Я покажу вас розам

Серёжа окончательно осмелел и перестал бояться взаимодействовать с надменным дизайнером. Если бы они ещё и переписывались, димин телефон давно бы превратился в вибратор. Кстати, Коваля такое навязчивое внимание напрягало – даже со стороны работодателей, обещающих золотые горы. Он вообще стремился сузить свою зону контактов до минимума. Но в последнее время в перерывах между работой только и делал, что курил в окно, осторожно гладил требующую ласки Марси ступнёй и много рефлексировал. Дима был из тех, кто мог сам себя накрутить на мысленную плойку, полюбоваться результатом, повосторгаться темноте своей души и снова закопаться в пещеру подавления эмоций. Садовник, готовый с корнем вырвать длинную димину руку, привёл его на испещрённое мелкими голубыми бубенчиками поле. - А цвет у них – васильковый, - мечтательно протянул Орлов, царственно распахивая руки в жесте «теперь это всё твоё». Как-то один преподаватель по колористике, в свободное время организующий пешие экскурсии по родному городу Коваля, завёл, Сусанин эдакий, группу, состоящую из Димы и ещё нескольких студентов в потрясающе красивое место – взгорье, с одной стороны которого был виден пронзающий облака небоскрёб, а с другой – здание старой мануфактуры, сохранившее причудливую совдеповскую лепнину. Взгорье было расцвечено цветами, и это совсем не было похоже на облагороженную парковую зону с «прилизанными» клумбами. Одуванчики, ромашки, живучка и клевер были как будто воткнуты в зелень хаотично, образуя пёструю мозаику. Чистый, непричёсанный импрессионизм. - Я дарю это место вам, - торжественно сказал тогда преподаватель, повернувшись к Диме, взгляд которого был особенно печален в этот день, как в стихах Гумилёва. Ну не любил молодой человек «пешкодральные мероприятия», хоть ты тресни, - однажды вы будете сидеть здесь один, - он понизил голос, чтобы затем сымитировать тоном поднятие в гору, - потом – с товарищем, потом – с любимым человеком. Коваль смотрел на бубенчиковое поле, выглядящее так, будто то самое взгорье разровняли в дизайнерской программе. А потом поигрались с оттенками, выкрутив синие на максимум. Один он здесь не был. С другом…Но не то, чтобы. А любовь? Где она? Наверное, где-то она существует, не мысля зла и радуясь правде. Кажется, так писали димины одноклассницы в пыльных тетрадях термоядерными блестящими ручками. А может, она правда в воздухе, как пелось в каждой первой американской песни 2011 года? Ещё одна затяжка, несмотря на то, что рядом Серёжа, не горящий желанием стать пассивным курильщиком. - Ты чего на поле мусоришь? Орлов быстро-быстро машет перед помутневшими глазами Димы ладонью. - Выбью из тебя эту дурь, - продолжает Серёжа, понизив голос, превращаясь в какого-то странного демонёнка. Хотя он больше смахивает на амура с рождественской открытки. - Кошки не кормлены, а мы сидим, - резко меняет тему Дима. Хотя хочется сказать что-то совершенно иное. - Ой, а чёй-то в нас резко забота проснулась? – серёжина фраза звучит странно, как будто он брякнул нечто вроде «закукарекал петух вместо Авроры», но его неверно переозвучили. Коваль чувствует себя режиссёром. И много ещё кем. Травинкой на ветру, потому что ему голодно и холодно. Заставить есть себя толком не может, ведь где еда, там бесконечные перекуры и пересматривание стендапов на ютубе – мозги Дима нагружать не любит, но нужен фон, чтобы окончательно не сойти с ума. Как результат – все мельтешения и побочные действия сильно отгрызают время от работы, что гусеница от капустного листа. Коваль чувствует себя камнем. Вечно холодным, а ещё – морозящимся. Во сколько слоёв себя не укутай – будешь трястись, дрожать, а высовывая шею из всего тряпичного нагромождения, почувствуешь себя страусом или другой околоэкзотичной птицей, тщетно пытающейся пройти акклиматизацию. И функцией, газетной вырезкой. На которой разделывают рыбу, в которую заворачивают шаурму. Косится на беспечного Орлова, думая о том, что дуракам, как и сумасшедшим, жить легко. Дима много думает и много чувствует, но всё не то. И ему внезапно приходит в голову, что этот бубенчиковый плацдарм – не для грустных, это не русское поле экспериментов Егора Летова. Оно для таких, как Серёжа – который буквально садовником родился. У Орлова же кредо уже сформировалось – он красоту этого мира постиг, теперь ходит и другим показывает. Как Вова Бухаров, владелец чайного дома, которому вся эта суета уже абсолютно понятна. Он её обуздал, как младенец комнатную собачку и только и делает, что погоняет. Но никому в голову не залезешь. Вот и Ковалю не суждено узнать, какие там механизмы включаются в орловской голове, что тот по-отечески хлопает массивной ладонью по хрупкому диминому плечу, притягивает к себе и тихо спрашивает: - Красиво? Остаётся только согласиться.