Ловцы теней

— Приехали, дражайший Грисби. Вот и Уэст-Энд. — Поменьше восторгов, Симс. Шевелитесь быстрее, пока нас не замела полиция, — угрюмо отозвался Грисби и поправил на плече громоздкую дубовую треногу. Он только придерживал её, как коромысло, потому что в той же руке нес громоздкую фотокамеру, а в другой тащил огромный чемодан. Симс лишь недовольно нахмурился, поправляя на плече ремень кожаной сумки с фотопластинами. В другой руке он бережно сжимал ручки небольшого саквояжа — там, среди шпилек и флаконов, лежал его единственный шанс не умереть с голоду. Симс окинул взглядом широкую, мощеную гранитом улицу Белгравии. Здесь было слишком чисто, слишком красиво и оттого — совершенно безжизненно. После бурлящего, пахнущего пережаренным жиром и элем Ист-Энда этот элитный квартал в глазах Симса казался огромным склепом из белого стукко. Здесь не кричали уличные торговцы, предлагая горячие пирожки, не сновали суетливые девочки-цветочницы, не побирались калеки. Улица была пустынна; только на углу стоял пожилой констебль, и двое мальчиков далеко впереди толкали палочками по тротуару колесный обруч. — Кажись, нам в сторону сквера, — Грисби кивнул вперед, стараясь не смотреть в сторону полицейского; тот поглаживал рукоять деревянной дубинки и буравил их глазами. От Грисби за милю разило больничным эфиром и кислым проявителем, и для сытого Уэст-Энда они с Симсом выглядели как воры, которые идут на дело. Симс ускорил шаг и увлек напарника за собой в тень раскидистых платанов, окаймлявших сквер. Наконец среди зелени показался нужный дом — трехэтажный особняк, отгороженный от внешнего мира высокой чугунной оградой с острыми позолоченными пиками. Симс толкнул тяжелую калитку и напарники очутились в небольшом, безупречно ухоженном палисаднике. Здесь, за кованым железом, тишина стала еще гуще. Плотный ковер из подстриженного плюща укрывал кирпичный цоколь здания, а мощеная дорожка вела прямо к парадному входу. Дом возвышался над ними, как безмолвная крепость, наглухо задраившая шторы окон. Перед мраморными ступенями крыльца Грисби выдохнул и поставил свою поклажу на землю. — Черт побери, проклятая тренога весит, как пушка, — прохрипел он. Мужчина выудил из кармана сюртука завернутый в газету пирожок и сразу же запустил в него зубы. — И это мы еще налегке, — негромко заметил Симс. — Жуйте быстрее, наш клиент не любит ждать. Когда напарник доел и сунул измятую газету в карман, Симс прокашлялся, пригладив пятерней свои непослушные волосы. Он взялся за тяжелый дверной молоток в виде львиной морды и постучал. Вскоре дубовая створка распахнулась, и на пороге возник дворецкий. Это был человек с худым, вытянутым лицом и такой безупречной осанкой, словно вместо позвоночника у него был стальной лом. Его ледяной взгляд за долю секунды зафиксировал и заношенный бархатный воротник сюртука Симса, и грязные пальцы Грисби, и тяжелый запах эфира и лука, который они принесли с собой. — Фотографы Симс и Грисби, — негромко, но твердо произнес Симс, сбросив с себя остатки уличной иронии. — Прибыли по распоряжению его милости. Дворецкий лишь едва заметно склонил напудренную голову: — Дом лорда Крейси приветствует вас. Его милость ждет в кабинете. Прошу за мной. Постарайтесь не шуметь. Грисби и Симс шагнули в прохладную глубину холла, и тяжелая дверь за их спинами захлопнулась, отсекая редкие звуки улицы. Симс почувствовал, как его окутал удушливый, плотный полумрак. Тяжелые портьеры на окнах были задернуты, а огромное зеркало у стены тонуло под тяжелой складкой черного крепа. В углу безмолвным призраком застыли высокие напольные часы — их маятник был остановлен. — Прошу сюда, — не оборачиваясь, прошелестел дворецкий. Он повел фотографов в обход парадного холла, к неприметной узкой двери. За ней начиналась крутая, лишенная ковров лестница для прислуги. Грисби ступал по ней медленно и неуклюже, он то и дело задевал концами треноги деревянные перила, а из массивного чемодана в его руке раздавалось глухое, тяжелое побрякивание. Процессия неспешно поднялась на третий этаж. Они миновали анфиладу мрачных комнат, и наконец дворецкий остановился у светлой двустворчатой двери. — Комната юной мисс здесь, — объявил дворецкий и на секунду замер, поправляя безупречные манжеты. — Я доложу его милости и пришлю лакеев, как только вы будете готовы к постановке света, — сказал он и решительно повернул латунную ручку. Симс и Грисби были готовы ко всему, но то, что они увидели за порогом, заставило невозмутимого дворецкого резко вскинуть подбородок и на мгновение потерять лицо. В детской царил полумрак. Узкая полоса света из-за штор выхватывала из темноты лишь общие очертания предметов. Посреди комнаты стояла кушетка, а рядом с ней на невысоком бархатном пуфе сидел лорд Крейси. Суровые викторианские нравы запрещали ему как джентльмену демонстрировать слабость, но горе, похоже, окончательно сокрушило стальные барьеры его воли. Лорд не плакал — он застыл, превратившись в безжизненное изваяние из черного сукна. Его взгляд был устремлен одну точку, а бледные пальцы судорожно сжимали потухшую трубку. — Милорд... — дворецкий сделал полшага вперед, его голос едва заметно дрогнул. Он явно не ожидал застать хозяина здесь, — Мастера прибыли. Для... портрета юной мисс. Лорд Крейси медленно повернул голову и цепкий взгляд Симса сразу отметил следы крушения. На рукаве мужчины темнела широкая траурная повязка; сам лорд Крейси, еще не старый человек, сейчас казался развалиной: его лысеющий лоб прорезала глубокая морщина, пышные усы обвисли, а бакенбарды топорщились, прося помады и расчески. Любой другой джентльмен из Белгравии покрыл бы своё имя позором, покажись он на людях в таком виде, но сейчас лорду Крейси было очевидно плевать на весь белый свет. Он вперил в Симса подернутые дымкой глаза и обронил едва слышное: — Вы художник? Симс на секунду смутился, но взял себя в руки, подтянул осанку и подчёркнуто вежливо ответил: — Да, ваша милость. Лорд Крейси безучастно кивнул. Его подрагивающие пальцы привычно развернули трубку, уминая в чашечку сухие коричневые шарики. У Симса нервно дёрнулась щека: аристократ открыто искал забвения в яде. — Надеюсь, вы и правда так хороши, как о вас говорят, — глухо, в пустоту произнес мужчина. — Сделайте её... красивой. — Седрик, распорядитесь, — лорд тяжело поднялся с места и направился к двери, волоча ноги. Уводя хозяина прочь, дворецкий обернулся на Симса и одними губами прошептал: — Поторопитесь, мастера. У вас полчаса, пока опиум держит его в узде. Когда дубовая створка закрылась за спиной лорда Крейси и Седрика, в детской воцарилась звенящая, мертвая тишина. Напарники не успели переглянуться, как в комнату бесшумно скользнул молодой лакей в строгой ливрее. Стараясь не смотреть на кушетку, он сухо кивнул Грисби: — Прошу за мной, мастер. Господин дворецкий велел проводить вас на черную лестницу. Грисби немедленно выставил треногу и установил на ней камеру. Симс молча передал ему кожаную сумку со фотопластинами. — Жди знака, — обронил Грисби. С кожаной сумкой в одной руке и чемоданом в другой, он вышел за слугой в коридор. На черной лестнице он разложит чемодан и превратит его в походную фотолабораторию — полезнейшая вещь как раз на этот случай. Симс остался один-на-один с комнатой. В спертом воздухе висел запах увядших роз, воска и тот самый холодный, сладковатый аромат, который мужчина научился безошибочно узнавать за последний год. Прежде всего Симс подошел к северному окну. Он раздвинул портьеры, впуская в детскую свет, и повернулся к кушетке; теперь, когда лорд ушел, комната явила Симсу свою тайну. На шелковых простынях лежало тело девочки, на вид ей нельзя было дать и тринадцати. Болезнь успела заострить её черты, но тлен еще не тронул детского лица. Она была одета в свое лучшее выходное платье из плотного кремового атласа с тяжелыми кружевами на воротнике. Густые темные волосы дитя разметались по белой подушке, создавая резкий, почти графичный контраст с фарфоровой бледностью кожи. Внутри Симса привычно заворочался старый, глухой узел тоски. Всего пять лет назад в Академии Художеств его учили писать богов, античных героев и великосветских дам, он мечтал о выставках, о бессмертии в масле и холсте. Сейчас же его холстом было мертвеющее стекло амбротипа, а его натурщицей — та, кто уже никогда не сможет моргнуть. Он стал ремесленником, который продает иллюзии по две гинеи за штуку. Стряхнув с себя оцепенение, Симс подошел к невысокому детскому секретеру и с глухим стуком опустил на него свой походный саквояж. Если бы пару лет назад ему кто-то сказал, что фотография станет его хлебом, он бы рассмеялся этому кому-то в лицо. Но необходимость что-то есть и где-то спать быстро выбила из головы вчерашнего студента высокие идеалы и принципы. «Может, это не то, о чем я мечтал, — мрачно подумал Симс, натягивая тонкие нитяные перчатки, — но лучше уж так, чем угодить в работный дом». Замочки саквояжа щелкнули. На лакированной столешнице в строгий ряд выстроились палетка с сухим театральным гримом, пудреница с широкой пуховкой, пара шпилек для волос да пузырек с прозрачным глицерином. Этот нехитрый арсенал Симс использовал не ради красоты, а ради обмана капризной химии Грисби: без плотного слоя светлой пудры синева под глазами девочки на готовом стекле превратилась бы в жуткие черные провалы. Симс оставил в покое саквояж и подошел к кушетке. Он скривился: служанки уложили девочку прямо, ногами к выходу, как принято для отпевания, но для кадра Грисби это будет катастрофа. — Готов спорить, что линза раздует подол платья, а головка дитя сожмется в точку, — пробормотал Симс себе под нос и решительно взялся за деревянный край кушетки. Натужно дыша, он развернул ложе боком и подставил изголовье под блеклые косые лучи из окна. Затем Симс опустился перед кушеткой на колени и принялся укладывать тело в естественную позу. В теории он мог бы сначала накрасить девочке лицо, но когда её голова сдвинется хоть на дюйм, хрупкий грим мигом пойдет трещинами. Художник аккуратно перевернул тело девочки на правый бок, уложил её бледную щеку на правую ладонь а левую руку потянул вниз, к полу. Корпус послушно лег по диагонали, выстраивая ту самую изящную, текучую линию, которую Симс так любил в академических набросках. Но физика мертвой плоти сразу заявила о себе: стоило мужчине убрать руки, как лишенное тонуса тело качнулось, и левое плечо умершей под тяжестью свесившейся руки повлекло торс вперед, грозя безвольно перекувырнуть мертвую девочку с кушетки прямо на ковер. — Ну уж нет, — процедил Симс сквозь зубы, укладывая её обратно. Он сорвал с соседнего кресла тяжелый бархатный валик, с усилием втиснул его под спину покойной и подпер об него лопатки и поясницу. Тело обрело невидимую для будущего кадра опору. Затем Симс занялся ногами девочки. Правую ногу он оставил почти прямой, а колено левой согнул и выдвинул вперед, надежно уперев его в сиденье кушетки. Этот анатомический замок зафиксировал таз и худо-бедно распределил вес. Напоследок Симс натянул плотную ткань платья на её бедрах и, зайдя с обратной стороны, надежно приколол излишки подола длинными шпильками к подложенному валику и обивке на спинке кушетки. Симс отошел на два шага. Теперь поза тела была монолитной. Левая рука по-прежнему свободно и безвольно свешивалась наискосок, пальцы тянулись к ковру, но скрытый за спиной девочки валик и заклиненные бедра держали покойную идеально. Обман зрения был готов. Можно было открывать пудреницу. Симс вернулся к секретеру и взял пуховку. Сначала он хотел размашисто зашпаклевать синеву, набело запудрить шею и покончить с этим — в конце концов, это была просто оплаченная работа, а не конкурс на золотую медаль Академии. Однако едва Симс коснулся пуховкой холодного лба девочки, ремесленник внутри него умолк и уступил место художнику. — Не умею я работать плохо, юная леди, — пробормотал мужчина с уничижительной усмешкой. Он всмотрелся в лицо девочки так, словно хотел проникнуть взглядом ей под кожу. Обида за растраченный талант, за все те работы, которые он так и не напишет, улеглась. Художник хмыкнул сам себе; раз судьба лишила его возможности писать богов и королей, он превратит в шедевр этот посмертный амбротип. В голове Симса зазвенела и натянулась тонкая нить: он увидел путь и понял, что должен делать. Симс сменил пуховку на тонкую круглую кисть с беличьим ворсом и открыл палетку с гримировальными тенями. Художник аккуратно провел кистью по складкам неподвижных век — и теперь глаза как будто прикрыты от полуденной усталости. Мягкий мазок серо-коричневого грима по крыльям носа — и лицо обрело объем, который безжалостно скрадывал плоский свет из окна. Затем Симс взял пузырек с глицерином и мазнул жидкостью по длине сомкнутых губ — на их сероватой, подсохшей коже сразу проступил влажный, живой блеск, словно девочка только что сделала глоток воды и собиралась что-то сказать. Симс не знал, сколько времени прошло, когда он поднялся с колен и оступил назад, тяжело дыша. Он устал так, будто написал от и до батальную сцену, но обман был пугающе совершенным. Под его пальцами хладный труп превратился в уснувшую на диване барышню, чей разум блуждал где-то в легких девичьих грезах. Симсу стало не по себе. Он так увлекся, что забыл, что перед ним не живой человек. Он поспешно сложил инструменты в саквояж. Азарт работы утихал и уступал место тяжелой, опустошающей усталости. В голове сам собой всплыл тихий, надломленный наказ лорда Крейси: «Сделайте её красивой». Что ж, Симс мог бы сказать, что сдержал слово. Он выполнил волю отца. Симс вернулся к секретеру. Напряжение, державшее его в тисках последние двадцать минут, понемногу отпускало, оставляя по себе глухую усталость в плечах. Он переводил взгляд с кушетки на фотоаппарат, который Грисби оставил на треноге, и хмурился. Композиция была правильной. Свет из окна ложился безупречно. И все же... «Чего-то не хватает, — мрачно подумал Симс, рассеянно разглядывая свои испачканные пастелью перчатки. — Чего-то самого важного. Но чего?» Он медленно пошел по детской, выискивая глазами то, что могло бы завершить обман. Комната юной мисс казалась точным слепком её воспитания. В углу, словно монумент, застыл огромный кукольный дом в разрезе — копия особняка лорда Крейси, с крошечными фарфоровыми стульями и занавесками на окнах; девочку из приличной семьи с колыбели учили управлять хозяйством. На полках у стены чинными рядами стояли книги в дорогих кожаных переплетах. Симс пробежал глазами по корешкам: «Подарок юной леди», иллюстрированная Библия и сборники поучительных рассказов о благочестии. Чуть поодаль на лакированном одноногом столике высилась стопка нот — юную мисс наверняка часами заставляли играть гаммы на дорогом фортепиано, которое безмолвно темнело у стены. Все эти вещи кричали о том, как усердно из юной мисс лепили будущую светскую даму, но в них не было ее самой, а Симс искал живой след. Он приблизился к окну, где на изящной подставке стояла большая фарфоровая ваза, доверху набитая срезанными белыми лилиями и розами — слуги принесли их из оранжереи, чтобы заглушить тяжелый дух болезни. Симс втянул носом холодный, приторный аромат; лилии казались слишком торжественными, слишком... мертвыми. Они подходили для гроба, но не для его «живого сна». И тут взгляд художника упал на невысокий плетеный стульчик у камина. На его сиденье сиротливо лежали круглые деревянные пяльцы. Симс подошел ближе и осторожно взял их в руки. На туго натянутом белом полотне девичьи пальчики успели вышить половину яркого бутона анютиных глазок — на языке цветов он означал глубокую задумчивость и память. Из центра неоконченного лепестка до самого ковра тянулась длинная шелковая нить с иголкой на конце. Симс замер, чувствуя, как у него перехватило горло. Вот оно. Прямая, безжалостная метафора оборванной жизни. Пяльцы, которые та девочка держала в руках всего три дня назад, перед тем как слечь. Художник бережно понес находку к кушетке. Он аккуратно уложил деревянные пяльцы на край дивана, как если бы девчушка положила их рядом с собой. Длинная оборванная нить спускалась вниз — прямо к её свесившейся левой руке. Получился смысловой треугольник: остановившиеся каминные часы на заднем плане — лицо на подушке — и нить с иглой, будто бы выпавшая из девичьих пальцев. Симс удовлетворенно выдохнул и отступил. Картина была завершена. В этот момент дверь детской беззвучно отворилась и на пороге снова возник Седрик. За его спиной испуганными тенями застыли двое молодых лакеев в которые несли в руках белые простыней. Судя по выражению лиц, слуги шли сюда как в морг, внутренне сжимаясь от неизбежной встречи с тленом и болезнью. Дворецкий шагнул в полумрак комнаты, собираясь отдать сухое распоряжение, но замер. Симс отчетливо услышал, как у старого слуги со свистом перехватило дыхание. Идеальная, стальная осанка Седрика на долю секунды дала сбой — он чуть подался вперед, а худые пальцы судорожно вцепились в обшлаг его безупречного сюртука. Лакеи позади него и вовсе остолбенели, боясь переступить порог; один из них так сильно сжал кулаки, что накрахмаленные простыни в его руках жалобно заскрипели. Вместо изможденного трупа перед ними лежала юная мисс. Темные волосы живописными волнами обрамляли ее расслабленное лицо, на губах играл едва заметный влажный блеск, а левая рука мягко свешивалась к ковру, словно девочка просто прилегла на кушетку и задремала. Обман чувств был настолько совершенным, что Седрику, должно быть, показалось, будто время повернуло вспять и дитя его хозяина снова дышит. Дворецкий медленно перевел взгляд на Симса. В его глазах больше не было высокомерия — только суеверное благоговение, смешанное с искренней, человеческой благодарностью. — Поразительно... — это было единственное слово, которое позволил себе Седрик, но для человека его выучки оно весило больше, чем самый громкий крик. Быстро вернув себе маску невозмутимости, дворецкий резко обернулся к застывшим слугам и властно качнул подбородоком: — Живее. Разворачивайте полотна у окна. Поймайте его милости этот чертов свет. Лакеи отмерли и вошли, шурша накрахмаленным полотном. Симс решительно взял управление в свои руки. Для него эти люди в ливреях сейчас были не слугами богатого дома, а рамами, подрамниками и рефлекторами. — Вы двое, встаньте у простенка, спиной к секретеру, — скомандовал Симс, указывая пальцем в нитяной перчатке. — Растяните простыню между собой. Выше, на уровень плеч. Натяните как струну, чтобы ни одной складки. Лакеи послушно замерли, превратившись в живую белую стену. Хмурый лондонский свет отразился обратно, и мрачные провалы в складках платья юной мисс мгновенно сгладились, а синева под подбородком девочки растворилась в этом ровном, жемчужном сиянии. Комната преобразилась. Теперь это была не спальня мертвеца, а мастерская художника, купавшаяся в лучах солнца. — Седрик, — Симс обернулся к дворецкому. — Встаньте слева от каминной полки, ваша фигура закроет лишний блик на мраморе часов. И ради всего святого, не шевелитесь. Старый слуга молча прикрыл глаза в знак согласия, встал в указанной точке и слился со стеной. Все были на местах. Живые люди замерли вокруг кушетки, затаив дыхание, словно сами готовились отойти в вечный сон вместе с юной мисс. Геометрия кадра была безупречной: свет скользил по темным волосам на подушке, спускался по диагонали корпуса к свесившейся руке, рядом на кушетке лежало девичье шитье и от него к пальцам плавной дугой тянулась нить с иголкой. Стрелки каминных часов застыли на заднем плане. Дверь глухо стукнула, и в детскую бочком протиснулся Грисби. В руках он бережно держал тяжелую кассету из красного дерева. От напарника так нестерпимо разило железным купоросом и эфиром, что один из лакеев судорожно дернул ноздрями, но Симс взглядом сказал ему стоять смирно Грисби подскочил к фотоаппарату. Накинув на голову черное покрывало, он выровнял кадр и крутанул боковой винт — кожаная гармошка-меха послушно подалась вперед, ловя резкость по бледным ресницам девочки на матовом стекле. Убедившись, что фокус заблокирован, химик вынырнул наружу и надежно закрыл объектив колпачком. Лишь после этого он откинул рамку матового экрана на задней стенке камеры и на её место с сухим деревянным щелчком встала кассета с драгоценной стеклянной пластинкой внутри. — Пластина сохнет, Симс, у нас секунд сорок, не больше, — выдохнул Грисби и плавно вытянул шторку кассеты вверх. Напряжение в комнате достигло апогея. Пальцы химика легли на латунный колпачок объектива. — Замри. Не дышать, — и Грисби мягким движением убрал колпачок с линзы. Мир замер. В гробовой тишине детской Симс начал мысленно отсчитывать секунды вместе с напарником: «Раз... два... три...». Время тянулось густой, удушливой смолой. Молодой лакей справа едва заметно покачнулся под весом простыни, и Симс зашипел на него: — Не шевелись, дурак, размажешь воздух, выйдет призрак!.. Двадцать пять... двадцать шесть... Темные локоны девочки на подушке блестели под северным светом, отражаясь в линзе. Прямо сейчас химикаты Грисби секунда за секундой впитывали этот свет и выжигали на мокром стекле аллегорию вечного, неподвижного покоя. Сорок... сорок один... Живые люди превратились в каменные изваяния. Они были готовы отдать свои силы на то, чтобы сотворить этот один-единственный снимок. — Всё! — обьявил Грисби и снова закрыл объектив колпачком. Затем он опустил шторку кассеты и вытащил её. — Готово. Бегу проявлять, — и скрылся за дверью. Запах эфира и звенящего облегчения ушел вместе с ним. Лакеи с судорожным выдохом опустили затекшие руки, и простыни белым ворохом упали на ковер. *** Четырехколесный кэб-«гроулер» тяжело покачивался, катясь по булыжной мостовой. Белгравия осталась позади; экипаж миновал бурлящий район Сити и теперь углублялся в серые окраины, пахнущие дешевым углем и сыростью. Внутри тесной повозки было темно. Симс сидел, откинув голову на жесткую кожаную спинку, и бережно держал на коленях тяжелый бархатный футляр. Внутри, надежно запертый латунной защелкой, лежал готовый амбротип. Стекло фотопластины уже высохло, Грисби покрыл его сзади густым черным лаком, Симс успел ювелирно наметить румянец поверх девичьих щек, а остальное предстояло сделать в конторе. Деревянный кейс пах лавандовым маслом и смолой, и этот аромат сейчас отчаянно боролся со смердящим запахом кислот от Грисби. Сам химик сидел напротив и увлеченно пересчитывал заработанные деньги. — Тридцать два шиллинга чистыми, Симс, если вычесть плату грабителю-извозчику и стоимость реактивов, — Грисби удовлетворенно хмыкнул, пряча деньги в глубокий карман сюртука. — Недурно для одного полудня. Хватит и за жилье внести, и на нормальный табак останется. Чего вы хмуритесь? Работа сделана чисто, пластина вышла без единого пятнышка. Симс промолчал. В окне кэба мелькали убогие доходные дома Ист-Энда, кричали лоточники и бегали чумазые уличные дети. Пальцы художника все еще помнили ледяную, безвольную тяжесть девичьего запястья и шпильки, которыми он намертво приковывал атласный подол к обивке ложа. Душа его была опустошена, словно это из него, а не из той девочки выкачали всю жизнь. Симс крепче сжал в руках футляр с амбротипом, словно баюкал на ухабах лондонской мостовой чужое горе. Грисби вздохнул, подпихивая ногой под сиденье качающийся ящик с камерой: — На следующей неделе у нас еще один выезд, в приход Сент-Джайлс. Драпировщик, хочет портрет сына на память... — Живой? — тихо, но твердо перебил напарника Симс. Грисби вскинув брови, но затем кивнул: — Живой. Но отец написал, что мальчишка вертляв, как угорь. Симс шумно вздохнул и посмотрел на напарника. Его лицо просветлело. — Ну что ж, Грисби, — бодро заметил художник. — Раз мы будем работать с живой натурой, надо проверить в порядке ли штатив для головы, который мы оставили у слесаря на прошлой неделе. Грисби кивнул и отвернулся к окну. Кэб нырнул в очередной темный переулок, увозя их к дому, а Симс впервые за этот долгий день расслабился. Их ждал живой свет.