Детективное агентство "Анна и её духи". Снежный цикл. В снегах Румынии. Яссы.

— Господи, Яша, ведь это чудовищно! — Аня смазывала ладони мужа заживляющей мазью и никак не могла успокоиться. — Она ведь, кажется, даже не сожалеет особенно о том, что совершила. Она плачет оттого, что всё для неё закончилось, оттого, что её посадят в тюрьму и будут судить. Ей не приходит в голову жалеть несчастного Йоана, который умер только оттого, что имел несчастье привезти вместе с тем, что было нужно этой женщине, неприятное для неё известие! Я просто представить себе такого не могу! Чудовищно! Штольман перехватил ладошки жены, поцеловал их и подумал, что в Аниной голове такое отношение к людям не уложится никогда. Впрочем, это явно было наследственное. Мария Тимофеевна целый час, наверное, то сокрушалась о произошедшем, то плакала по умершему так нелепо парню, то горела праведным гневом в отношении Адины Опри. — Она — человек совсем иного склада. Слава Богу, к тебе она не имеет никакого касательства! — Яков еще раз поцеловал Анину руку, резко пахнущую лекарствами, и поморщился. Ладони саднили. После того, как страсти немного улеглись, он решил, что должен окончательно разобраться с этим делом. Обзаведясь веревкой и сменив модное пальто, которое ему подарила Анина мать на Рождество, на рабочую куртку, Яков спустился-таки вниз под взволнованные выкрики Анны и причитания Марии Тимофеевны и обнаружил у подножия утёса отлично обставленную пещеру, защищенную от посторонних глаз. Внутри полки ломились от ящиков, полных самых разнообразных товаров, а у самого входа Яков нашел пузырек с белым порошком, в котором Аня после опознала лекарство, которое было необходимо отцу Адрианы. Видимо, Йоан выронил его из кармана, когда лез наверх, вот его и не обнаружили среди прочих вещей. Физически Штольман был силен, но всё же скалолазанием не занимался, поэтому, когда он вернулся наверх, то понял, что ладони у него покрылись ссадинами и волдырями. Аня тут же хотела его увести, чтобы залечить все раны, но ей это не удалось. Сначала часа два им пришлось отбиваться от взволнованного персонала, плачущей Адрианы, встревоженных пожилых дам и бледного Дэнеску, который и предположить не мог, что женщина, с которой он вчера так приятно проводил время, окажется безжалостной убийцей, которую уже настигла справедливая расплата. Лишь один господин Войня был по обыкновению невозмутим. Потом Штольманов и Мироновых дружно кормили, и опять Якову пришлось терпеливо объяснять окружающим всё заново, ведь волнение в массах никак не стихало. Аня рядом кидала на него такие пламенные взгляды, что он старался смотреть на неё пореже. Мысли начинали перескакивать на логово, в которое она собиралась его утащить, и говорить связно получалось не так легко, как хотелось бы. После ужина казалось бы, можно уже было выдохнуть, но тут их в оборот взяли собственные родные, и Анна с Яковом примерно час успокаивали Марию Тимофеевну, беседовали с Виктором Ивановичем и выслушивали восторги разной степени выраженности от своих детей. Разошлись все часов в одиннадцать, причем Гастон и Алекс так многозначительно переглянулись, что Яков, который заметил это, должен был бы, наверное, насторожиться, но не стал этого делать. Во-первых, уже ночь, и ничего особенно разрушительного их бравая детская команда уже не совершит. Во-вторых, день был очень утомительный, и уже хотелось в конце концов скинуть надоевший пиджак и расслабиться. И в-третьих, Аня, презрев все правила приличия, наглаживала его запястье, порождая электрические импульсы и далекие от праведных мысли, пользуясь тем, что она стояла сзади и ничего видно не было. Когда за родителями и детьми закрылась дверь, Штольман (умудренный годами жизни в одном доме с большим количеством народа и хорошо осведомленный об умении мироздания мешать им с Аней в самый интересный момент) повернул в замке ключ и немедленно прижал к себе жену, попытавшись её поцеловать. Шерстяная ткань её платья проехалась по его ладоням, и он зашипел от боли, вспомнив о последствиях сегодняшнего лихачества. Аня тут же вспомнила о своём долге, усадила мужа в кресло и принялась за ним ухаживать. Яков особенно не возражал. С него сняли пиджак и запонки, засучили рукава и расстегнули пуговицы на рубашке, хотя к поцарапанным ладоням прямого отношения они не имели. Анна оглядела мужа с ног до головы, удовлетворенно, но печально вздохнула и взялась за промывание и мазь. Теперь, когда все было в порядке, Штольман усадил Аню к себе на колени и с удовольствием закрыл глаза. Она запустила пальцы в его волосы и стала рассматривать его лицо в неверном свете ламп. Аня часто так делала. Он ей очень нравился. С самого начала. А теперь и того больше. И иногда ей хотелось удостовериться, что это не сон. Ей так временами казалось. Что однажды она откроет утром глаза, и окажется, что всё вокруг — Париж, свадьба, дети и их агентство — окажется иллюзией, а ей вновь нужно вставать и идти в больницу к доктору Милцу и искать, за что сегодня ей можно уцепиться, что найти силы встать и завтра. Поэтому ей нужно было чувствовать его рядом. Знать, что всё по-прежнему. Яков открыл один глаз, встретился взглядом с женой, прочитал всё, что она надумала себе внутри, понял, что нужно переключать её на другое настроение, потянулся к её губам и… разумеется, не смог её поцеловать, потому что из соседней комнаты девочек донёсся дикий вопль Марты. Нужно было срочно бежать на выручку детям!