарывает в плечо. Глаза прикрывает, вдыхает запах, обычный человеческий запах, но такой родной. Родная смесь какой-то травы от его шампуня и тепло, которое ощущается также сладко. Антон вдыхает, выдыхает, чувствует как его ладони обхватывают чужие. Холодные. Взял в моду умываться ледяной водой, а Шастуну мучиться. Засранец такой. Хочется спать. Вот так в обнимку, в тепле, как обычно. Спать сто тысяч лет, не вылезая из кровати. Обнимать Арсения, чувствовать ответные ласки, чувствовать его рядом. Всегда-всегда. Как обычно. Арсений чужие руки приподнимает, губами мажет по костяшкам пальцев. Целует так осторожно, как свойственно только ему. Так привычно, так хорошо. Так дорого. Ему. Антон голову поднимает, укладывается подбородком на плечо Арсения, и смотрит опять. На их сцепленные руки. Звучит банально, но так идеально, будто пазлы. Взгляд отрывает, пробегается по Арсению в зеркале снова. Усмехается, когда видит красноватое пятно на его шее. Шастуна творение. Красиво, но высоко. Не рассчитал. — Засосы замаскируй, не сдавай меня. — Если увидят — нам попадёт поровну. — Тянет Арсений, подхватывая на лету. — Я не буду продолжать. Теперь смеётся Арсений. Смеётся, головой качает, разворачивается в руках Шастуна. Лицом к лицу. Нос к носу. Глаза в глаза. Близко. Так близко, в миллиметрах друг от друга, словно и нет расстояния никакого. Никогда нет расстояния. Всегда они рядом, совсем рядом, без миллиметров этих. И сейчас без миллиметров, просто липнут друг к другу. Обнимаются так ласково, спокойно, так сонно. Совсем по-утреннему. Так, как обнимаются только в семь утра. Арсений тянется, трётся щекой о щеку Антона. Глаза у них прикрыты, будто всё это один прекрасный сон на двоих. Хочется остаться здесь навсегда. «Так привычно, но так интимно», думается Антону. Привычно, и так дорого. Им обоим. Антон знает, Антон умный. И Арсений знает. Знает, что услышит ещё пару шуток по поводу стакана. Знает, что на полке в это время уже будет стоять новый. Откуда их столько? Ещё и разноцветных. Но Арсению нравится. Знает, что Шастун не отлипнет, как минимум, ещё минут пять. Знает что не отпустит сам. А ещё знает, чмокнув колючую шастуновскую щеку, что это не первое и не последнее утро, которое они подарят друг другу. И шире некуда улыбка на лице. Любит. Любят.