всё, что у него осталось

***

Хакон носит чётки, но ни в одного Бога не верит. За окном бесконечная осень. Всё те же здания, та же гниль. В окне однотипно зияют дырами полуразрушенные здания, разлагается от испарения ядовитых химикатов природа, по городу шатаются бездушные оболочки в поисках остатка жизни. Какой Бог способен придумать настолько изощренный способ наказания грешников? И всё же, где-то в мире, полном голода, мрака и смерти, находились родственные души. Плевком от судьбы было проклятие соулмейта. Истинная половина, что предначертана кем-то свыше. Кто-то, кто поймёт тебя с полуслова, с кем будешь счастливым, принят целиком, без остатка, кто никогда не причинит тебе боль — просто потому, что не сможет: чтобы обрести своё счастье, ты должен его выстрадать чужой болью. Хакон лишь презрительно фыркал на подобное: и это вы называете счастьем — испытывать чужую боль взамен на обретение якобы родственной, возможно, и не особо приятной, не такой уж и нужной, души? Мужчина искренне не понимал, как можно безусловно принять того, кто, пусть и вынуждено, но заставлял тебя страдать. И выбор был сделан не самолично, конечно же нет. Всё тем же Всевышним, что позабавлено наблюдал, как его творения жрут его же детей. А тут ещё и, как насмешка, необходимость иметь половину. Спасайся от кусак и не забывай, что если за задницу схватят твою «душу» — твоя собственная задница гореть будет не меньше. Хакон же считал себя целым. Зачем ему половина? Словно назло тем, в кого не верил, он упрямо искал любовь в других, не обращая внимания на якобы предназначение, что кто-то там, ещё до его рождения, решил за него. Он старался создать отношения, даже раз женился в надежде обрести счастье, но это всё ощущалось не тем. В итоге, бывшие находили свои пары, порой совершенно случайно, учитывая, что шанс встретить соулмейта крайне невелик в текущих обстоятельствах (ха, очередная оплеуха с подачи богов?), а Хакон оставался стабильно один. Подрабатывая по молодости таксистом и слушая чужие истории, порой невероятные, порой грустные, а иногда абсурдные («серьёзно, они узнали что соулмейты когда друг другу дали в морду?»), мужчина задумывался — а, может, просто ему предначертано не иметь соулмейта? Потом стало не до того. С этим Харранским вирусом, экологической катастрофой, ожившими трупами и большим риском стать одним из них, как-то не особо задумываешься о поисках. Перебирая между пальцами небольшие потёртые чётки на запястье, Хакон думает о том, что, вполне вероятно, его родственная душа умерла ещё задолго до его рождения. Или была обращённой? А, может, и не рождалась ещё вовсе? Это было бы самым приемлемым исходом, поскольку участь гниющей оболочки, бесцельно бродящей в тьме — не то, чего желаешь вообще кому-либо. А ещё, это означало бы, что Хакон до скончания лет остался одинок. В конце концов, ну какой смысл в парной душе: если сдохнет один — второй испытает то же, и благом будет если подохнет, потому как, если верить рассказам, жизнь без родственной души, после её обретения, не имела красок, лишалась смысла. Нет уж, спасибо. А Хакон и так как-то справлялся, уже более двадцати лет от рождения не чувствуя никого и ничего. Вот только там, наверху, кто-то определённо ехидно забавлялся над Хаконом, стоило ему смириться с одиночеством и осесть на одном месте. Хакон даже успел обосноваться в Старом Виллидоре, на Базаре, среди наёмников и купцов — торговаться он всегда умел, а с этим навыком, да ещё и с харизмой на пару, выжить можно везде. Не то чтобы ему тут правда нравилось, но этот вариант был приемлемым.

***

За окном всё та же бесконечная осень когда Хакон впервые ощущает чужую боль. Именно чужую, потому как проснулся он от внезапной жгучей боли в затылке, словно кто-то неплохо огрел булыжником. Это было настолько неожиданно, насколько же и больно. Он вскочил с собранных в кучу тряпок, потирая голову, и сонно осознавая, что теперь жизнь точно поменяется — это явно только начало. Несомненно, радовало то, что боль была непродолжительная — как короткое знамение, что его соулмейту сейчас хреново, как связь, что нужна помощь или что-то вроде того — Хакон так и не вник, как это должно работать и, собственно, для чего конкретно такая форма издевательства. Царапины, ссадины, рваные раны, да такие, по ощущениям, что на стенку лезть хотелось — Хакону нестерпимо хотелось посмотреть в глаза этому паршивцу, любителю приключений, что не заботился об обратной связи. Он осознанно причинял боль, и благо, что шрамы ни разу не проявились на хаконовой коже — это было бы уже слишком. Но и ощущения, что передавались непосредственно при получении травмы или ранениях соулмейта — мягко говоря, приятным дополнением не были. Зачастую мужчина просыпался на рассвете. Поначалу ошалело — эй, он только обрёл соулмейта и сразу такой пиздец, с подобным сложновато жить, учитывая, что до этого пару десятков лет ни намёком не было обратной связи, но, ко всему привыкаешь — и Хакон привык к, судя по всему, уколам в шею, вот только оставалось загадкой цель их проведения. Может, его родственная душа была, предположительно, сумасшедшим лаборантом, что на себе испытывал вакцину?       — И тебе доброе утро, персональный мучитель. — Получая утреннюю дозу «приветствия» от родственной души, ровно с появлением первых солнечных лучей на небе, сжав зубы, Хакон улыбнулся. Часы можно сверять. Если бы они, конечно, у Хакона имелись и ему было до того. Он даже пытался его отыскать, насколько позволяла местность и осведомлённость народа — узнавал насчёт всяких исследований, экспериментов в округе, но ничего толкового не откопал. Мужчина часто пересчитывал бусины на чётках, думая о том, что хотел бы спокойствия для души. Не для своей. Бывало, Хакон оказывался на грани. На очередной вылазке, убегая от кусак, он вдруг чувствовал, что тотчас свалится — словно от неуклюжего падения с нескольких метров забивались ноги, сводило мышцы и он бесконтрольно замедлялся, ощущая, как беспощадной лавиной накрывает спонтанная боль. Позади стонали то ли от радости, что добыча остановилась, то ли от бесконечной агонии, догоняющие кусаки. Хакон, вынужденный ковылять некоторое время, чтобы спастись, шипел от несправедливой досады:       — Чёрт бы тебя взял, ты будто смерти моей хочешь, гадёныш. И Хакон был уверен, что это парень. Ну, не может девчонка быть настолько бесшабашной: они привычно были более сострадательны — нарочно не хотели причинять боль паре, избегая очевидных способов получения травм, пускай даже пустяковых. К тому же, мужчина специально не причинял вреда в ответ, хотя, признаться, бывало хотелось дать засранцу почувствовать что-то схожее. Но Хакон злопамятным не был, да и, очевидно, родственной душе и так доставались все камни на дороге, и тот, несомненно, считал своим святым долгом собрать все-все шишки. А ещё Хакон иногда думает, что своими руками прикончит своего паршивца когда встретит. И то, что уже считал его «своим», Хакон предпочитал не замечать. Свыкся, наверное. Долгое время проходит, прежде чем соулмейт учится быть осторожным. Хакон, привыкший к периодической боли, с удивлением отмечает значительные успехи в их установленной связи — то ли умник решил сжалиться и менее интенсивно изувечивать своё тело, то ли стал более опытным. А, может, просто вырос. Хакон не отрицал варианта, что его соулмейтом мог быть, по факту, ребёнок — всякое случалось, ведь духовная близость не имела разницы в возрасте. И это бы объяснило частые ушибы и ранения — в данном мире без кровопролития никак. Хакону было искренне жаль потерянного человека, с которым решила связать его судьба, он испытал столько боли — а, самое обидное, вместе с ним страдал и Хакон, который знать не знал чем так провинился. Поиски ни к чему не приводили. И мужчина смирился, что он есть — его душа, просто где-то есть, и найти его нереально, учитывая, что из города не выбраться в человеческом обличии — Хакон бойцом был неважным, его всегда выручало умение слушать и быть услышанным. Потому, назло всем выдуманным богам, в которых, конечно же, Хакон не верил, он оставил попытки отыскать бедолагу, который разделял боль на двоих. Мужчина даже ещё раз женился, вот только занозой под сердцем ныл сам факт того, что ещё на протяжении долгих лет Хакон будет ощущать родственную душу, но не узнает её, скорее всего, до кончины одного из них. И происходит это раньше, чем Хакон мог представить. Надо же. И где чёртова справедливость, где же чёртовы боги, куда они только смотрят? Его словно выворачивает наизнанку, кожа горит и фантомно лопается, будто ножом кто-то вспарывает изнутри, желудок подпрыгнул к горлу, пальцы конвульсивно сводит. Он изгибается, шипит, захлёбывается мучительными стонами; голова тяжёлая — в ней ни единой складной мысли, лишь агония. Боль такая, что остаётся только молить о смерти. Ну вот, теперь по воле всё тех же сраных, безучастных богов, Хакон сдохнет вместе с паршивцем, которого, блядь, даже не встретил. А потом всё прекращается. Просто. Конец. Сердце пропускает удар, момент замедлением вечным преисполняется когда Хакон видит как на правом предплечье краснеющим клеймом горит след от укуса заражённого. Его соулмейт. Он умер. Или очень скоро умрёт, обратившись. Хакон не был уверен, что не умрёт и сам, но боль волной отступила, оставив после лишь шрам и немую, безысходную пустоту. Связь могла установиться в любом возрасте, точного обусловлено момента не было. В ином случае, когда годами ничего не чувствуешь — родственная душа ещё не появилась на свет, либо же была мертва. Он слышал бесчисленное количество историй, но среди них — ни одной с участием обращённых. После стольких испытаний, после ожидания, поисков, боли — его соулмейт просто умирает. Перебирая старые бусины деревянных чёток в руках, Хакон закрывает глаза. Появившаяся чернота под веками скрывает свежий уродливый шрам на руке. Скрывает его необъятную, глухую скорбь по человеку, которого он так и не узнал. Хакон пытался забыться. Женщины хотели влюбиться. Ему хотелось сбежать от самого себя, вот только направления все заводили в тупик. Всё казалось бессмысленным, не полным, ненаполненным. Спустя время, Хакон снова женился. Снова развёлся. Чёрными, холодными ночами старое клеймо-укус на руке фантомно ныло, воспоминания об утрате чего-то очень важного, так и необретенного, терзали мысли, а вместе с тем страдала бессильная душа. Где же проклятое божественное снисхождение, когда он успокоит своё измученное нутро? Так надломленно проходили года, пока Хакон окончательно не свыкся с мыслью, что он одинок, и во всём гнилом, безбожном мире не найдётся человека, что способен его боль унять, не способен понять. Хакон попрощался с ним, так и не успев повстречать.

***

Под подошвой мягко проседает влажная почва, петляя между домами и пробираясь через завалы, Хакон чутко улавливает, как неподалёку приземляется ещё кто-то — тихо, но грунт всё равно сыро хлюпает, и это явно был не просто любитель ночных прогулок. За ним следили. После выхода из бара, Хакона преследовали, но и он не сегодня родился, после стычек с базарными — чёрта с два попадётся. За все проведённые на вылазках года, Хакон знал Виллидор вдоль и поперёк. Он, играясь ускорился, вынуждая встрепенуться и преследователя, а когда тот оказался за очередным поворотом среди одноликих полуразрушенных улочек — схватил за грудки пройдоху, затягивая в тускло освещённый закоулок, и резко прижал к несущей стене. Смельчак если и был удивлён, то не показал этого, лишь вскинул руки, осведомляя, что без оружия. А вот его шею опасно захолодило ножем. Хакон лишь предупреждал. Пока что. Он медленно осмотрел преследователя, пытаясь вспомнить видел ли его ранее. Лицо молодое, в мелких ссадинах и шрамах, наверняка рано остался без опеки, если промышляет подобным. Пришлый показательно задрал подбородок. Светлокожий, горящие дерзостью серые глаза. Нет, точно не встречал, такого Хакон наверняка запомнил бы. Кадык чужака нервно дёрнулся, но юноша не позволил себе отвести упрямого взгляда от лица мужчины. Изучал в ответ. Хакон неожиданно ухмыляется на одну сторону, чуть склонив голову на бок. Редко когда ему встречался такой тип людей. Этот парень дикий. Дикий, словно брошенный волчонок: скалится недоверчиво, пытается ухватить за наивно протянутую руку. Клыки мелкие пока, но тяпнуть может больно. Злость как-то сама по себе отступает. Пацан ещё, что с него взять.       — Кто тебя послал? — В ответ звенит молчание, поэтому Хакон вынужденно напирает, удобнее хватаясь за рукоятку ножа: — Отвечай.       — Я не знаю его имени, — говорит чужак тихо, но твёрдо. Без тени боязни. — Знаю только, что он хорошо платит.       — Ты пришёл убить меня?       — Я не убийца, — почти что выплевывает, глазами сверкнув с упрямством. — Меня наняли только предупредить тебя, чтобы не забывал про обещанные усилители к завтрашнему вечеру. Хакон на это хмыкает задумчиво, смерив подозрительным взглядом чужака. Он понимал, что мальчишка не договаривает — ясное дело, что «предупреждение» явно должно было быть с применением физической силы. Вот только очень сомнительно, что именно Хакон пострадал бы. Потому эти черти и наняли чужака, которого никто не схватится в случае смерти никому не знакомого мальца. Скорее всего, он должен был его ограбить, узнать где Хакон держит тайник и доложить — чтобы наниматели в итоге не платили положенное. Мужчина неторопливо отнимает нож, наблюдая за реакцией парня. Тот не дурак — не дёргается. Только внимательно следит за Хаконом, словно оценивая, на что он ещё способен.       — Забудешь с ними, ну да, ка-ак же. Мужчина с сомнением ответно мгновение смотрит в лицо парня и, всё же, поддаётся порыву непонятной добродетели, шестым чувством понимая, что правильно поступает. Сейчас труп ему ни к чему. Отходит в сторону, пропуская пацана.       — Ладно, иди давай. Передай своему нанимателю, что всё будет вовремя. И чтоб без проверок. — Ловит ещё один серый проницательный взгляд, задерживая зрительный контакт, чтобы парень точно понял: — Больше щадить не стану. Спустя некоторое время, не без сплетен, Хакон узнаёт, что наглец, который следил за ним, отирался у базарных, выполняя поручения местных, искал работу. Как он здесь оказался и что ему нужно было — не особо интересовало Хакона, а вот та новость, что он оказался пришлым с, почти что, другого континента — интриговала. Хакон нашёл его у бара, тот сидел спиной к остальным посетителям, но точно контролировал окружение. Мужчина спокойно присел рядом, вполоборота развернувшись к чужаку, оглядывая его. Ответная реакция не заставила ждать. Сероглазый прищур недовольством мазнул в хаконову сторону.       — Что смотришь?       — Да как-то когда у меня глаза открыты — я смотрю, само собой получается. Ну, здравствуй, господин шпион. Очевидно, что и Хакон его узнал, и он Хакона помнил, а потому без притворства, но с уловимым ехидством спросил:       — Прям так? И без ножа? Мужчина позабавленно отвечает:       — Ты, вроде как, преследовал меня. И, кстати, я тебя даже не поцарапал, пилигрим.       — Я не пилигрим. Больше нет, — с этими словами чужак упрямо качает головой, словно в досаде. Хакон пожимает плечами, пусть так.       — Тогда назовись, чтобы я знал как к тебе обращаться. Парень явно не хочет откровенничать и затягивает, но, впрочем, не так долго, чтобы Хакон действительно забеспокоился.       — Эйден. Необычное имя, необычно самонадеянный парень с необычными глазами. Но опасности, вопреки тому, что случилось уже между ними, почему-то Хакон не ощущал, пускай этот мальчишка и пытался достать с неба не просто звёздочку, а целый небосвод, в виде хаконового тайника.       — Откуда ты пришёл?       — А это имеет значение?       — Хотелось бы узнать хоть что-то, кроме твоего имени и факта, что из тебя хреновый конспиратор, без обид, прежде чем нанимать тебя.       — Мне нужны деньги. Это всё, что тебе следует знать. — Потом, словно обдумав, стоит ли ещё что-то говорить, парень коротко добавляет: — Я со старой базы ВГМ, что на Севере. Хакон удивлённо присвистнул. Наклонился ниже, доверительно понизив голос:       — Послушай, мне нужно добраться к Западной границе, к океану. Ты сможешь выжить в мире за стеной — это, пожалуй, главная причина почему я обращаюсь к тебе. Хочу свалить отсюда, как только появится возможность. Ты, как я понимаю, тоже тут задерживаться не собираешься. Давай, поможем другу другу?       — Много заражённых, много риска. И ты думаешь, что я соглашусь? Хакон показательно задумывается, почёсывая отросшую чёрную бороду. От Эйдена отдаёт вечными передрягами, неоправданной дерзостью и запахом лесного костра. Оглядывает парня ещё раз уже внимательнее, отмечая непропорциональное количество мелких шрамов на удивительно бледном(для путешественника) лице его юному возрасту, и уверенно решая, что пилигрим — очень живучий и именно тот, кто способен найти выход из самой адской задницы, если, конечно, в эту самую задницу не заведёт. Усмехаясь, произносит:       — Тебе просто не устоять перед моим обаянием и, конечно же, моим кошельком. Пилигрим совершенно неожиданно улыбается, показывая обворожительные ямочки на щеках. Хакон мимолетно цепляется взглядом за эйденову улыбку, что делала его лицо совсем ребячливым. Почему-то легко возникает мысль, что с этим мальчишкой они поладят. А если нет — перерезать друг другу глотки всегда успеют.       — По рукам. Эйден запускает старые ветряки, что шатко возвышаются на окраине: они собраны из старых досок и металлолома, но по прежнему удивительно рабочие, способны генерировать энергию. Хакон увязывается за ним — отчасти чтобы получше узнать своего, волею случая, напарника, отчасти — потому что скучно. Эйден не против. Точнее, возразить не может просто потому, что узнает о компании Хакона уже когда роется в заброшенном убежище, и выбора, как такового, у него нет. Хакон ступает как кошка — мягко и незаметно. Эйден же резкий, быстрый, но шумный. Однако, может, роль шпиона ему была не свойственна, но гибкости и ловкости пилигриму хватало сполна. Длинные ноги сильно отталкивались от поверхности, он твёрдо шёл по неустойчивым карнизам и, проворно ныряя между проёмов, цепко хватался за, сперва незаметные хаконовому глазу, квадратики выступов. Это его стихия, парень, очевидно, был ловцом адреналина. Эйден находит отсыревший спальник и несколько барахлящих ультрафиолетовых ламп; по поджатым в огорчении губам Хакон понимает: Эйден явно рассчитывал не на это.       — Интересует что-то конкретное? — подаёт голос мужчина, любопытно заглядывая над плечом парня. Пилигрим проводит рукой по затылку, взъерошивая короткие волосы. Хакону он не удивляется, а если и удивился, то виду не подал. А вот нервозность не скрывается от напарника, но, может, ему только так кажется. Бросает глухо:       — Ингибиторы. Хакон вздёргивает тёмные брови, скорее со смутным изумлением, чем опасением.       — Ты… заражённый? Эйден выдыхает, словно собираясь с духом, и резко задёргивает рукав рубахи до середины правого предплечья, показывая на запястье чёрный браслет-биомаркер, что, пока что, мерно мигает зелёным светом.       — Мне нужны ингибиторы. Ну, знаешь, УФэшки это классно, но когда ночью рядом ни одного источника — становится хреново. — Эйден не оправдывается, ему явно не очень хочется об этом говорить. Да всё и так понятно, парню не повезло. Он разворачивает ткань рубашки, собираясь опустить рукав обратно, и Хакон, всегда внимательный к деталям, примечает след от кромки зубов на внутренней стороне предплечья, подозрительно схожий на давнишний укус кусаки. В голову закрадываются странные мысли, отдающие беспочвенным страхом и подозрением. И, почему-то, капельку надеждой. Это лишь сомнительно маленькая догадка, не подкреплённая фактами. Хакон оставляет всё на потом. Он чувствует себя слишком уставшим для выяснений. Если это окажется, каким-то чудом, правдой — что ему с этим делать? А если лишь бесполезным предположением — зачем бередить себе душу? Хакон не злится — не на что, парень ведь не виноват, что удача к нему в какой-то момент повернулась задницей, а потому спокойно объясняет:       — Скажу так: это не проблема. Ингибиторы у меня есть, а если закончатся — где достать знаю. Только впредь говори сразу о своих скрытых талантах. — Хакон делает показательно многозначительную паузу, глядя точно пилигриму в светлые глаза, и Эйдену, вроде бы, даже становится совсем немного неудобно за своё молчание. — Было бы не очень приятно проснуться твоим завтраком. Конечно, Хакон имел право отказаться от их сделки, но, по правде говоря — каждый третий являлся заражённым, а шанс встретить пилигрима был сродни манне небесной. И, пускай, именно этот пилигрим не внушал веского основания довериться и был диковато-дерзким — Хакону нелогично это пришлось по душе. И, то ли дело в умении Хакона располагать к себе без особых усилий, то ли в характере самого Эйдена — он оказался довольно башковитым и ненавязчивым — но мужчина удивительно быстро привязывается. Хакон чаще шутит, подтрунивает без злобы, даже, поначалу незаметно для самого себя, начинает опекать — парень, понемногу привыкая, меньше дерзит, больше прислушивается, хоть упрямством всё равно кичится. За этим неминуемо следует робкое доверие. Они натыкаются на кучку ренегатов во время очередной вылазки. Справляются быстро: Эйден на пару с одноручным топориком, Хакон — со своей сноровкой и любимым ножом. Потасовка заканчивается падением ублюдка в маске из дыры, между этажами полуразрушенной высотки, Хакон чувствует, что тот сумасшедший всё-таки ранил его в левую ногу, успел напоследок мазнуть ножом по бедру, но не обращает должного внимания — пинком отправляет в свободное падение. Бегло оборачивается в поисках Эйдена. Пилигрим неподалёку обыскивает труп, и, найдя в чужом кармане искомый расходник, поднимается на ноги. Юноша дышит живо, выглядит невредимым, но что-то Хакону кажется подозрительным, когда парень, наступая на ногу и подходя ближе, секундно морщится. Мужчина, вспомнив про свою недавнюю рану, торопливо касается бедра, не ощущая ровным счётом ничего. Не болит, хотя он уверен, что чувствовал, как в него попали ножом. Капелька надежды, что ранее позабылась Хаконом, уже становится глотком веры.       — Тебя ранили? — Внимательно смотрит парню в лицо, словно пытается найти ответ на давно терзающий его мысли вопрос. Эйден пожимает плечами нарочито беззаботно, не придавая ранению болезненного акцента.       — Зацепил клинком. Пустяк. И тянется ладонью к левому бедру, но, отмечая собственный порыв — пресекает движение. По-мальчишески неразумно хочет казаться неуязвимым. Хакон быстро смекает, что к чему. И это совсем не пустяк, отнюдь. Вера выливается ушатом неотвратимого факта. Хакон годами искал свою родственную душу, а нашёл одинокого, раньше времени повзрослевшего юнца. Он, пускай эгоистично и, возможно, немного трусливо, принимает решение не говорить Эйдену об этом. Эйден, будто волчонок, агрессивно скалится первое время на шутки и нападает первым в попытке защититься, чтобы закрыть душевные и физические раны, но, почуяв сочувствие, ощутив бесхитростную, бескорыстную заботу — открывается, поди и хвостом, пускай и метафорическим, скоро завиляет. И Хакон не хотел всё испортить. Не хотел его потерять, когда только-только нашёл. У него было так много вопросов, но Хакон не был уверен, что пилигрим примет факт родства их душ, учитывая свободолюбие и твердолобую упрямость юноши. Не был уверен, что примет его как нечто большее, чем временного напарника. Он жив. Этого достаточно.       — Твой малой, Хакон? Местный базаровец вылавливает пилигрима, когда тот чинит очередной ветряк, попутно обустраивая себе новое убежище на какое-то время, и это, понятное дело, подозрительно в восприятии базарных — старыми развалинами давно никто не интересуется, а чужак за последние несколько недель часто маячит около них. Наблюдая за парнем, Хакон понимает, что тот просто хочет быть полезным, чувствуя, возможно, себя совестливо за то, что мародерствует в брошенных кем-то местах, потому и делает взамен добро, запуская деревянные исполины и какую-то маленькую часть делая потенциально безопасной зоной. Эйден считал, что так базарным лучше, хоть это и не его ответственность. Хакон же считал, что базаровцы этого не заслуживают. И Хакон, почему-то, совершенно не удивляется, что юношу ловят, даже более того — почувствовав слабую боль в руках — он уже знает, что его напарник вот-вот получит пиздюлей. Этот парень постоянно находил приключения на свою задницу. А теперь, ещё и снова(!) на задницу Хакона, причём, иногда в буквальном смысле. Хакон, правда, ещё не разобрался почему связь вновь обрела физическое проявление, но то, что его соулмейт был рядом(да ещё и жив!) — приносило невысказанное облегчение. Ещё бы он не лез куда не следует. Эйдена приводят к Хакону в убежище, базарные знают — чужак теперь под крылом торговца, и, видимо, именно по этой причине не бьют преждевременно парню морду. Уж этому Хакон несказанно рад.       — Ага, мой ученик. — Хакон бросает красноречивый быстрый взгляд на Эйдена: «Не рыпайся». Эйден замирает, злобно косясь на валунообразного мордоворота, что скрутил ему руки за спиной.       — Уж больно любопытный. Ещё и огрызается, щенок. Хакон расслабленно прислоняется к косяку двери, больше на Эйдена не смотрит.       — Ты пришёл пожаловаться, что тебя обидел сопляк? — Пилигрим фыркает, закатив глаза, но послушно не вырывается. Мужик, пошевелив извилинами, не находит больше смысла цепляться за мальца, и мысли принимают другое направление. Он отпускает чужака, напоследок пригрозив ему толстым кулаком в спину. После, переводит внимание вновь на торговца.       — Сигареты есть?       — С этим сейчас туго. Но для тебя всегда найдётся пачка. Базаровец расплывается в задобренной ухмылке.       — Раз я уже здесь, показывай, что наворовал. Хакон, преувеличенно сокрушаясь, вздыхает:       — И почему это сразу наворовал? Добыл честным трудом.       — Сопляк? Это я сопляк? Как только базарный уходит и Хакон закрывает за ним дверь — пилигрим с возмущением становится перед напарником, скрещивая руки на груди. Задело его, видать. Хакон с нескрываемым недовольством отвечает, серьёзным тёмным взглядом уперевшись в молодое лицо:       — Ты мог умереть, Эйден. Ему ничего не стоило отрезать твою пустую голову или бросить полуживого мертвякам в колодец на потеху. Парень на это отмахивается. Опять показушничает.       — Смерть и так следует за мной по пятам. Демонстративно крутит биомаркер на запястье. Зелёный. Пока ещё зелёный. Глаза мужчины против воли снова цепляются за старый шрам-клеймо на руке, что напоминанием выглядывает из-под скользнувшего вниз рукава напарника. Почему Эйден настолько безответственно относится к своей жизни?       — Это повод быть настолько безрассудным?       — Я думал, что там никого нет.       — А обо мне ты подумал? — взбрыкивает Хакон с непонятной парню обидой в голосе. Эйден, совершенно не ожидающий такого расклада, поднимает растерянный взгляд на мужчину. Хакон обходит его, удаляясь в глубь комнаты, берётся громко переставлять посуду. Упрекает себя за проявленную слабость. Или Эйдена. В свою очередь, парень, удивлённый реакцией напарника, вдруг осознает, что Хакону нужна его помощь, чтобы добраться до поселения у океана, а с мёртвым пилигримом путешествие не выйдет. Эйден находит не сразу, что ответить да и не уверен вовсе, что Хакон ждёт его ответа, но осторожно пробует:       — Ну ладно тебе, хватит брюзжать. — Помолчав ещё немного, решает добавить с очевидным сожалением в голосе, словно ему и правда жаль: — Прости, что втянул тебя в это. Хакон понимает, что Эйден не знает всей правды. Понимает, что в этом и его, хаконова, вина. Парень большую часть жизни страдал, и хотя он пока не делился прошлым, не доверял настолько, чтобы впускать кого-то в душу — Хакон прекрасно осознавал, что тот не виноват, что на его жизненном пути повстречалось так много всякого дерьма. Он ещё совсем молодой, а натерпелся на десять жизней вперёд. А потому, на смену раздражению приходит уже мягкое сострадание. Эйден ищет своё место. Свой дом.       — Ты можешь жить у меня. Если, конечно, хочешь, я пойму, если ты сделаешь выбор в пользу крыс с ветряков — всё-таки вы успели подружиться. — Эйден коротко улыбается, но на приглашение не откликается, то ли из опасения, то ли из-за чего ещё, а потому Хакон заверяет, поймав задумчивый сероглазый прищур и удерживая взгляд: — Я серьёзно, можешь оставаться. Мы скоро всё равно либо сдохнем, либо выберемся отсюда и всё равно сдохнем, так живи хотя бы с комфортом. И, похоже, это работает. Эйден остаётся. За время, что они делят под одной крышей, Эйден начинает больше раскрываться. Не такой уж он и взбалмошный, скорее, сначала делает, а потом думает — ну, Хакон и сам когда-то этим болел. Самонадеянно смелый? Да. Но далеко не дурак. Они исследуют чердак на окраине города в поисках чего-то ценного, солнце вот-вот скроется, забрав с собой спасительный свет с заражённой, гнилой земли, и снизу, как напоминание, уже доносятся стенания пробудившихся кусак, ожидающих мрака. Надо бы валить, пока не стало поздно. Мужчина оценивающе оглядывает обстановку внизу через давно выбитое окно, прикидывая самый безопасный и короткий путь обратно, когда Эйден, приметив что-то своё, высовывается наполовину из оконного проёма без стекла, оставив болтаться свою нижнюю часть тела в воздухе. На мгновение у Хакона замирает испуганно сердце и он непроизвольно хочет одёрнуть юношу, втолковав, что так, блядь, делать нельзя, особенно когда рядом шастают мертвецы. Но вовремя себя останавливает — Эйден на это лишь скинул бы его руку и посоветовал бы засунуть его мнение куда подальше. Он возвращается обратно, довольно улыбаясь. Хакон бросает любопытный взгляд на вещицу, за которой потянулся парень, и с некоторым раздражением обнаруживает у того в руке кусочек цветного стекла. Ну вот. Он рисковал собой ради бессмысленной цацки. Акварельно-голубых небес касаются рыжие полосы-лучи, и Эйден, забавляясь, прикладывает осколок к далёкому жёлто-оранжевому кружку. Картинка в чужих пальцах отдаёт иллюзорным теплом в небольшом кусочке старого мира, окрашивая предзакатное небо в мягкий зеленоватый цвет. Отдаёт жизнью. Они принимают решение остаться до рассвета здесь, хотя бы в окружении нескольких ультрафиолетовых ламп. Точнее, решение принимает Хакон — Эйден бы с задором рискнул погонять наперегонки через весь город к их убежищу под покровом темноты и, сверкая пятками от челюстей кусак, эта затея обернулась бы не самым радужным концом, учитывая, что пилигрим сам был под риском обращения без воздействия УФэшек. Ожидая рассвета, они разводят небольшой костерок в урне(что тоже Эйден притаскивает до того, как последний луч освещает землю, действуя на нервы не только рычащим в тени кусакам, а и Хакону), и заводят спокойный разговор. Хакон, перебирая деревянные бусины чёток на руке, спрашивает, интересуется о жизни до попадания в Виллидор, об отношениях речь заходит, как бы, между прочим.       — Ты слышал что-нибудь о связи между родственными душами? — Тема сама находит себя вполне к месту. Мужчина старается выглядеть не сильно заинтересованным, но то и дело пытливо ищет серые глаза, что с наступлением сумерек заблестели влажно сталью. Лицо пилигрима оглаживают тени от огня, скрадываясь в тёмных волосах и ярко играя в широкой черноте зрачков. Эйден выглядит расслабленным, никуда не спешит, уютно расположившись напротив дыры, что смотрит прямо в ночное небо, где качается бледная луна. Эйден красивый. Хакон ловит себя на этой странно возникшей мысли, и прислушивается к себе. Где-то внутри, за рёбрами, в ответ на встречу практически чёрных и больших серых глаз — непривычно ощутимо толкается уставшее сердце. Верхняя губа пилигрима кривится, обнажая ровные зубы, он первым отводит взгляд.       — Я не уверен, что знаю, как это работает, я никогда не ощущал боли, что не принадлежит мне и, думаю, это не шибко приятно. — Хакон на это скептично хмыкнул, если бы Эйден не продолжил: — Я не считаю, что смогу кого-то полюбить лишь потому, что этот человек каким-то образом со мной связан. Рад, что такого человека нет. Теперь сердце против воли наполняется разочарованным отголоском неприятной досады, тяжестью фантомной давит. Поэтому, заволновавшись, что его лицо выдаст эмоции — лукаво (каких только сил ему стоит приложить, чтобы звучать без напряга) — поддразнивает парня.       — Неужели боишься, что разобьют нежное сердечко пилигрима? Хакон ловит его одинокий взгляд, в котором отблесками плещется тусклый лунный свет.       — Я никому не доверяю. Даже себе.

***

Удирая с трофеем из логова заражённых и ловко огибая пробуждённые, от рёва остальных кусак, трупы, Эйден вдруг резко сгибается от боли. Он намеревался с карниза перепрыгнуть в ближайшее зияющее дырой в стене здание, но пекучая, резкая боль моментом охватывает всё напряжённое тело. Делает шаг назад, едва не соскальзывая по плитам вниз. Спину жжёт, словно концентрированной кислотой, он до цветных вспышек перед глазами зажмуривается, чувствуя, что вот-вот потеряет возможность крепко стоять на ногах. Но, боль проходит так же внезапно, как и явилась. Эйдена до чёртиков пугает это. Пилигрим возвращается в убежище — Хакон был на вылазке, они подготавливали и собирали последние дни оставшиеся предметы, что пригодятся в путешествии, и явиться напарник должен был только к вечеру. Улавливая подозрительную возню, он шустро вытаскивает топорик из чехла, и обследует первый этаж. Доносится шум со второго этажа и Эйден, убедившись, что засады внизу нет, ловко забирается в несколько широких шагов по лестнице наверх максимально без лишнего шума. Настороженно выглядывает из-за дверного проёма, крепче сжимая рукоятку топора, готовясь проучить незваного гостя. Но там его ожидает иная картина — вместо воришки он обнаруживает стоящего полубоком к входу в комнату Хакона, который, по пояс обнажённый, роется в сумке-аптечке. Эйден сам не осознает, почему сразу не выходит к нему, а продолжает исподтишка наблюдать. Отыскав нужные медикаменты, напарник обтирается торопливо смоченной в настойке тряпкой, и, заводя руку за спину, повернувшись затылком к двери, перед глазами Эйдена предстаёт ошеломляющей догадкой кровавая картина. Несмотря на пестрящую шрамами кожу, что немой историей казались, Хакон был хорошо сложенным мужчиной. И шрамы, полученные по молодости, не уродовали его тело, скорее дополняли — рассказывали без слов о нечестных сражениях, а, может, неловких падениях, о боли и о страданиях, о победах и о том, что сам Хакон никогда бы не произнёс вслух. Но Хакон не выглядел неуклюжим. Это Эйден в детстве частенько падал, когда учился взбираться на заборы-крыши, падал и снова лез, пока не набрались твёрдости ноги и силы руки, пока не научился заранее оценивать каждый камень и кирпич, пока не научился давать сдачи, пока не сбежал, пока не научился себя защищать. Эйден не пялился. Лишь взгляд задержал чуть дольше, чем тому положено. От осознания становится неловко, он ступает назад и, глухим стуком рукоятки оружия об деревянную дверь, выдаёт своё присутствие. Хакон резко оборачивается: несколько нервно, несколько испуганно. Эйден подаёт голос, уже бессмысленно скрываться.       — Поэтому ты интересовался за связь. «Не спрашивает — сразу утверждает» — понимает Хакон. Эйден бы всё узнал, рано или поздно, а потому петлять и притворяться ни к чему. В конце концов, Эйден ничем не обязан временному напарнику: как выполнит свою часть сделки, так и волен поступать как душе угодно. Мужчина откладывает ткань, разворачиваясь к пилигриму лицом и скрывая своё ранение.       — Я предполагал. — Смотрит ему прямо в глаза и выглядит почти отчаянным. — Из той информации, что смог раздобыть, я узнал, что связь истончается, если соулмейты так и не встречаются, очевидно, в нашем случае она вообще исчезла. Я думал, что ты погиб. — Хакон поднимает руку, показывая старый рубец на правом предплечье, что до этого скрывал за длинными рукавами и жёсткими защитными щитками. Эйден молчит, размышляя над открывшейся правдой. Он выглядит серьёзным, растерянным и удивлённым одновременно. Подходит на небольшой шаг ближе к Хакону, но между ними — всё ещё расстояние.       — Я тогда тоже решил, что вот-вот сдохну. Но как видишь. Переводит тему, ощущая себя уязвимым. Снова бросает скользящий взгляд на Хакона, который вновь вернулся к бессмысленной перестановке вещей с места на место, как делал, когда пытался скрыть волнение. Быстрым взглядом проходится по чужим давнишним меткам-шрамам и, возвращаясь к новой ране, кивает: — Кто это тебя так? Хакон с необъятным облегчением замечает, что Эйден не противится факту родства душ. И, может, в итоге они даже смогут дальше хорошо ладить, теперь, когда не нужно ничего таить, боясь навредить правдой. Хакон молчал, потому что не хотел добавлять юноше проблем, уже помимо существующих — ведь после того, как Эйдена укусили — связь их пропала, и вновь дала о себе знать лишь недавно, а мальчишка, судя по его же немногословным рассказам, связи ранее не ощущал, да и как такового соулмейта иметь не хотел.       — Договорился с одним барыгой обменяться: я ему расходники — он мне ингибиторы, а он с дружками пришёл, и всё, что было, вытрясли. — Делает паузу, будто решая, стоит ли ещё о чём-то говорить и, всё-таки, добавляет: — Ещё и нож любимый забрал. Но ничего, отделался малой кровью. Эйдена противно колет поганая вина. Хакон пытался добыть ингибиторы для него. Юноша помогает обработать рваную, глубокую рану на спине, зашивает, обматывает бинтом и подбивает тряпки под бок на лежанке. Хакон, всё это время молчаливо, мужественно терпевший все не самые умелые манипуляции, тихо произносит, когда Эйден собирается оставить напарника отдыхать:       — Извини, я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Эйден, помрачнев, уходит, ничего не отвечая. Следующим утром, Хакон находит свою сумку и отобранный бандитами нож рядом со спальным местом. Хакону требуется время, чтобы залечить раны. Эйдену требуется время, чтобы привыкнуть к новому восприятию. Чтобы привыкнуть к чужой боли. И, хотя Хакон всегда был аккуратен, осторожничал по делу и без — тяжёло было привыкнуть к мысли, что ты зависим от самочувствия другого человека. Поначалу Эйден снова закрылся в себе, подолгу пропадал пока Хакон отходил от стычки. Пилигрим не боялся боли — своей боли, однако он долго мирился с новым положением дел, понимая, что этого не изменить. Он жил с мыслью, что одинок. Что нигде нет и не будет кого-то ближе ему, чем ветер, что спутником переменчивым оставался, и мрак, что заразой в его венах до конца жизни поселился. Пока не осознал, что он чужую боль почувствовал впервые, а Хакон — жил с этим много лет. Напарник жил с этим, в безусловной безысходности, и не причинял боли в ответ. И встретив того, кто все эти года приносил страдания ему — не отомстил, не прогнал. Принял. Побоялся открыть правду, не желая отягощать. А Эйден, дурак, ещё и высказался, что соулмейта своего ни во что не ставит. Когда Эйден приходит и, склонив буйную голову, просит прощения — Хакон секундно забавно подвисает в недоумении. А потом, спешно объясняя, рассказывая, что не хотел, что не знал — путается в словах, сбивается, бегает живым взглядом по лицу Хакону, где обеспокоенность тревожится.       — Эй, эй, парень, тебе не принадлежат проблемы всего мира. Ты об этом не знал, не вини себя. Эйден мотает головой. Глаза блестят влажным асфальтом после ливня.       — Мне жаль, что ты пережил столько боли из-за меня. Хакона трогает то, насколько искренне, участливо Эйден о прошлом сокрушается, и он пытается убедить парня, что тот попал в такие обстоятельства, где выбора не было. Прошлое не изменить.       — Ты чего, малыш, ты не виноват, слышишь?       — Я делал тебе больно, не зная о твоём существовании. Ты же не причинял мне боли, зная обо мне. Хакон, не давая себе времени передумать, притягивает юношу к себе, предоставляя возможность отстраниться и уважая выбор парня, но Эйден прижимается сам ближе, пряча лицо у шеи мужчины.       — Всё в порядке, парень, — шепчет Хакон, прижимая сухие губы к виску юноши. — Всё хорошо. Теперь ты со мной, а от меня, знаешь ли, так просто не отделаться. От одежды Хакона пахнет древесиной и топлёной смолой. Эйден закрывает устало глаза. Вязко, тепло. Уютно. Появляется чувство наполненности. Смысла. Отступает тревога. Его приняли. Ему рады. Эйден впервые находит своё место. Свой дом. Удивительно легко любить Эйдена, когда он сам открывается навстречу любви, не взбрыкивает, не колется в ответ. Когда он говорит о своих проблемах, о прошлом. Когда откликается на поддержку и даёт возможность любить себя сильней. Когда принимает бескорыстную заботу и учится любить в ответ.

***

Эйден трясёт головой, разбрызгивая капли с потяжелевших волос во все стороны. Ну точно как волчонок. Хакон, позабавленно улыбаясь, щёлкает карабином, снимает пояс, за ним стягивает защитные щитки с предплечий, влажную рубаху, и, оставаясь по пояс голым, оборачивается на Эйдена. Эйден в странном, взволнованном, разгоняющем кровь смятении, замирает, потемневшими глазами, словно два грозовых облака, глядя на Хакона. Над городом нависли тучи, что разразились плотной стеной дождя, и напарники добежали до укрытия уже насквозь промокшие, но довольные — Эйден раздобыл точную карту, теперь они могли отправляться в долгожданное путешествие. Между ними комфортная тишина. Слышно только как об уцелевшие части крыши мерно разбиваются капли. Хакон каким-то невообразимым шестым чувством улавливает, что Эйден вот-вот сорвётся. Чувствует, как скользит по нему взглядом. А потому, хитровато прищурив выразительные глаза, мужчина искоса наблюдает за парнем. Пилигрим, споткнувшись об ответный, любопытный взгляд напарника, быстро отворачивается, будто пойман с поличным. Хакону ни словом, ни взглядом не давил. А Эйдену хотелось, к своему собственному стыду, хотелось, чтобы Хакон наконец решился к нему прикоснуться. Хотелось самому касаться чужой кожи. Нет, не чужой — своей души. И если бы Хакон лишь повод дал изначально, когда только они начали друг друга узнавать, если бы хоть одно слово или действие лихое — Эйден врезал бы ему без колебаний. Но сейчас Хакон совсем другим казался, Эйден ему доверял. И вот он — рядом, руку только протяни. Хакон склоняет голову, полностью открываясь решению Эйдена — если парень захочет — оттолкнет. Но Эйден тянется. Касается неуверенно, словно сам не знает, чего ожидает и чего хочет. Касается так, словно впервые позволяет себе быть настолько откровенно уязвимым. И позволяет быть впервые кому-то настолько близко. От этой внезапной догадки хаконово сердце спотыкается на ровном месте, чтобы забиться быстрее. Он ждёт, позволяя парню исследовать своё тело, не торопит, даже не подшучивает. И эти робкие прикосновения кажутся молочной негой, звёздным светом — далёким и одновременно ослепляюще-близким, отдают чем-то давно знакомым, родным, сокровенным, тем, что хочется утаить от других, только для себя сберечь, но как такое может быть? Взгляд из несмело поднятых глаз разливается серебряным озером с неспокойной мерцающей гладью: в таком только утонуть с головой, дна не сыскать. А в карих глазах, схожих с кофейной крепкой гущей, вспыхивают янтарные искры. Хакон проводит одной рукой по влажным волосам пилигрима. Юноша едва уловимо тянется вслед за ладонью, на что сердце мужчины отдаёт безысходно-ласковой дрожью. От Эйдена удивительно пахнет мёдом из разнотравья и костром, и этот запах усилился когда вода дождевая его кожи коснулась. Вскользь поглаживает затылок, перемещается на шею. Плавно ведёт пальцами другой руки к подбородку; кожа у Эйдена светлая, местами в шрамах. Огрубевшие хаконовы пальцы осторожно касаются скул парня: веснушки, словно созвездия, собираются на щеках. Эйден чувствует, как дрожат ресницы, выдавая боязнь.       — Я не смогу сделать тебе больно, сам знаешь. Да и никогда бы не сделал. Хаконовы же глаза, бесконечно нежные и блестящие, ожидали ответа. И Эйден поверил. Поверил в Хакона.       — Я ещё никогда… Эйден отводит взгляд. Боится, что над ним посмеются. Боится, что предадут, когда он слепо доверился. Хаконово «ты такой красивый» звучит мягким бархатом, разливаясь густой сливочной теплотой на сердце. И его почти чёрные глаза всё смотрят, жадно впитывая, поглощают. Он всё понимает. В конце концов, он так долго его ждал. Склоняется ниже, целует легко в шею, в выпирающие ключицы, худые плечи, что веснушками пестрили, касается ласково губами каждого шрама, что страданиями когда-то дался, что с болью появился — но обернулся пушистым, прирученым волчонком вокруг сердца, преданно оберегая. Его откровенная нежность кусочком рафинированного сахара тает на языке. И, может быть, всё небо скрылось за тяжёлыми серыми тучами — в глазах эйденовых пробивался солнечный свет.

***

За окном бесконечная осень сменяется тёплым летом. Рассвет мажет топлёным маслом по небу, морская соль приятно стягивает кожу, а неторопливые волны лижут обнаженные стопы. И всё же, где-то в мире, полном голода, мрака и смерти нашлась та самая душа. Его душа. Хакон носит чётки, но ни в одного Бога не верит. Но это не значит, что никто не верит в Хакона.