Вода дарит покой/There’s peace in water

Силко возвращается к реке. Порой между визитами проходят месяцы или недели, порой — дни. В первый раз после… [того]… случая он приходит бороться. Потому что этот страх, страх, разбивший кости кулаком Вандера, въевшийся в плоть ожогами, отравивший кровь грязью и разъевший нервы речными токсинами, этот страх — слишком явная уязвимость. Не та, которую может себе позволить чудовище, которое он собирает из обломков. Силко стоит в самом мелком месте реки, и вода обхватывает его за голени. Он [дышит]. Ритм сбивается, сердце частит. И руки сцеплены вместе до побеления. Малейший сбой концентрации, и он сдирает тончайшую кожицу, которая едва-едва начала затягивать поврежденные участки. Порой, он проигрывает эту битву, и тогда Синджед с ворчанием латает его снова, а запасы бинтов снова уменьшаются. Но порой, он может войти чуть дальше, и тогда вода поддерживает его за поясницу и мягко ласкает его руки. Силко дышит все глубже и медленнее. И однажды перед рассветом его дыхание сливается с шумом реки. Страх растворяется. Он уже позволял ей касаться темнеющего шрама, позволял сжать горло. Позволял держать себя и [шептать]. Силко просто открывается — до конца. И принимает ее — до конца. И страх уходит, как уходит ненависть. И уже нет нужды бороться. Выживать. Ведь разве мать убьет [свое] дитя? *** Силко дремлет, уцепившись за плавниковый нарост. Течения мягко скользят по коже. Шепот убаюкивает вечно работающее сознание. Мерное движение рядом расслабляет. Челюстозуб плывет неслышно, невидимо, незнакомо для тех, кто живет на поверхности. Ищет жертву. Силко прижимается к побитой, исполосованной шрамами чешуе, и каждый раз как в первый не сознает, но чувствует, как сокращаются мощные мышцы, и как вода поддается чужому стремлению. Он возвращается сюда раз за разом, позволяет едкой воде обжечь легкие изнутри — то единственное мгновение, которое требуется чужому непостижимому разуму вспомнить что Силко из своих, а ему самому — что он уже далек от существ с поверхности. В такие моменты его глаз становится живым. Вихрится чернота как поднятые со дна осадки, идут волной грязь и кровь, обрамляющие ненасытные глубины зрачка. Силко возвращается к ней раз за разом, ведь она напоминает ему то единственное, что он по-настоящему ценил и берег из своих детских воспоминаний. Она другая на вкус, другая на ощупь, но это защищающее прикосновение, обволакивающее, убаюкивающее, так похоже на память об околоплодных водах. Силко не жалеет, что доверился ей. Воды реки Пилт не причиняют ему вреда. А дети ее одни из немногих, кто умеют принимать без вопросов и сомнений.