всё, что у него осталось

***

Глаза у Эйдена серые, к свету солнечному уязвимы, привыкшие больше к ночному времени; иной раз люди опасливо избегают его, интуитивно ощущая скрытую угрозу. Эйден солнце не любит, хоть его свет не раз спасал парня от гнилых челюстей кусак. Хакон сам как солнечный луч — почти что дразнит, находит даже в самой кромешной тьме спасение, Эйдена не избегает, наоборот — рядом оказывается всё чаще, словно вызов бросает. Эйден любил одиночество. Что в окружении заражённых, что рядом с людьми — одиночество было верным спутником пилигрима. А в компании Хакона одиноким быть как-то уже не получалось. Насмешливый, ворчливый, порой не в меру болтливый.       — Мне нужна твоя помощь, — просто объявляет спасший Эйдена от «приветсвенной» петли виллидорцев мужчина, когда юноша приходит в себя. — Ты умеешь ориентироваться в мире за стенами, я не сумею выжить один. Я хочу добраться до Большой воды, слышал, там поселение. Мне нужно добраться туда живым. — Делает многозначительную паузу, то ли для придания значения своим словам, то ли ожидая реакции на них. — Пилигрим для этого лучшая компания. Одно дело путешествовать в одиночку, отвечая лишь за свою сохранность, иное — выживание с напарником, которого знаешь едва ли день. Это сложно. Сберечь и свою, и чужую задницу, учитывая что теперь Эйден был заражённым, являясь собственно потенциальной угрозой. Парень упрямо поджимает губы, прищуром светлых глаз встречаясь с выжидающим тёмным взглядом. Либо этот Хакон дохрена самонадеянный, либо чокнутый.       — Расстояние немалое. И с чего ты взял, что я соглашусь? «Потому что я спас тебе жизнь?» — читается на лице Хакона.       — Ты не обязан это делать, — произносится вслух доверительно. — Я прошу тебя помочь, но выбор за тобой. — И звучит это так, словно мужчина был без сомнений уверен в согласии Эйдена. Парень на это с ухмылкой качает головой. Пусть так. Эйден должен ему. А долги Эйден возвращал всегда. У Хакона за плечами три жены, весьма сомнительное прошлое и мечта жить у океана. Года отобразили свой сюжет на его лице шрамами, морщинками, едва заметным серебром на висках. Но тёмные глаза по-прежнему блестят лукавством. Хитрый, расчётливый, обходительный. У Эйдена за спиной потрёпанный рюкзак, тесак, оржавевший от гнилой крови, и чёрные мысли. В глазах пустота, на сердце — тяжёлая ноша. Быстрый, решительный. Хладнокровный.

***

Хакон периодически выходит на связь во время длительных вылазок, что-то уточняет, направляет, а чаще — просто болтает. Эйдена поначалу это немало раздражает — всё-таки тишина и одиночество долгое время шли рука об руку с пилигримом, но, как оказывается, привыкнуть к болтовне обо всём и ни о чём сразу довольно легко.       — Приём-приём, — негромко, но назойливо шипит рация весёлым голосом. — Докладываю обстановку: горизонт чист, путь свободен. Пилигрим, лёжа на животе в затемнённой части чердака, имел прекрасный угол обзора и, в общем-то, Хакон больше отвлекает, чем помогает на самом деле. Едва дёрнувшись от звука, Эйден, ожидающий в укрытии гудка-обозначителя заката чтобы пробраться в лавку, с недовольством отвечает на связь.       — Тебе заняться нечем? Низкий голос в ответ деловито замечает:       — Я очень занят: присматриваю как бы одна заносчивая задница не попала в передрягу.       — Не засоряй эфир.       — Принял. Отбой. Эйден уже закрепляет рацию на поясе, когда вновь доносится с шипением:       — Кстати, отсюда видок открывается что надо, ходишь в зал? — Позабавленый смешок, довольный подколкой. — Теперь точно отбой. Эйден резким движением вскакивает на крепкие ноги, оглядываясь назад, и зорко пробегается глазами по верхним этажам близь стоящих полуразрушенных домов. Далёкая фигурка, что держит у глаз бинокль, точно смотрящий в сторону убежища Эйдена, вскидывает одну руку в воздух и приветственно машет. Эйден прячет невольно возникшую улыбку, разворачиваясь обратно к своему месту. К Хакону быстро, незаметно привязываешься. И, может, дело в том, что друзей у Эйдена никогда не было. Не было и отношений. Он не влюблялся и никогда никто его не любил. Не хотел, да и не умел. Хакон предупреждает об опасности когда наблюдает с высоты укрытия — Эйден прислушивается. Хакон предлагает ставки, мол, какой кусака быстрее доберётся до вооооон того столба и возмущённо (после очередного проигрыша, хотя всегда именно он споры затевает) отдаёт проигранные монеты. Он никогда не скажет, что волнуется, но это улавливается даже сквозь рябь рации. Теперь уже голос Хакона хрипит сквозь помехи рации с недовольством.       — Эйден. Где тебя черти носят? Парень не сразу тянется ответить, сегодня выдался спокойный день и он позволил себе ни о чём не беспокоиться, хотя бы какое-то время. Конечно, учитывая, что через небольшой промежуток напоминанием засветится биомаркер, оповещая о необходимости влияния ультрафиолета на организм.       — Я на крыше. А вот Хакон отвечает сразу, отчего-то язвительно и, кажется, немного беспокойно.       — И что ты делаешь там? На звёзды любуешься?       — Ага, — насмешливо фыркает пилигрим в шипящий чёрный пластик. — Прямо сейчас одна звезда стоит у окна с рацией и хмурой рожей.       — Эй, малыш, не дерзи старшему, — уже более приглушенно звучит голос на том конце. А эйденово сердце спотыкается об насмешливо брошенное «малыш». Хакон кивает головой в сторону ветряка, что деревянным исполином возвышается над зданиями, подталкивает плечом, приглашая посоперничать.       — Спорим, я доберусь туда первым? — запальчиво предлагает, уже приготовившись карабкаться. Эйден опытным взглядом пробегается до верхушки конструкции, сразу прикидывая самый короткий путь с минимальным риском что-то сломать. После, показательно-оценивающе оглядывается на Хакона.       — Смотри, как бы поясница не заболела, старик. Тот, вздёрнув чёрную бровь, демонстративно отворачивается.       — Если она и будет болеть, то только после более занимательных действий о которых тебе, мелкий, остаётся лишь мечтать. Эйден считает Хакона забавным. Тот нелепо обижается когда Эйден называет его стариком. Однако быстро обида выветривается, когда Эйден слегка поддаётся, сам не осознавая зачем, на последнем рывке мешкая с досками. Его спутник радуется маленькой победе словно найденной сумке с ингибиторами и, с повеселевшим настроением, хлопает юношу по плечу. Хакон в два раза старше, однако эта игривая непосредственность, что временами проскальзывала, позволяла ему относиться ко всему намного проще. Пусть так, Эйден мог иногда жульничать. Хакон везде чувствует себя как дома. У Эйдена дома никогда не было, потому и сравнивать не с чем. Хакон быстро находит общий язык с местными в каждом поселении. Вливается в окружение, торгует, обменивается. Умеет расположить к себе. Эйден хмыкает на такую тактику. Он сам — прямой как палка в выражениях и в намерениях; не привык юлить, что толку любезничать, если с Эйденом всегда сквозь зубы говорили, а порой и зубов лишались — нередко головорезы платить отказывались за выполненные задания. Но, стоит признать, методы Хакона оказываются куда более действенные. И если Эйден продуктивно справлялся с рычащими кусаками, Хакон — отлично работал с падкими на сплетни болтливыми выжившими. Особенно, это касалось женщин — что скрывать, Хакон умел быть обворожительным и сам выглядел хорошо: крепкий, высокий, за плотным слоем одежды прорисовывалось сильное тело (Эйден своими глазами видел, насколько ловким мог быть его напарник и как изворотливо удирал от головорезов — уже без поддавков обгоняя пилигрима), а в глазах — по-плутовски тёмной медью сверкала обманчивая мягкость, не удивительно, что частенько женщины предлагали Хакону ночлег в более уютном месте.

***

После очередной вылазки, скорее забавы ради, чем с целью повысить авторитет среди базарных, во время которой Эйден, оказывается, выручил какого-то барыгу, что приходился недолугим братом местной главе — негласно дал базарцам повод напиться, а Эйдену — немного отвлечься от подозрений. Хакон находит пилигрима вдали от шума, практически на грани с территорией заражённых, где во тьме шатались бесцельно мёртвые души. Но всё же Эйден остаётся на освещённой стороне, пускай Хакону иногда и кажется, что напарника тянет во мрак. Мужчина оказывается рядом, касаясь грубой тканью одежды оголённого эйденового плеча. Даже сквозь слои ткани пилигрим чувствует исходящий жар от Хакона. Горячий. Или ему кажется? Пригубив бутылку чего-то явно крепкого, кивает в сторону весёлой шумихи.       — А как же девчонки? Они тебя уже заждались. Эйден качает головой. Не тянет его потрепаться на любовную лирику или бахвальствовать о «подвигах». Вряд ли кто захочет вообще иметь близость с таким, как Эйден. Он опасный и люди это ощущали. У Хакона только почему-то были явные проблемы с инстинктом самосохранения, иначе чем можно было объяснить его дружелюбные притирания в сторону почти что обращённого, да ещё и с тесаком в руках? Вслух произносит очевидно простое:       — Да какие мне девчонки. Рожей не вышел. Хакон в недоумении вскидывает густые брови, даже поворачивается к юноше, словно с неверием. То ли играет, то ли действительно удивился. Его глаза, чёрные-чёрные, обсидианом влажно блестят.       — Брось, парень. Ты же пилигрим: любая девчонка уже готова уделить тебе внимания хотя бы за байки застенные. — Эйден закатывает глаза, недоверчиво прыснув, и Хакон, полушутя-полусерьёзно, добавляет тише: — А ещё у тебя глаза красивые. Теперь уже Эйден переводит удивлённый взгляд на напарника, но тот отвечает лишь мягкой ухмылкой и хитроватым прищуром. Парень, будто с толку сбитый, мигом отводит серые глаза, устремляясь к ночному небу. А на серце у пилигрима расползается паутинкой едва заметной теплота, что щекоткой по телу отзывается. Непонятно и довольно … приятно? Эйден присматривается, оценивает жителей, прикидывая чего можно от них ожидать. Большинство отвечает ему тем же подозрением. Хакон заканчивает вечер в компании женщин. Эйден не спит.

***

      — Базаровцы меня поблагодарят, когда избавлю их от заражённой твари в твоём виде, пока ты не превратился. Тот самый братец, чью задницу Эйден по воле случая выручил, застал пилигрима врасплох, когда он почти достиг своего временного убежища. Эйден заметно удивился, когда осознал кто вырубил его точным ударом по голове. Затылок ныл ощутимо. И Эйден заметно разозлился, когда осознал, зачем этот придурок на него напал. Благодарности за ранее оказанную помощь, очевидно, ждать не придётся. Такие люди, как Барни — долго не живут в привычном понимании, их свои же зачастую в тихую и резали. А потом они маются в вечных истязаниях, пока не попадают под испепеляющий солнечный свет — с подобных придурков, что в виде трупа, что в «живом» обличии ожидать иного нет смысла. Они только всех раздражают. Эйден оглядывается, пробует растянуть путы на запястьях. Барни затащил его в какой-то сарай, приметный выход — прямо за спиной у базаровца. Оружия, как и экипировки, на нём нет. Здесь нет УФэшек, явно нет лекарств, и совершенно точно нет гарантии, что он успеет выбраться отсюда до того, как вирус возьмёт над ним контроль окончательно. Эйден косится на окно, прикидывая насколько целым он выкарабкается, если выпрыгнет со связанными за спиной руками. Риск сломать себе шею не прельщает. Отсекает этот вариант. Дёргает несколько раз руками, стирая кожу на ладонях. Барни расценивает быстрые взгляды пилигрима на свой лад, мерзко гогоча.       — Что, дружка своего ищешь? Поматросил и бросил? Эйден устремляет серый, злобный взгляд прямо к узким глазёнкам Барни. Давит хриплым тоном:       — Если ты хоть пальцем его тронешь, те-       — То что? — Похититель взрывается смешком, брызгая пренебрежительной желчью. — Ты меня тронешь своим? Неожиданно подходит ближе, наклоняется к лицу Эйдена, будто всматривается.       — Вот смотришь на тебя и непонятно: то ли хочется въебать тебе, то ли выебать. Против воли противно холодеет где-то за рёбрами. С этого придурка станет осуществить заявленное. Ослабив немного бечевку за спиной, он чувствует, как та поддаётся, и, впиваясь в кожу, скользит. Ещё чуток. Этот кретин даже узел завязать нормально не в состоянии. Биомаркер на руке краснеет на несколько полосок. Эйден отвечает яростью, взгляд сталью искрит.       — Ты ни на что не способен, кроме как пиздеть без конца, жалкий трус, из-за тебя умирают люди, Птичка погиб по твоей вине, а ты прячешься за юбкой сес- Барни пинает размашисто резко ногой в лицо, прерывая поток презрительности пилигрима. Грязь мгновенно смешивается с горячей кровью, влипает в пыль. Эйдена опрокидывает на спину от удара, вдобавок вновь затылок бьётся об деревянный сырой пол. Он облизывает разбитую губу, не отрывая загнанного взгляда от издевателя. Барни склоняет голову, позабавленно ухмыляясь.       — И кто теперь жалкий? — Ещё один сильный пинок, уже в солнечное сплетение. Эйден резко выплёвывает воздух, скручиваясь. — Вставай, педик, или ты только в лежачем положении хорош? Всякому терпению приходит конец. С силой, не чувствуя боли, Эйден разрывает о собственные руки бечевку, чётко бьёт подошвой по ногам, от чего Барни беспомощно мешком валится на лопатки. С остервенением бьёт кулаком в нос, по лицу, корпусу, Барни откровенно слабо защищается от череды ударов. Пилигрим зверски скалится, да так, что неподдельный ужас отображается на ранее самоуверенной роже базаровца. Эйден затравленно наблюдает за попыткой отдалиться, закрыться. Его гнев не иссяк, желание уничтожить, превратить в мясо бесполезную болтливую тушу разбавляет заражённую кровь адреналином. Браслет пищит напоминанием о нескольких минутах до неминуемого распространения заразы по организму. Позади находится булыжник. Эйден поднимает его. Увесистый. Пару ударов наверняка принесут смертельный урон. Барни, со сломанным носом, залитым густой кровью лицом, обширными кровоподтёками по всему телу, ползёт назад в жутком страхе, без былой тупой бравады. Эйден издевательски ухмыляется. Жалкий был и есть только этот кусок дерьма, что прячется за своей влиятельной сестрёнкой.       — Эйден? Голос Хакона отвлекает, юноша стремительно оборачивается на звук. Напарник перепрыгивает через оконную раму, что давно лишилась стекла. Встревоженным, быстрым взглядом оценивает состояние пилигрима. После, оглядывает распластанного на полу Барни, который определённо был не в самой своей лучшей форме. Барни отвечает озлобленной гримасой.       — Как ты нашёл меня? — спрашивает Эйден, опуская занесённую руку. Камень не выбрасывает.       — Приметил твои вещи, их местная шпана пыталась умыкнуть. Хакон показательно игнорирует сквернословия, что бурчит под сломанный нос брат Софи.       — А потом по крикам отыскал, знаешь ли, их тяжело было не услышать. — Подходит к Эйдену, что дышит тяжело, легко сжимает своей рукой чужую ладонь, запятнанную свежей кровью. — Оставь его, он уже своё получил. Эйден послушно поддаётся, разжимая пальцы. Булыжник падает на доску, оставляя под собой внушительную вмятину. Хакон утягивает парня за собой, через оконную раму, дабы не приближаться к провокативному базаровцу с поганым языком. Барни, почувствовав себя более уверенно, выплёвывает им в спины:       — Замечательная парочка — торгаш и его дикая шавка. Я ещё доберусь до тебя, и тогда уже никто не спасёт. Под ультрафиолетовым излучением, в ближайшей заброшенной постройке, Хакон пристально оглядывает ссадину на подбородке, скользит шершавыми пальцами по шее пилигрима. Эйден шумно сглатывает, бесконтрольно мечется взглядом, только чтобы не смотреть прямо на мужчину.       — Сильно приложил? У тебя лоб горячий. — Тёплое дыхание касается щёк, неуместно сердце начинает стучаться о рёбра быстрее. Юркие пальцы осторожно касаются гематомы на затылке, на что юноша безотчётно уклоняется. Тогда чужая рука едва оглаживает загривок, словно в немом сожалении. У Эйдена краснеют уши от столь совершенно внезапного, близкого прикосновения. Он отступает на шаг, освобождаясь и в отчаянии отворачивая лицо.       — Пройдёт. Но не проходит. Эйден долгое время не может погрузиться в сон, тело ломит — выкручивает, мышцы сводит от боли, свежие раны вновь кровоточат, он мычит, сцепив зубы, прикусив изнутри щёки до крови.       — Тише-тише, парень. Хакон просыпается от шума, мгновенно находит Эйдена, который с подобия кровати свалился на пол. В болезненной суматохе Эйден цепляется за одежду напарника, с силой царапает того по коже. Парень выглядит крайне скверно: Хакон боится не успеть.       — Ох, блядь, не вздумай превратиться мне тут. Мужчина дёргано вскакивает, тратит минимально время чтобы отыскать свой рюкзак, бормочет взволнованно:       — Где же, где же этот ебаный ингибитор? Эйден захлебывается болезненным стоном когда Хакон вводит в сведённое судорогой бедро инъекцию подавляющего мутацию препарата.       — Вот так, сейчас станет легче, дыши медленно, всё хорошо. Эйден медленно моргает, постепенно приходит в сознание. Хакон суетливо вытирает с его пыльного лица выступивший лихорадочный пот, с уязвимым беспокойном осматривает. Убедившись, что состояние парня относительно стабилизируется, достаёт ножик с нагрудного кармана, чиркает об огниво в скоп сухих тряпок. Испуг в перемешку с адреналином отступили, и Эйден видит насколько Хакон устал.       — Сейчас мы тебя согреем. — Мужчина осторожно поправляет наброшенный на плечи Эйдена небольшой, утративший цвет плед, нервно улыбаясь. — Чёрт, ну и напугал же ты меня. Эйден рассеянно смотрит на костёр, потом на сонного Хакона. Наблюдает, как антрацитовым переливом пляшет свет огня в беспокойных глазах. Измученно прислоняется к чужому плечу, устраивая тяжёлую голову удобнее. Затылок всё ещё ноет, а в голове густой туман. И хоть в голове ни одной связанной мысли — пилигрим явственно чувствует заботу. Чувствует, что за него переживают. Практически осязает обеспокоенность за него, Эйдена, в вязких остатках лихорадочного бреда. Это настолько непривычно, что и верится с трудом. Он жив благодаря этому странному мужчине. Он борется за Эйдена, даже когда тот уже готов сдаться. У Эйдена не осталось причин чтобы жить. И его мрачное существование с пожизненным статусом (а на сколько это существование могло быть коротким Эйден уже успел испытать) недообращённого, что напрямую зависело от чёртового солнечного света, который Эйден не любит, является единственным, что у него осталось. Его жизнь это буквально всё, что у него осталось. Хакон же так не считает. И он, Хакон, не собирается сдаваться. Пускай Эйден не верит в себя — это может делать Хакон. Освещать его путь, помогать, наставлять. Спасать. Эйден ещё слишком молод, чтобы вот так отдать жизнь. Хакону жалко парня. Подобное проявление заботы заставляет пилигримово сердце млеть. И сквозь наступающую дрёму, ему то ли слышится, то ли хочется услышать тихое:       — Не оставляй меня. Его голос словно бархатная лента — медленно обволакивает, опоясывает, вызывая мурашки по чувствительной коже и становится на душе тепло-тепло. И его ласкает его собственное солнце, а он смиренно, покорно к чужой руке тянется. Смуглые пальцы притрагиваются к коже. Сначала робко, словно спрашивая, касаются коротких тёмных волос, вскользь оглаживают загривок, переходят ко лбу, прокладывают дорожку по ровному носу, аккуратно огибают белёсые шрамы, гладят россыпь бледных веснушек на щеках, пока не находят губы. Пальцы замирают, а Эйден забывает сделать вдох. Не открывает глаза, рыжеватые ресницы предательски дрожат. Боится напугать Хакона тем, что тот в глазах эйденовых может увидеть. Боится самому обмануться тем, что в ответном взгляде покажется. Поэтому трусливо жмурится, пока дрожащих век не касаются тёплые сухие губы. Большой палец повторяет очертания нижней, чуть припухшей губы, горячая ладонь помещается на эйденову щеку и через мгновение его губы встречаются с чужими, обветренными и опытными. Хитрая улыбка тонет в первом, неумелом, но медово-елейном поцелуе. Эйден просыпается, сердце бьётся учащённо, сжимает веки до цветных вспышек. Быстро оглядывается на пустующее место Хакона. Вспоминает обрывками ночь, агонию грядущего превращения, страх, взволнованное напряжение Хакона и после ощущение пустоты. После сна голова дурная. Касается нижней губы, отдёргивает руку осознав своё безотчётное действие. Какого чёрта? Утром к ним в убежище наведывается Софи. Та самая, которой Барни братом приходится. Та самая, которая весьма однобоко заявила о недоверии к пилигриму. Хакон жестом просит Эйдена остаться в доме, чтобы в случае опасности он мог беспрепятственно выбраться. Юноша затихает, напряжённо осматривая пришедших. Оценивает положение, удобнее хватаясь за грубую рукоятку тесака. Прислушивается, понимая что сейчас и Хакона, и его самого могут прикончить, ввиду недавней потасовки между паршивым, но родным для главы Базара Барни и незнакомым, укушенным пилигримом. Однако всё проходит на удивление спокойно. Нет, натянутую улыбку и показательное добродушие на встревоженном лице Хакона парень смог различить, как и хмуро сведённые брови Софи и серьёзную непроницаемую мину мордоворота, что работает на неё, но ни резких нападок, ни громких ругательств, ни даже попыток запугать не появляется. Напоследок Софи бросает достаточно громко, очевидно предназначенное для ещё одного невидимого наблюдателя их встречи:       — Твой щенок кусает не ту руку, Хакон. Ещё одна подобная выходка — и может попрощаться со своей головой. Хакон возвращается, облегчённо расслабляя плечи. Эйден, с совершенно не свойственным трепетом, обнимает Хакона. Тот абсолютно этого не ожидает, застывает, нелепо приподняв руки. Он на полголовы выше и после мгновения смятения принимает в полноценные объятия юношу, устроив подбородок на склоненной голове, слегка поглаживая по спине, ободряя и утешая. Это было непривычно со стороны Эйдена. Может, парень перенервничал, учитывая вчерашнюю ночь, может, испугался за самого Хакона, заметив Софи? В любом случае, Хакон хоть и удивлён, но рад тому, что Эйден открывается ему больше. Что доверяет ему, хотя дурная слава о деяниях хаконовых шла впереди него. Эйден точно так же потерян, как и когда-то Хакон. Они похожи настолько, насколько же и совершенно разные. Хакон думает, что Эйден слишком молод для подобного дерьма. Он слишком много пережил для своего возраста, был вынужден заботиться о себе с малых лет, не зная любви и дружбы. Те шрамы, что Хакон как-то успел увидеть на теле Эйдена — пазлами собирались в ужасную картину, и пока Эйден не был готов этим делиться — Хакон предусмотрительно избегает этой темы. Но жалость к парню, который, очевидно, попадал в жестокие передряги и заимел кучу как психологических, так и физических травм, всё равно отображает свою печаль в тёмном взгляде. Много лет назад Хакон спасает людей. И хоть Эйден об этом не просит — он знает, что ему это нужно. Мужчина заботится о нём, потому что может. Он хороший парень с чрезмерно неправильным, крайне взрослым прошлым. Эйден слишком уязвим, хоть и показательно храбрится. И пускай смелости у него хватит на троих — Эйден боится остаться один. Хакон видит это в его невозможно серых глазах. Хакон слышит это, хотя Эйден не произносит этого вслух. Он прикипел к нему, хоть и не собирался заботиться о чём-то, кроме своей шкуры. От Хакона пахнет орехами и прогрётой солнцем землёй. Вновь невольная ассоциация всплывает в мыслях юноши. Ведь Хакон стал спасением, сам того не осознавая: он стал солнцем, что многократно спасает пилигрима до этого, что светом своим прогоняет мрак, вырывает из цепких когтей теней, из собственных страхов. И пускай солнечный свет обжигает — он тянется к нему, даже если солнце может сжечь. Эйден не хочет, чтобы тьма вновь поглотила его, не хочет, чтобы мрак снова нашёл себе место в его сердце. Эйден думает о том, что настолько защищённым он, пожалуй, не чувствовал себя никогда. Он может довериться этому плуту, рискуя своей жизнью. Ведь это всё, что у него осталось.

***

Эйден знает, чувствует, что Хакон не любит его так. Эйдену от того практически не больно, лишь чуточку тоскливо, ведь он только учится любить. С перманентной болью можно свыкнуться; он чувствует боль, а значит он жив. Только мертвецам не болит. Друг для него, напарник, наставник, но не возлюбленный. Сердце сжимается в безответной истоме, не озвученная горечь пылью оседает на языке. Пусть так, он привык к боли, она тихо заняла зияющую когда-то пустоту на своём законном месте, где-то за не единожды сломанными рёбрами, у пульсирующего сердца. И, украдкой наблюдая, как Хакон блаженно наслаждается солнечным светом на берегу и улыбается мягко лижущему ноги океану, Эйден понимает, что товарищ, наконец-то, обретает то, что так долго искал. Он осуществил свою мечту, а вместе с тем подарил и что-то большее Эйдену. Становится спокойно, тихо. Появляется смысл. Больше не нужно убегать, не нужно ничего искать. Юноша прикрывает глаза, медленно вдыхает морской воздух, ощущая кожей присутствие рядом живого человека. Он больше не одинок. Солнечные лучи ласково оглаживают кожу, рассеянными поцелуями касаются веснушек на щеках. Где-то там внутри, за рёбрами, тепло-тепло, хоть немного и болит. Эйден полюбил Хакона, а вместе с ним, похоже, влюбился и в солнце.