Танцуя с чудовищем

      У нее глаза цвета мокрой земли. Она и сама как земля — постоянная. В ее душе не бушуют страсти, мысли не летят за горизонт со стаей перелетных птиц.       Но когда она поднимает взгляд к небу, солнечный свет окрашивает ее радужку пламенем. Горящий огонек, что, быть может, согреет темной, холодной ночью, а может, спалит дотла, если прикоснешься к нему без должного уважения. — Дождь будет? — задумчиво тянет Клара, когда Марко делится с ней наблюдениями из мужской казармы, в какой нелепой позе сегодня проснулся долговязый Бертольд. — А ведь и правда — душно сегодня.       Клара не солдат. Но по нелепости вырядилась в кадетскую форму. Она рассматривает свои бледные мозолистые руки, огрубевшие от непосильных для хрупких плеч тренировок, вздыхает устало, и глаза у нее темнеют от печали.       Невысокая, худая, она стягивает русые волосы в тугой пучок и украдкой красит губы в увольнительные, спрятавшись от всех знакомых взглядов, будто стесняется своих неестественных для солдата желаний. — В Гарнизон пойду, — равнодушно пожимает она плечами, когда спрашивали о планах на будущее. — Куда же еще?       А ведь точно — куда? В Полицию таких не берут, а в Разведке помрет в первые пять минут за стенами. Пусть уж так: на стенах, а еще лучше в запасе. Где-то в тылу, за спинами храбрецов, этих несчастных дураков с высокими, непонятными ей целями и мечтами. — Или врачом переучусь… — добавляет она тихо, но голос ее тонет в оживленном разговоре. Вот только Эрен, который сегодня по случайности сидит на соседней лавке сразу за ее спиной, слышит это дополнение к уже не интересующему никого вопросу.       Оборачивается, окинув взглядом задумчиво ее такую нелепо-маленькую и будто бы нарочито хрупкую. Таких не считают красавицами. Мужчины любят пышногрудых, с широкими бедрами и глазами на пол-лица, глядящими как ягненок. А эта — худосочная, с острыми скулами, носом, не то когда-то сломанным, не то с горбинкой, с губами, вечно искусанными, и смотрит она всегда уверенно и прямо, сверкая злобным лукавством где-то в своей темной глубине… Не вписывается, ну никак не вписывается в понятие красивой. И говорит всегда тихо, будто боится сказать что-то не то. А когда говорит, будто жизнь целую уже прожила, видела то, что другим и невдомек было.       Смотрела на дурачества Конни и Саши со снисхождением, как на детей малых; Жана одаривала пониманием, когда тот разглагольствовал о безбедной жизни за Внутренними стенами. Поддерживала, кажется, его стремления, в душе разделяя их и горюя, что самой туда не попасть. Туда, в безопасность, подальше от всех опасностей.       На него, на Эрена, смотрела, будто видела в нем что-то, чего не видел никто: такое, что отзывалось внутри нее искрой, способной поджечь нутро. А в нем вспыхивало лишь странное, необъяснимое смущение. Непонятное. Откуда, да и с чего бы вдруг?       Когда он горячо спорил все с тем же Жаном, убеждая, что придурок не прав, с пылом доказывал, что есть более значимые цели, что все они, солдаты, должны служить на благо человечества, посвятить сердца борьбе с монстрами, населяющими этот прогнивший жестокий мир, Клара наблюдала за их спором с высокомерием, затаившимся в уголках легкой улыбки. Будто потешалась над ними. — Благородство до добра не доводит, — говорила она, когда их взгляды случайно пересекались, будто Эрен обращался лично к ней. — Но мир строят энтузиасты, поднимают его с колен и ведут за собой в светлое будущее. Так что, дорогой мой друг, дерзай. Может, именно ты тот самый, что и правда победит всех чудищ?       Клара знала, что сказать, чтобы никого не обидеть. И это странно действовало на людей — отталкивало. Понравиться всем невозможно, как невозможно и долго закрывать глаза на очевидную фальшивость. Клара и была такой — ненастоящей как будто. Как будто играющей чью-то роль, что давалась ей через отвращение и неприязнь.       Но в тот момент, когда она, о чем-то поспорив с Конни, лихо вскочила из-за стола, скинула армейские сапоги и встала на большие пальцы ног, вскинув руки над головой, Эрен подавился воздухом. А Клара кружилась между лавками, изгибалась, словно змея. И вдруг, забывшись, подняла ногу как руки — высоко-высоко, безукоризненно прямо.       Потрясенная тишина в столовой заменяла ей аплодисменты. Клара растерянно оглядела помещение, будто не понимала, как ее угораздило оказаться здесь, среди кадетов, а не на сцене перед пышно разодетой толпой дворян. И все под ту же оглушительную тишину надела сапоги и быстро выбежала из обеденного зала.       Странная девчонка…       Эрен видит ее однажды перед самым отбоем: она сидит, спрятавшись за пустой телегой и мурлычет себе под нос какую-то незнакомую песню. Поет про море, про бравых моряков, погибших от чар морской девы.       Она и сама, как морское чудовище: чужая будто, во всем непохожая ни на одну девчонку из их сто четвертого. И вроде все у нее так, как и у всех: две руки, две ноги и два глаза. Она смотрит на этот прогнивший мир и чего-то ждет от этой жизни.       Моря? Путешествий среди соленых волн?       Эрен не выдает себя, не дает знать, что случайно нарушил ее уединение и теперь знает, как звучат ее слезы. Он чувствует себя настоящим преступником, когда стоит за телегой, разделяющей их. Стоит, слушает ее странную песню и молчит.       А потом смотрит на нее в столовой, ловит ее мимолетные улыбки, подаренные кому-то будто через силу; наблюдает за ней на тренировке и понимает, что висит она на этих брусьях куда лучше него. Будто родилась на них. Она хватается за балку обеими руками, раскачивается, не доставая ногами земли, вместо того, чтобы делать обязательную сотню подтягиваний, и вдруг взлетает как птица, раскидывая руки и ноги в стороны. Упадет — думают все кадеты, терпеливо дожидающиеся своей очереди. Вот только Клара не падает, а вновь хватается руками за балку, очерчивая ногами в воздухе полный круг вокруг перекладины, и, словно играючи, хватается за нее же, снова вертясь и переставляя руки, грозясь рухнуть вниз и обязательно сломать себе все кости.       Она будто живет в такие моменты, будто на своем месте, там, где и должна быть. Ведь в рукопашке она совсем никакая. Уклоняется от ударов, крутясь вокруг оппонента волчком, не позволяя тому нанести удара. Но и не бьет в ответ. Хотя это тоже тактика…       У Клары нет силы. Она вовсе не солдат. — Зачем ты пришла в армию? — как-то спрашивает у нее Райнер. И вид у него такой, будто своим присутствием среди них она наносит ему личное оскорбление. Райнер-то серьезный, отдающий всего себя службе и не понимает, почему другие могут тренироваться спустя рукава. — Не знаю, — пожимает она в ответ плечами. — Здесь кормят, да и зарплаты у Гарнизона неплохие. — Ты больше на танцовщицу похожа, — кривится Энни, одним поджатием губ выражая, как относится к чаяниям Клары. — Они, кстати, тоже могут хорошо зарабатывать. — Ага, только находят их потом задушенными, да без исподнего. Нет уж, спасибо! Не нужна мне такая судьба.       В женской казарме Клара не то что бы не в чести, но явно не к месту, а еще, кажется, не ко времени. Ей удобнее так: стоять с Марко, привалившись спиной к ограде, на облака смотреть. Или улыбаться Бертольду, да так понимающе-печально, будто они на двоих делят одну общую тайну.       Только нет там никакого секрета, Клара всегда так улыбалась и смотрела тоже будто и не на тебя вовсе. Никто не обращал уже на это внимания, здесь у всех свои причуды. Но Бертольда почему-то все время задевали эти ее улыбки, будто относились лично к нему. Он замирал — все время замирал как каменное изваяние, раскрывал глаза широко-широко и безуспешно пытался поймать ртом запоздалый вздох. — Ну ты че, влюбился в эту мымру что ли? — возвращала его с небес на землю Имир, тыча локтем под ребра. — Да нет… — бормотал невпопад Бертольд, да и уходил от Клары подальше. А та смотрела, провожала его удивленно, и с молчаливым вопросом обращалась к невольным свидетелям: «Что я не так сделала?»       Да много что она не так делала, на самом-то деле. Ведь за что-то девчонки не любили ее… — Море большое. И опасное. Знаешь, такое, как ветер. Ведь ветер дует себе и тут же налетит ураганом. Страшно ведь? А кто в этом море живет, ты знаешь? — говорила она что-то Армину, а тот слушал, раскрыв от удивления рот, кивал и хмурился чему-то. — Прекрати уже морочить Армину голову! — возмущенно налетела на нее после таких разговоров Микаса. — Он потом сам не свой ходит. — А что я такого сделала? — удивленно хлопала Клара ресницами и на всякий случай отступала от разъяренной Аккерман, справедливо опасаясь навлечь на себя гнев сильнейшего кадета выпуска.       Да, что она такого делала? Говорила, пожалуй, глупости всякие. Про моря и страшных хищных рыб в них, про звезды, что, по ее мнению, находились не на тех местах, про то, как земля сотрясается, выплевывая в небо белый огонь и клубы смертельного пепла. — Мы все из моря вышли, — делился Армин чужими — ее, Клариными, — мыслями уже после отбоя. И все слушали, посмеиваясь над глупостью подобных изречений. Море! Ну надо же… Где они и где оно, это море? Далеко-далеко, там, за стенами и бесчисленными титанами, что уже сотню лет не давали человечеству летать. — Из моря? — повторил Эрен, слушая, как эта мысль отзывается в нем самом. Странно кислило во рту, комом вставая в горле. От чего-то не по себе делалось. Из моря… из того, про которое она пела, где морские чудовища утаскивали мореходов на дно. И жутко было думать об этом, ведь есть же титаны, почему бы не быть и другим монстрам? А как много их живет под одним с ними, людьми, общим небом? Сколько же еще человечеству предстоит пройти испытаний на пути к свободе? А ведь так хотелось — в самых смелых, запретных мечтах хотелось — оказаться на песчаном пляже, снять неудобные сапоги и омыть ноги в той соли, о которой грезил Армин. — Из моря? Как так — из моря? — спросил он у Клары, когда они вдвоем дежурили в столовой. Впервые, пожалуй, так совпало. Посуды было много, работа стопорилась и хотелось занять время ничего не значащим разговором. — На четвереньках, полагаю, и с чешуйчатыми хвостами, — без энтузиазма откликнулась она, неуклюже поправляя съехавший с локтя закатанный рукав. — Разве такое может быть? — Почему же не может? Вода — это жизнь. Без воды все будет мертвым. Логично, что жизнь зародилась именно в ней. — Титанам не нужна вода. Но эти твари все равно топчут землю, — с ненавистью прошипел Эрен.       А Клара вдруг развернулась к нему, поймав глазами солнечный блик, и Эрен отчего-то вздрогнул, ведь почудилось, что ее глаза загорелись, словно огнем объятые. — Кто они, эти титаны? Может, со звезд пришли? А может, в наказание их создали — за грехи человечеству расплатиться. — Кто создал? — упавшим голосом переспросил Эрен. — Боги. Люди. Другие чудовища… — невпопад сказала она, почему-то отводя взгляд. — Люди? — ужаснулся крамольности ее предположений Эрен. — Быть того не может! — Они не размножаются. А ведь все живые существа это могут, ведь в этом смысл: оставить после себя потомство, разве не так? Даже цветы — и те цветут по весне. А что такое титаны? Неестественное что-то. Ненормальное. Может, поэтому страшное? — Да что ты знаешь о титанах-то! Ты не видела, как они людей жрали, не видела, в каких муках и страхе те умирали!       Клара промолчала. Отвернулась, вернувшись к мытью посуды. И молчание ее было тяжелым, таким, будто бы понимающим. Эрен и сам отвернулся, сжимая в руках тарелку так, что та вполне могла и треснуть под натиском его побелевших пальцев. Да на что ему было злиться? Никто ведь не знает, какой ад ему, Армину и Микасе пришлось пережить. Нельзя их винить за это. И злиться на все сказанные невеждами глупости тоже было неправильно. Но не получалось. Такая досада охватывала, такое раздражение от того, что был кто-то в этих стенах, кто не знал, не ведал этой боли, этого ужаса и страха, что до сих пор являлся в самых страшных кошмарах. И наяву преследовал не раз.       Только Клара, расправившись с работой и опуская рукава, проходит мимо, прямо за спиной. Останавливается и вдруг хватает за плечи, комкая в пальцах ткань его рубашки. Наклоняется, и дыхание ее щекочет кожу. А говорит она быстро, будто секретом большим делится, и так зло, показывая тоном, как обидел ее Эрен замечанием: — Конечно, ничего я о них не знаю. Вот только помню, как голова будто на части раскололась, когда в нее прилетел маленький, крошечный камешек, отколовшийся от стены. Знаешь, с какой? Ага. С той самой, в Шиганшине. Так что не думай, дорогой, что единственный на этом свете страдалец. А то так говоришь иногда, что стукнуть чем-то хочется.       Эрен не знает, как относиться к ней. Почему, зачем высматривает ее все время, уповая, что хватит ей ловкости и силы в этих тощих ручонках не покалечиться во время сложного упражнения. Поговорить с ней он тоже хочет, спросить, что была за песня, что пела она, спрятавшись от всех, в чем была та тоска, звучавшая в ее голосе: отчего она могла скучать по морю, которое никогда не видела. И почему не сказала, что тоже родом из Шиганшины, третий год уже пошел, как они знают друг друга, а он только сейчас узнает, что, оказывается, в одном аду побывали.       Но не говорит, не спрашивает ни о чем: все время останавливается, одергивает самого себя, читая в ее пылающем на солнце взгляде незабытую обиду и молчаливое предупреждение не лезть со своей ненавистью.       А на самом-то деле Клара уже давно забыла о том ничего не значащем разговоре. Сразу же выбросила из головы, как вышла из кухни. Просто у нее нет повода общаться с Эреном как с приятелем, рассказывать ему про жизнь, про ненайденный смысл, делиться с ним сокровенным. Вот лучше уж с Армином: он и выслушать может, и ответить в тему. Армин мил в своей простоте и бесконечно очарователен, когда мечтательно поднимает блестящий взгляд к синему небу и шепчет: — Море такое большое, до самого горизонта. И соленое. Ни один торговец никогда не сумеет его вычерпать.       Клара улыбается ему понимающе, тоже поднимая темные глаза, позволяя косым лучам окрасить их огнем. — А про океан ты не слышал? — лукаво бросает она в ответ.