Танцуя с чудовищем

      Истина где-то рядом. Под камнями, в бегущих по холмистым склонам ручейках. Истина — она как дым, проходит сквозь каждого, оседая в легких чем-то, что может принять организм; она как жизнь — непостижима.       А любовь? В чем ее смысл, какая у нее правда? Отдать жизнь за того, кого любишь — высокая цена, но нужно ли ее платить? Может, только в песнях и балладах она такая: красивая, чистая, бескорыстная? Большая, как мир, всеобъемлющая? Сносит ли она голову, затмевая все остальное? Возможно, но не всегда и не всем — далеко не всем, и то лишь с самого-самого начала.       Любила ли Клара?       Да.       Кажется, да...       По-своему, наверное, превозмогая что-то в себе и отдавая все без остатка на краткое мгновение, когда так: кожа к коже, рука к руке, тело к телу…       Но забывая обо всем после. Закрываясь снова, превращаясь в непонятное и недосягаемое. Становясь сном, который никогда не случится наяву.       Истина в ее глазах темная — такая же, как радужка. В них не прочесть, не понять, не постичь ответа. Так много «не» для одного единственного, не самого сложного чувства. Но эти «не» стоят противоречиями между ними, в том миллиметре, что всегда непременно остается между их телами.       Где она, ее правда? Может, в отражении звезд в ее глазах, что вбирают в себя ночь, может, в преградившим звездное мерцание его силуэте?       Нет, Клара не прошепчет ему слова любви. Да Эрен и не хочет их слышать, ведь понятия не имеет, что делать с ними. Они отзовутся в душе как полагается, да тут же растворятся во внутреннем океане, где бушевали иные чувства, совсем далекие от любви.       Он мог бы сказать со всей искренностью и, возможно, даже не покривив душой: ты нравишься мне. И в моменты, когда рука в руке, слова колют язык, раздражают нёбо. Но Эрен не произносит ничего подобного вслух. От неуверенности ли, из-за смущения ли, из-за чувства ли, что все это неправильно, не так должно быть… да какая разница, в чем причина? Когда они на виду у всех, когда вокруг звучат голоса и разговоры, Клара далека от него, будто ничто их не связывает, и всем видом не дает никому даже повода подозревать себя в чем-то.       Эрен так не умеет. Он привык быть честным хотя бы с самим собой. Он не может делать вид, что ему все равно. Он смотрит, отыскивая глазами ее невысокую фигурку: верхом на лошади та кажется особенно маленькой. Держит поводья крепко, боясь отпустить и ударить животное по бокам сильнее. Неудивительно, что лошадь ее не слушается.       Райнер успевает перехватить поводья до того, как лошадь встает на дыбы, сбрасывая с себя неумелого седока. И Клара улыбается благодарно, застенчиво заправляя выбившуюся из пучка прядь волос за ухо. — Как приятно, когда рядом оказывается сильный мужчина, — бормочет она вместо простого «спасибо». А Эрен стискивает в руках поводья так сильно, что костяшки белеют от ярости.       Она что, специально?       А ему — ему она бы сказала тоже, если бы он спас ее от падения? Одарила бы таким смущенным взглядом и порозовела бы лицом? О нет, Клара не смущалась в его присутствии, действуя нагло, напролом.       Как-то она поцеловала его. Без стеснения и долгих, располагающих к этому действию задушевных бесед. В тот день, когда их дежурство снова совпало, он рассказал о Шиганшине, о матери и пропавшем отце. Его правда — его извинение за ту некрасивую историю пару месяцев назад. Клара слушала молча, ни разу не перебив и ничего не уточнив, а когда у него больше не осталось слов, руку протянула, крепко сжав его пальцы своими, будто боль его брала и делила.       Когда Эрен спросил об ее истории, Клара ответила, что потерялась в этом мире, что нет у нее никого и она не знает, к чему стремиться. — Я хочу просто жить, — сказала она с легкой улыбкой, будто и не говорила о чем-то серьезном. — Раньше столько всего хотела: думала, буду лучше всех, меня увидят, признают мои таланты, что, стоя на пьедестале, я буду победителем и в мою честь будет играть гимн. Но я здесь, в армейской казарме, чищу картошку. Так что глупо мечтать. Мечты все равно не сбываются. — Нужно бороться! — пылко возразил ей Эрен. Клара посмотрела на него понимающе и очень-очень грустно, а после отложила в сторону недочищенный клубень и нож, подвинулась на табуретке ближе и поцеловала.       Зачем она сделала это? Ради чего? Только мысли перепутала, только не спать ночами обрекла в волнении. — Не хочу быть солдатом, — сказала она, когда отстранилась, не найдя никакой взаимности. И, кажется, вовсе не рассчитывая на нее. — Мне хочется гулять под луной с кем-то таким… ну, знаешь — особенным? Слушать про стихи и про то, что мне луну с неба достанут. Потом, быть может, совсем скоро, пережить разочарование, клясть всех мужиков, а буквально через пару месяцев вздыхать по кому-то другому. Такому же замечательному и особенному. Но каков выбор: в поле работать, пока не упадешь от изнеможения и не сдохнешь голодной смертью под холодным дождем? Так что вот она я — здесь. В армию пришла. — И отведя взгляд, тихо, едва слышно: — Скажи кому — не поверят же… — Зачем ты… зачем ты это сделала? — упавшим голосом спросил Эрен, кажется, не расслышав ничего, что она говорила после. Клара лишь пожала плечами, пробормотав неохотно и не испытывая ни капли смущения: — Захотелось.       Захотелось! Как у нее все легко, оказывается, у этой Клары. Откуда взялась только такая? Делает, не спрашивая, выворачивает все наизнанку и уходит, будто исполнила ответственное задание — с чувством выполненного долга. Не оборачиваясь, не раскаиваясь и не смущаясь.       Скольких уже она так же врасплох заставала? Скольких сбивала с намеченной цели, сея в душе хаос и в голове разрозненные мысли?       У Эрена ведь это впервые. Он даже никогда не представлял себе этот момент. Сначала был слишком мал, чтобы задумываться о подобном, а потом просто стало как-то не до того. С того дня, когда его жизнь была разрушена, все полетело кувырком.       Борьба, бесконечная борьба: за кусок хлеба, за лучшее место под навесом в лагере беженцев, за теплое одеяло зимой, за мазь от неприятных, зудящих ран после изнурительной работы в поле, но не для себя, а для Армина с Микасой. Он всегда думал о них, всегда в его мыслях и будущем были лица его друга и сестры. А сейчас в голове поселилась Клара, прочно засела там, пуская корни и разрастаясь сорняком.       Он думал о том поцелуе, места себе не находил. Все терялся в догадках: а что было бы, если бы он ответил ей, а что, если бы оттолкнул и накричал? Он мучился, терзаясь сомнениями.       А Клара так просто — захотелось.       Как захотелось строить глазки Райнеру и смеяться над чем-то с Имир, очевидно злом и недостойном — над кем-то. — Теперь ты с Райнером? — прямо спрашивает Эрен тем же вечером после поездки на лошадях, выловив ее по дороге в банные.       Клара удивленно смотрит, будто не понимая, о чем ее спрашивают. А когда смысл претензии до нее доходит — улыбается так омерзительно лукаво, что прямо злость берет. А потом, как ни в чем не бывало, тянет его за ворот, заставляя наклониться к себе, и снова целует первой.       Ее губы мягкие и теплые. От нее пахнет солнцем и летом. В его руках — свобода. Та самая, что под запретом, и Эрен держит руки на ее талии, не решаясь надавить ими сильнее. Кажется, будто Клара пойдет трещинами, рассыплется морской солью и ветер унесет ее обратно в море, из которого она — она уж точно — вышла. Клара — такой же выбор, который кадетам делать запрещалось. Они здесь не для того, чтобы ерундой страдать, они здесь, чтобы научиться чему-то, что пользу принесет всему человечеству.       Эрен ловит ее, когда она хочет ускользнуть, горя щеками, и сам неумело касается ее тонких, искусанных губ. Волнение, которое он чувствует, наверное, правильно. Наверно, так и должно все происходить. Он ведь и не знает, как это, как нужно, как все должно быть. Как любить кого-то, кто не был его семьей?       Ведь жизнь — она всего одна, а с его мечтой так и вовсе будет, скорее всего, недолгой. Так зачем отказывать себе в таком простом, до банального человечном? Клара ведь и сама согласна, что не будет у них Луны в обещаниях и цветов по праздникам. Ей только и нужно, что найти в ком-то надежное плечо да какое-то утешенье. Ей хочется с разбега — в пропасть, разбиться о каменистое дно и воспарить к небесам чайкой, чтобы улететь за горизонт, где бушуют морские волны и где чудища, живущие в белой пене, поют мореходам печальные колыбельные.       Она сама сделала выбор, не заставляя и не прося принимать ее желаний. Эрен не видел большой проблемы, что их связывает что-то, что связывать не должно. Забавно это даже: прятаться от всех, скрывать. Узнают — быстро отправят работать на поля, приказав забыть об армии. Да ладно, выпуск-то уже совсем скоро. Всего месяц остался. А там уже ему — Разведка, ей — Гарнизон. Жизнь раскидает их по разным уголкам. Быть может, он сгинет на первой же вылазке, а она останется и будет стоять на вершине стены, смотря вдаль.       Будет ли ждать его Клара?       Нет, конечно же, нет. Клара никогда и ничего ему не обещала, не шептала в минуты близости о любви и не признавалась в подобном и потом. Вместо этого она говорила, указывая тонким пальцем в ночное небо: «Однажды люди полетят туда, к звездам». И Эрен слушал, наполняя душу этими несбыточными фантазиями, и всей измученной душой хотел верить в них: в гигантские звезды, что холоднее снега, и в то, что, умирая, они поглощают даже свет вокруг; в чужие миры, где живут такие же люди, а, может, и похожие на страшных насекомых…       Фантазии Клары столь притягательны и столь нелепы, что Эрен каждый раз просит рассказать еще, растворяясь в них как ребенок, убаюканный сказкой матери.       Сказок Клара знает тоже много: про русалок — тех самых чудовищ, что убивают моряков, про дикие племена, заселяющие континенты за океаном, и их храбрую принцессу; рассказывает она и про других принцесс: про тех, что спят сотню лет в хрустальном гробу, а покой их охраняет злобный дракон — еще один монстр, что вполне может жить где-то на свете.       Она дарит ему целый мир, что лежит за стенами, а он в ответ ничего предложить не может. И за это Эрену мучительно стыдно. За это ему непередаваемо горько.       В Каранесе во время учений он, улучив момент, когда никого нет рядом, покупает атласную ленту. Правда, отдать так и не решается. Целый месяц до самого выпуска он носит ее во внутреннем кармане, все хочет отдать, сказать что-то важное, что рвется из души, да только слов не находит. И все одергивает самого себя, понимая и признавая, что нет у них никакого будущего.       Какое-то время он думает, что позовет ее замуж. Ведь так было бы правильно, не так ли — после всего, что между ними было? Честно. Немного только подождать, пока ему не исполнится шестнадцать. Только знает, что не решится. Зачем ей идти за разведчика, такого безнадежного мечтателя? Его уже сейчас все зовут смертником и тихо посмеиваются за спиной, что он из кожи вон лезет, чтобы стать лучшим.       Только не станет, ведь есть же Микаса, а ему до сестры как до тех холодных звезд из рассказов Клары.       Между ними слишком много «но» и целая пропасть разных взглядов на то, как выглядит счастье.       Эрен не спрашивает Клару, почему она обратила внимание именно на него, за что, за какие заслуги он получил от нее так много. Не спрашивает — боится, что на этом все и закончится. Что у Клары глаза наконец откроются и она увидит, что выбрала совсем не того человека, на кого можно рассчитывать.       А Клара знает, кого выбирала. Ей нет нужды цепляться за кого-то, кто бежит от чудовищ. Ей хочется быть с кем-то храбрым, бесстрашным и немного безрассудным. Ей нужен тот, кто может вывести ее за стены, отвезти туда, за горизонт, где она сможет найти все ответы.       Ей нужен тот, кто поможет ей вернуться к родным краям, к несбывшейся мечте, к семье, что уже давно оплакала ее и похоронила.       Но кому хватит сил на такой подвиг? Она сама, своими глазами видела титанов, знает, на что способны эти твари. Поэтому знает, что обречена умереть в этих стенах. А Эрен… наверное, просто способ отвлечься, наверное, привлек его внутренний огонь и уверенность, что стены однажды рухнут, выпуская своих столетних пленников на свободу.       Только Эрен в это верит. А Клара не верит ему больше. Не хочет и не может лелеять ложные надежды. Она пленница стен, как и все в них живущие. Неоткуда ждать спасения, не от кого ожидать помощи. И домой она тоже никогда не вернется. Теперь здесь ее дом и здесь придется строить жизнь, искать возможности сделать ее хорошей и, несмотря ни на что, хоть сколько-нибудь счастливой.       Ошиблась ли она с выбором? Как знать… Это, в конце концов, никому не известно. Тут и не угадаешь, кого может сожрать чудище, кто попадется в их смердящие пасти.       На любовь люди, как правило, всегда отвечают чем-то светлым, хотя бы скажут: спасибо, что я тебе небезразличен. А если уж любят в ответ, то доказывают это словами или же поступками.       А они прячутся по темным углам, боясь быть застуканными; при свете дня держатся подальше друг от друга, словно чужие.       Надоело.       Все надоело, если уж по правде. Жизнь — она такая дурацкая в своей непредсказуемости, а судьба и вовсе подруга капризная и жестокая. И не ей, девчонке, пытаться оспаривать эти постулаты мироздания.       Но недосказанность все равно больно сжимает виски и толкает вперед — выяснить все раз и навсегда, определиться уже наконец, кто они друг другу. И будут ли кем-то и дальше.       Клара идет к Эрену при свете дня, уверенно и быстро приближается, вставая рядом, немного ближе, чем держится с другими людьми. Да всем в общем-то плевать, что у них там за дела. Все заняты собой и своими проблемами. За три-то года у всех накопилось много претензий к друг другу и неразрешенных споров. В последний день в казарме самое время попрощаться со старыми обидами и с уверенностью шагать дальше, в завтрашний день.       Клара касается его плеча, пробегаясь по плотной ткани форменной куртки кончиками пальцев невесомо и почти эфемерно. Озорно улыбается, когда Эрен резко оборачивается, но улыбка ее бледнеет, меркнет, когда его взгляд пытается найти невольных свидетелей. — Что такое? — ровно спрашивает она, будто сама не понимает. А что он может ответить? Лишь головой качает и отступает, будто в страхе перед разросшимся пламенем. Не обжечься бы. И как мотылек все равно летит на свет, все равно тянет в ночи к ней руки, прижимает к груди, пряча лицо в ее распущенных волосах. В мыслях, конечно же, или под покровом темноты. А днем он шарахается, словно от огня. И это почему-то ранит. Их обоих, в самое сердце.       Неправильно все это. Зачем? Нет у них никакого будущего и никогда не может быть. Туда, куда он собирается отправиться, ей нет места. И жизни нет, пока люди живут за стенами в страхе перед бродящими за пределами их клетки монстрами.       Эрен знает, что то, что происходит между ним и Кларой, должно быть серьезным, настоящим. Только бесполезно это все, а потому не нужно и так стыдно перед собственной вопящей во всю глотку совестью.       Но потерять ее по такой несуразной глупости, из-за собственных сомнений и страхов... Нет, он не может. Не хочет.       Он хочет, чтобы все было как раньше. Чтобы Клара всегда была рядом, чтобы так же, лежа головой на его плече, поднимала руку в ночи к усыпанному звездами небу, будто собираясь их сгрести и в ладони собрать. Чтобы смотрела на него с радостной улыбкой и ее глаза лучились счастьем...       Эрен не ловит ее в объятия, не говорит: «Не уходи. Постой так немного», хотя и очень хочет. Вместо этого, вместо всего, что так отчаянно горит в душе, Эрен говорит: — Завтра последний экзамен в Тросте.       А Клара тихо выпускает воздух из легких, понимая все и без всяких вопросов. Она отступает, увеличивая дистанцию, и смотрит так, будто прощается. — Значит, надо выспаться, — бросает почти равнодушно. И уходит, не подозревая, что прямиком в самый ад.