Миссис Транс-Транс-Транс...

      Мягко говоря, ошарашенная и возмущенная недосказанностью, женщина тут же со всей силы нажала на звонок, настойчиво звоня, покуда он не открыл. — Так… Ты что-то злая. Обычно не так ты сына встречаешь. Что я натворил? — пропуская ее в квартиру, поинтересовался он, ибо было заметно, что злится она именно на него. — Что это за фифы у тебя гостят, а?! — с ходу налетела она на сына. — Чего? — не понял он поначалу. — Не прикидывайся мне! Что за девчонка в зеленом и с коричневой шерстью? — А-а, это не фифа и не девчонка, а моя знакомая. — Ты так спокойно говоришь об этом? Стыд потерял?! Знаю я таких знакомых! Была у моего муженька одна такая, и вон, что из это вышло!       Транс на какое-то время замер в надежде услышать от матери что-либо из того, что она так тщательно скрывала столько лет. И, казалось, не допусти он сейчас какой-либо мельчайшей ошибки, она и впрямь могла ему что-либо рассказать. Но она молчала.       В воцарившейся тишине женщина снимала обувь и что-то долго искала в своей сумочке, а не найдя, начала искать в уже привычном для него пакете, в котором всегда приносила ему что-нибудь вкусное в контейнерах и отмечала это на листках, которые после клеились к холодильнику. Она явно была недовольна. — Мам, ну прекрати злиться. Налетела на меня на ровном месте, — Транс не знал толком, как свести на нет возникший конфликт, ведь, если уж Маргарет Транс вобьет себе что-либо в голову, ее не переубедишь никакими способами человеческими. А она, похоже, решила, что он тут предавался постельным удовольствиям.       В общем, Мистер-Фиолетовый-Костюм понял, что его уже ждут проблемы: усомнившаяся в нем женщина обязательно расскажет Нелле о «какой-то фифе в его квартире» и может еще приукрасить. Отношения с Неллой снова пойдут под откос, ибо она довольно ревнива. Само собой, в такой ситуации и он, пожалуй, пусть даже подсознательно, но больше поверил бы очевидцу, нежели обвиняемому, хоть и постарался бы разобраться. Но ведь не все же одинаковы: она обидится без разбирательств и выяснений. Похоже, решению провести время вместе этим вечером широким шагом переступают дорогу господа Неприятности. И нужно что-то с этим срочно делать. Вот только что?       Транс пошел на кухню следом за матерью, которая продолжала искать что-то в пакетах, а не найдя, раздраженно выдохнула. — Либо я потеряла кошелек, либо забыла. Да что ж сегодня все наперекосяк то, а? — И у тебя тоже? Если честно, уже не особо удивляет. — Не знаю, что ты имеешь в виду, но у тебя точно до моего прихода все было прекрасно, — несколько ворчливо отозвалась сеньора Транс, выкладывая в холодильник пластмассовые контейнеры с едой и сменяя прикрепленный к холодильнику листок, на котором все записанное было уже перечеркнуто. — Мам, прекрати! Ну в самом то деле! Я вправе выбирать круг общения. И не перерастет в катастрофу тот факт, что в нем есть и девушки. Помимо нее тоже есть, и ты об этом прекрасно знаешь. — Нет, ну знать-то знаю. Но одобрить не могу, — она какое-то время обдумывала, что бы добавить, потому что все же не была довольна, а Кэрри ей не понравилась сразу. — Брось, мам. Если она тебе не понравилась, это все же не повод раздувать из мухи слона, — сын словно прочитал ее мысли.       Возмущенная сеньора все же твердо вознамерилась рассказать Нелле о этом обстоятельстве, которое заведомо будет не слишком для нее приятным, но зато, в случае чего, девушка не будет обманутой. — Ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я не умолчу об этой ситуации. Знаю я таких знакомых, — повторила она фразу, сказанную еще в прихожей.       Транс, стоявший все это время прислонившись к стене, как и полчаса назад, поставил чай, после чего сел за стол напротив матери, которая заметила ту самую листовку, которую оставила Кэрри, поправила очки и начала вполголоса читать. — «Tuenca»*… Наслышана. Не так давно открылись. Вроде как, лет шесть назад. Довольно странное и мало подходящее название для их сферы деятельности. Так… генеральный директор… вот это фамилия, язык сломаешь.Ну его. Директор — Э.Л. Солано**… знакомая, кстати, фамилия. Помнится, я с какой-то Солано в одном классе училась. Чернявая такая была, с косичками. Э…Элеонора, что ли?.. Так это что же, может, та самая?!       Маргарет успокоилась, на время забыла о Кэрри и, отложив листовку, начала вспоминать свои школьные годы. — Давно это было. Ох, сколько воды утекло… Не шибко мы с ней ладили, а сейчас даже жалко. А вдруг это и впрямь та самая? Я ведь уже никого из одноклассников лет двадцать не видела. Одно только знаю, что двое уже на том свете числятся. Рано ушли…       Транс понял, что намечается рассказ и история будет длинной, как мать и любит, и разлил чай по чашкам, поставив на стол сахарницу. Печенья, к сожалению, в этот день не было от слова совсем. Маргарет обычно говорила охотно и много, часто чересчур много, а посему он поначалу прикинул, каков будет примерно объем рассказываемого.       Однако же, вопреки обыкновению, сеньора рассказала довольно мало. — Мы с Элькой не поладили еще с первого класса. Не помню уже, что не поделили, но так и повелось. Все грызлись и грызлись, пока она не перевелась в другую школу, переехав. Это уже было в классе седьмом. Радовалась я тогда, да недолго. Потому что вскоре появилась на ее место Эдита.       Тут она замолчала, явно не желая продолжать.       Какое-то время он колебался, уточнить у нее или нет, но по ней было понятно, что она не хочет вопросов. Да и он вспомнил, что на эту тему спрашивать мать бесполезно.       Пока Маргарет пила чай, Транс рассматривал рекламный лист. «Tuenca». Новая марка смартфонов, два которых были изображены крупным планом. У его пухлого друга-геймера как раз был такой телефон. Он очень хвалил, хотя и говорил, что поначалу не был уверен в покупке, так как компания новая, малоизвестная, и телефоны еще не проверены качеством и временем. Ниже были указаны фамилии работающих в компании людей, такие как Э.Л. Солано, К.Б. Мартинес, который (или которая) был (а) заместителем, И.Л.Х. Гарсиа, У. Кабрера. Далее шла приписка более мелким шрифтом, где указывались бухгалтера и менеджеры. Там были прописаны С.Э. Маккэнн, Е.Н. Домингес, Х. Хименес, К. Корджентесс и А.Л. Лозано.       Транс вспомнил Сару Маккэнн и начал искать здесь Кэрри. По первой букве имени подходила только одна фамилия, и с наибольшей вероятностью тут ею являлась К. Корджентесс. — Почему не пьешь чай? — оторвала его от рекламного листа мать. — Он еще горячий. — Ты даже не попробовал! Да и я ведь пью, и нормально. — Ты всегда запросто пила даже кипяток. — Ладно. Чем молчать, расскажи, что у тебя в жизни происходит. Промелькнуло ведь, что у тебя тоже все наперекосяк. — Ну, как сказать… В основном — бытовые мелочи, хотя от них тоже полно неприятностей. Из серьезного только прорвавшиеся трубы у соседки и моя затопленная квартира. — Когда такое успело стрястись?! — Сегодня с утречка. Аккурат после того, как я помчался на работу в тапочках, решив, что сегодня будний день, и вернулся. Список будет достаточно длинным, так что не суть. — А с Неллой как у вас? Я хочу на старости лет успеть понянчить внуков. — Мама! — Транса смущали такие высказывания матери, и от них всегда коробило, поскольку произносились они очень часто некстати и всегда особым тоном, который являлся чем-то средним межу легкой подколкой и настойчивым желанием добиться своего. — Сынок, я человек не молодой… — Не такая ты старая, как говоришь. Не придумывай. Всему свое время, — ему хотелось как-нибудь закрыть тему. Он не был против детей, но был не готов к такому. По крайней мере, под давлением матери.       Женщина насупилась и отхлебнула из чашки. Тем не менее, ей было приятно, что ее еще не считали старушкой, хотя по возрасту она уже начинала переставать подходить под обращение на «сеньора»***.       Минут пять они допивали чай в тишине, после чего, на его удивление, мать молча увела его в гостиную, усадив его рядом с собой на диван. — Ма-ам?.. — в непонимании протянул Транс. — Знаешь, почему я сегодня упомянула об отце, когда только пришла?       Этот вопрос ввел Транса в кратковременный ступор. Он никак не мог ожидать от матери подобных вопросов, учитывая то, что она никогда прежде не начала бы эту тему и всегда отмалчивалась при любых расспросах или переводила тему. Неужели она, наконец, решила ему рассказать хоть что-то? или к чему тога такой вопрос? Само собой, он не знал, к чему он был задан и почему она упоминала о его отце, но почему вдруг решила заговорить?.. — Н-нет, но ты ведь не просто так спрашиваешь? — Верно. Мне хотелось бы поговорить с тобой об этом. — Но… почему вдруг?.. Ты ведь никогда не хотела об этом разговаривать, — конечно же, он хотел все узнать, но не мог не отвечать сейчас, когда, наконец, предоставилась такая возможность, именно так. Потому что ситуация, учитывая все предыдущие годы, становилась все более необычной и странной. — Знаешь, пожалуй, причиной служит твоя эта новая знакомая. — Кэрри?.. Но… каким боком?.. — вопросов становилось все больше. — Даже и не знаю, с чего бы начать… Начну по порядку, с самого начала, а к концу рассказа объясню. Так тебе будет понятнее.       Маргарет Транс было явно тяжело говорить, прерывать многолетнее молчание и открывать свою неприятную и болезненную тайну, те события, о которых она не желала вспоминать ни минуты, поскольку они были самыми болезненными. И она не была уверена, что сможет так просто рассказать все, сдержаться и договорить до конца.       Транс молчал. Он понимал, что не нужно выводить ее из того состояния, в которое она впала на какое-то время, какими-либо вопросами. В какой-то степени дикобраз был удивлен тому, что прочитал в ее глазах. А еще более было непонятно, какое отношение имеет Кэрри к тому, что произошло в прошлом его матери. Состояние женщины было налицо, и он уже решил было сказать ей, чтобы она ничего не рассказывала, как она медленно, с трудом заговорила. Голос ее был сдавленным и странным. — Давно это было… Я тогда еще в школе училась. С кем-то дружила, кто-то дразнил, и была я по уши влюблена в мальчишку, который перевелся к нам из другой школы. Он был на три класса старше. Относился ко мне хорошо, а однажды спас от хулиганов. Один раз мы с той Элькой (я тебе о ней рассказывала) не в шутку подрались, так он разнимал нас. Характер у него был неплохой, и лицом вышел. Вот девки-то за ним и бегали. А я ревновала. Когда ушла Элька, на ее место в наш класс пришла Эдита Эванелли — испанская итальянка с премерзким характером и острым языком. В общем, стерва-курва вся из себя. Она всегда меня доставала, особенно оттого, что нас заставили сидеть вместе. Считали, что мы примиримся. Ей тоже понравился старшеклассник Хулио. Она всячески старалась прийтись ему по вкусу. А он выбрал меня, и ее это злило. Поэтому она всегда делала мне гадости, подставляла и обливала грязью. А один раз решила порезать себе вены в школьном туалете, и оставила записку, что в ее смерти виновата я. Эту дуру спасли, и мы месяц не видели ее в школе, а меня за это время протащили по всем инстанциям и чуть не упекли в колонию для несовершеннолетних за доведение до попытки суицида. Мне с трудом удалось доказать свою невиновность, и тогда уже начали разбираться с ней за ложное обвинение. Но я простила ее и сама, хоть и не без проблем, вытащила из этой ситуации. Надеялась, что образумится. Напрасно. Да, открыто она прекратила делать мне гадости и даже на время притихла, но за Хулио меня не простила. Он остался со мной, мы поженились и я забеременела. Но она и тогда не оставляла нас в покое, любыми способами пыталась дать о себе знать и часто вертелась около моего мужа. А как иначе — они ведь работали на одной работе, на одном этаже и в соседних кабинетах. Наглая она была… Готова была все смести на своем пути… Муж часто задерживался с типичной дежурной фразой: «По работе». Меня тогда ревность взяла. Я начала пилить мужа, устраивать скандалы и выяснения отношений. А после выяснилось, что я беременна. Он был рад этой новости, хотя мне показалось, что он лишь надел нужную маску. Как я поняла, он остался со мной из-за ребенка. Да и мадам эта уволилась и уехала. Но радость моя была недолгой. Задержки на работе стали еще чаще и дольше, все меньше времени он проводил рядом, временами не отвечал на звонки, хотя и играл в заботу, когда выпадало свободное время. Я была подавлена… Уж и не знаю, как тогда я сдержала себя и не довела до выкидыша. Мне было очень плохо, а поддержать было некому, да и я не была любительницей ныть кому-то в жилетку. В конце-концов, решила, что ради тебя постараюсь справиться со всем этим сама и одна подниму тебя на ноги, поскольку понимала, что рано или поздно муж уйдет, хотя и надеялась, что он все же одумается. А однажды меня избили. Беременную. Каким только святым чудом врачам удалось спасти тебе жизнь — этого я не представляю и по сей день. Но вероятность того, что ты родишься либо умственно отсталым, либо с тяжелым уродством, если не то и другое вместе, была почти стопроцентной. Я молилась каждый день и каждую ночь, хоть бы тебя обошло это страшное несчастье. А мне врачи настоятельно рекомендовали аборт… Не только из-за угрозы серьезных нарушений у тебя, но и оттого, что побои оставили последствия на всю жизнь, и я могла умереть при родах. Как и ты. Я… мне страшно и непонятно было думать об этом… о том, чтобы убить своего сына… И я рискнула ради тебя. Ты родился здоровым, а у меня от нервного перенапряжения случился срыв. Благо, расшатанные нервы удалось привести в порядок. Я ведь никогда не говорила тебе, что от рождения видела хорошо, не говорила, откуда у меня хромота и шрамы, проблемы с костями таза и позвонками, что мне пророчили быть навсегда прикованной к инвалидной коляске, что я заново научилась ходить и работать руками, почему я никогда не выхожу из дома поздно одна… Ах, я ведь не сказала… за две недели до моего избиения муж пропал неизвестно куда. Дозвониться до него я так и не смогла: телефон постоянно был выключен. И расспросы его матери ничего не дали. Как только я ни кляла его и вслух, и мысленно, чего только ему не желала в сердцах. Мне было невыносимо больно… Любила я его… очень… и никак не могла смириться… Но пришлось. Боль чередовалась с яростью, ненавистью и злостью, смешивалась с ними в одну кашу. В один из таких бешеных порывов я сменила номер и съехала оттуда. А потом меня избили. Не знаю, подстроил он это или же был ни при чем, а я зря наговариваю, но обида и ненависть остались. Я точно знала, что лапу к этому приложила Эдита, но прямых доказательств у полиции не было, а уродов, совершивших это, не нашли. Хорошо хоть, что не изнасиловали. А ты остался жив. И на том им спасибо. Бог им судья, а черт — в пекле мучитель.       Горло у женщины свело, и она разрыдалась громко и безудержно, уткнувшись носом в платок. В груди каленым железом вспыхнула боль прошлых лет, которую она скрывала, как могла, за линзами очков и улыбкой, пытаясь заново найти в людях что-то хорошее и забыть чудовищное прошлое, физическую и моральную боль, тупой, чугунный ужас того страшного вечера, когда ее буквально убивали, а спасла ее по счастливой случайности проезжавшая рядом полицейская машина, сорванные и с превеликим трудом поставленные на место нервы, страх за ребенка, уход мужа и много прочего вытекающего, что ей пришлось пережить после изменившего ее жизнь навсегда произошедшего. — А что насчет моего отношения к твоей этой Кэрри… — добавила она, с трудом борясь с рыданием. — Может, она и неплохой человек… я, пожалуй, отнеслась к ней с предубеждением… но… она уж чересчур похожа на твоего непутевого папашу… вот просто слишком, немыслимо похожа, точь-в-точь. Этот же разрез глаз, эти же чуть вьющиеся волосы, этот же нос… А склад лица, цвет глаз, губы и общая внешность, если не рассматривать по отдельности, а сразу высказывать общее впечатление — ну просто вылитая Эванелли, и нет, мне не кажется, это не паранойя!.. Она словно картинка-перевертыш — в зависимости от того, как посмотреть, видишь разное изображение… Это… это не все… Было и то, за что… за что жалеть меня… нельзя… ни при… ни при каких об… сто… ятельств-вах… Но больше я… я… ничего боль…ше… не смогу рассказать… — Маргарет вновь захлебнулась слезами.       Транс был в полном шоке и даже в некой дезориентации в событиях от услышанного. Само собой, ведь сейчас были сломаны и перевернуты вверх дном все его прежние представления о ее жизни до его рождения. Уж чего-чего, а такого ужаса он никак не мог ожидать от прошлого своей любопытной, не терпящей возражений, болтливой, но мягкой, заботливой (порой даже излишне), понимающей и доброй улыбчивой матери. Может, из-за событий прошлого она и любила так подолгу держать его на проводе, говоря по телефону, чтобы не чувствовать себя одинокой?.. У нее ведь не было друзей, если исключить соседок, с которыми у нее были теплые взаимоотношения, и, кроме него, не было никакой родни. Теперь многие моменты прояснились, а рассказ Маргарет Транс осел тяжелым гнетущим осадком на душе. Она ведь никогда не давала повода подумать, что за круглыми очками, привязанностью и вкусной домашней выпечкой скрываются вонзенные в сердце и оставшиеся там осколки и кровоточащие раны. Но было еще и что-то, за что жалеть ее было невозможно. Это ставило жирный пробел в фактах и сбивало с толку. Что же такого могла совершить его мать, за что не простила сама себя?.. А если преступление?.. Конечно же, он надеялся… нет, он не хотел верить и даже думать, что она могла такое совершить, но что тогда могло произойти?       С другой стороны, Транс понимал, что ему по завязки достаточно и услышанного сейчас, и это все нужно суметь принять и переварить, разложить по полочкам в голове, а также помочь матери привести в хотя бы относительных порядок ее состояние. На душе у него было тяжело, словно там лежал камень, и какая-то боль и нежелание принимать услышанное начала распекать его изнутри, словно туда, вдобавок к камню, влили еще ртути.       Он принес матери стакан воды и осторожно приобнял ее, зарывшись носом в ее пышную прическу, что он любил делать в детстве. Ее плечи еще вздрагивали, а сама женщина еще тяжело всхлипывала, силясь успокоиться. — Она… она слишком живо мне напомнила этих двоих, — сказала Маргарет, имея в виду Кэрри. — Это странно, но постепенно я поняла, что больше не смогу молчать…