Три декабря отчаяния

      Февраль 2014

      То, чего они все так долго ждали, что обсуждали на протяжении нескольких дней, чего, будем откровенны, в некоторой степени и боялись, наконец свершилось. Федерация фигурного катания России приняла решение: короткие программы в командном турнире откатают: Плющенко, как представитель мужского одиночного, Липницкая — женского, Волосожар и Траньков — от лица спортивных пар, а в танцах на льду страну представят Боброва и Соловьёв. Сказать сходу, что это идеальный состав было нельзя, напротив, ожидания у всех, в том числе и у самих спортсменов, были весьма занижены. Плющенко со своим миллионом травм и восстановлений, заваливший прокат на простом Чемпионате России, вчерашняя юниорка Липницкая, которая выстрелила на взрослом уровне лишь в этом году, танцы на льду — и вовсе та категория, в которой всё максимально туманно… Но так или иначе, нужно было идти дальше и бороться до конца, пусть и за хотя бы серебро или бронзу.       Этери сверлила взглядом одну из стен отеля. И если бы это выражение не было бы образным, эта несчастная стена уже давно бы превратилась в решето. До начала тренировки оставались считанные минуты, но Юля так и не приходила. А ведь им ещё было необходимо добраться до ледовой арены, благо, располагалась она неподалёку. Стоит заметить, со времён Чемпионата России, над дисциплинированностью они обе поработали и такая практика как частые опоздания была совершенно исключена из их повседневности. Потому ситуация напрягала куда сильнее, чем в принципе могла. И с каждой секундой беспокойство нарастало. Не выдержав, Этери размашистым шагом поспешила к номеру Липницкой, затем настойчиво постучав в дверь. Но ответа не последовало.       — Юль, ты здесь? — постаралась как можно громче спросить Этери.       — Нет, не здесь, — буркнули из-за двери, после чего замок всё-таки щёлкнул и дверь открылась, явив тренеру растрёпанную и крайне растроенную девочку.       — У нас тренировка буквально через 5 минут, а ты… что у тебя случилось? — все слова и гневные тирады улетучились, когда Тутберидзе заметила опухшие глаза и невысохшие дорожки слёз на щеках подопечной.       — Почему я? — зло буркнула Липницкая. — Почему именно в командный турнир и на короткую программу? Вместе с Плющенко… Поставили бы Сотникову, она на всех соревнованиях свою короткую катает идеально, а у меня вечно какие-то проблемы, ошибки, более простой контент…       — Юль, чтобы ошибок не было, надо тренироваться больше, а не на решение Федерации уповать, — справедливо отметила женщина. — Давай собирайся, даю тебе пять минут. Нам ещё нужно успеть и на разминку, и на лёд. Жду тебя внизу через пять минут.       С этими словами женщина покинула номер подопечной, смутно осознавая, что и на тренировках им сегодня хороших результатов не добиться, с таким-то психологическим состоянием Липницкой. Хотя, стоит отдать Юле должное, спустя несколько минут, она всё же спустилась вниз, хоть и с максимально отрешённым выражением лица и совершенно отсутствующим взглядом.       По дороге на арену Липницкая молчала, что было ей совсем не свойственно. В обычные дни она говорила без умолку, делилась с Этери какими-то новостями, снимала все олимпийские объекты на память и фотографировала едва ли не каждый свой шаг. Сегодня же, казалось, из девчонки просто выкачали всю жизнь, всю душу, оставив на земле лишь оболочку.       Отсутствующее состояние не улетучилось и на разминке, которую, будем откровенны, Юля выполняла спустя рукава. Коснулась такая печальная участь и тренировок на льду, где буквально в каждом элементе девочка делала ошибки: не докручивала обороты, падала с прыжков и совсем не передавала нужные эмоции.       — Юля, что это такое, соберись, — вполне строго попросила её Тутберидзе, за этой строгостью пряча собственную растерянность. Впервые за её тренерскую карьеру, да и за время работы с Юлей, у них происходило что-то такое, мало поддающееся объяснению и какому-либо осмыслению. Раньше Этери быстро находила выход практически из любой ситуации, находя подход к каждой из учениц. А сейчас она не знала как поступить. С одной стороны, она видела, что Юле сейчас как никогда нужна поддержка, а с другой, совсем не понимала как её выразить. Пообещать, что всё будет хорошо? Пустые слова. Похвалить? Только не Юлю, её перехваливать нельзя — сразу перестаёт стараться. Да и, честно говоря, хвалить было не за что.       — Не могу я собраться! — внезапно почти выкрикнула Юля тренеру, даже не пугаясь собственного внезапного порыва, и размазывая по щекам злые слёзы. — Вы же видите: ничего у меня не получается, я всё валю. Не нужно было ставить меня в командник. Проебалась Федерация, — не сдерживает она на эмоциях нецензурное словечко, затем лишь слегка испуганно вытаращивая глаза. — Из-за меня у таких прекрасных людей как Максим Траньков и Татьяна Волосожар, как Евгений Плющенко, не будет никакой медали.       Этот словесный поток на повышенных тонах плавно перетекает в нечто очень похожее на истерику, в которой Юля уже не сдерживает слёз и громко шмыгает носом, размахивая руками и продолжая кричать о том, какая же она всё-таки никчёмная, глядя не на саму Этери, в куда-то ей за спину. А затем резко замолкает, вытаращив глаза на замаячившую в проходе блондинистую макушку. Когда же Плющенко подходит ближе, девочка лишь пищит что-то нечленораздельное, а после в рыданиях убегает куда-то в сторону раздевалок, забыв даже надеть чехлы на коньки.       — Что случилось? — с недоумением интересуется Евгений, то и дело переводя взгляд с прохода, куда убежала Юля, и обратно.       — Истерика, наверное, — пожимает плечами Этери, глядя на Плющенко совершенно потерянным взглядом. — Она сегодня с самого утра такая. С чего-то взяла вдруг, что плохо откатает короткую программу и не достойна участия в командном турнире. Жень, я не знаю что с ней делать и как быть… в моей практике такое впервые, прежде Юля славилась упорством и вполне устойчивой психикой, а сейчас… У нас с ней и тренировка не получилась, она послетала со всего, с чего только можно слететь…       Плющенко смотрит на Тутберидзе и первое что ему хочется сделать — хоть как-то помочь ей, поддержать. Потому что такой расстроенной и обескураженной он женщину ещё никогда не видел. Растерянность сквозит в каждом её слове, в каждом жесте, во взгляде, в котором он почему-то читает мольбу о помощи. И решение приходит само собой, потому как буквально через несколько секунд мучительного молчания мужские ладони ложатся на женские плечи в подбадривающем жесте, и Евгений обещает:       — Я попробую с ней поговорить. В конце концов, я тоже спортсмен, и тоже когда-то был молодым, попытаюсь её понять и переубедить. Не волнуйся. Что-нибудь придумаем обязательно.       И после её слабого кивка, мужчина отпускает Этери, направляясь на поиски Юли. Благо, рыскать по подтрибунным помещениям ему приходится недолго — громкие всхлипы быстро сдают своего автора, и Липницкая находится буквально во второй же раздевалке.       Когда Плющенко заходит внутрь, она быстро пытается смахнуть со щёк дорожки слёз и в целом сделать вид, что у неё ничего не случилось. Потому что показывать собственную слабость кому-либо ей не хочется. Более того, она уже злится и на то, что не смогла сдержать эмоций при тренере. Злится до слёз, находя ещё один повод считать себя никчёмной слабачкой. А потому, как бы она не старалась, одинокая слеза всё же скатывается по её лицу вниз, и что самое для Юли неприятное — под внимательным взглядом Евгения.       — Привет? — неуверенно, с вопросительной интонацией произносит он, наконец проходя в помещение и присаживаясь рядом с девочкой. — Надеюсь ты позволишь мне поинтересоваться: что случилось?       — А если я скажу, что не позволю, вы же всё равно не уйдёте, и будете сидеть тут над душой, выпытывать, — бурчит Юля, не поднимая взгляда. — Смысл спрашивать?       — Ты права, — усмехается Плющенко, — не уйду.       — Вас Этери Георгиевна ко мне послала, да? — интересуется Липницкая, продолжая старательно прятать от собеседника лицо, чтобы тот не дай бог ещё раз не увидел её слёзы.       — Нет, я сам пришёл, — почти честно отвечает Евгений. Ну а что, инициатива поговорить же его была. — Уж очень твоя экспрессивность моё внимание привлекла. Честно скажу: не слышал в чём ты там Этери Георгиевну убеждала, но это было очень громко и эмоционально.       Он закругляет свою речь, надеясь, что Юля сейчас скажет что-то в своё оправдание. Но этого не происходит. Она продолжает молчать, хмуря брови и глядя в пол, храня в душе надежду, что сейчас Плющенко поймёт, что разговаривать она не намерена, и уйдёт. Но он не уходит, и более того, как назло, пускается в пространственные рассуждения и воспоминания.       — Знаешь, у меня эта олимпиада уже четвёртая за карьеру. А когда-то очень давно, аж двенадцать лет назад… Представляешь, тебе двенадцать лет назад три года было, а у меня уже первая олимпиада, да, вот такой я древний. Тогда мне было страшно выступать… просто жуть. С одной стороны да, очередное соревнование, на котором просто нужно собраться и выдать хороший прокат. А с другой… как осознаёшь масштаб происходящего… Мне тогда и представить было страшно: я катаю за страну, а здесь, дома, вся наша необъятная примкнула к телевизорам и переживает, болеет.       — Вы катали только за себя, — наконец подаёт голос Юля, прерывая его монолог. — А меня поставили в командник. Если я плохо откатаю — не только мне медаль не дадут, но и вам всем.       — Мы все в первую очередь выступаем за страну, не важно: личное это первенство, или командное. За всех и каждого, кто придёт болеть за нас на эти трибуны, за тех, кто будет поддерживать нас сидя дома перед телевизором… А вообще, кто сказал тебе, что ты откатаешь плохо?       — У меня не получается короткая, — отвечает Юля, впервые за разговор поднимая голову и глядя собеседнику в глаза. — Абсолютно весь этот сезон я становлюсь по итогам короткой программы второй. То степ-аут на акселе сделаю, то ещё чего.       — При этом у тебя серебро чемпионата России и золото чемпионата Европы — напоминает ей Евгений, — и в таком случае я бы за командный турнир переживать и вовсе не стал.       — Почему не стали? — не понимает Юля.       — Сама же говоришь: ты по итогам короткой программы всегда вторая. Но обходит тебя только Аделина, которой в командном соревновании не будет. Да и разрывы у вас всегда минимальные, а произвольная у тебя и вовсе сильнее.       — Не будет Аделины — будут другие сильные спортсменки, — стоит на своём Юля. — Олимпиада — это не Европа, тут куда больше стран-участников, а в командном турнире и вовсе половина заявленных стран к Европе отношения не имеют. Я с ними не соревновалась, на знаю чего ожидать.       — В таком случае у тебя всего один выход, — пожимает плечами Плющенко, про себя с удовлетворением отмечая, что плакать девочка всё же перестала. — Сейчас вытереть остатки слёз со своего красивого личика и отправиться штурмовать лёд на тренировке, чтобы отточить программу на максимум, исправить ошибки и показать всем чего ты стоишь. Тем более, сама программа у тебя великолепная. Сильная, захватывающая… А музыка… Не каждый взрослый может откатать под гениальное «Не отрекаются любя», при этом так точно передав образ. Так что давай не будем делать выводы раньше времени, а всё-таки позволим случиться тому, на что влияния не имеем.       И Юля кивает, вытирая лицо рукавом своей кофты, за неимением салфеток под рукой, а дальше даже встаёт с места, намереваясь последовать совету фигуриста, но уже в дверях вдруг замирает, снова поворачиваясь к Плющенко лицом.       — А можно я задам вам один вопрос? — интересуется она с каким-то очень странным и абсолютно нечитаемым выражением лица.       — Конечно можно, — немного растерянно выдыхает мужчина.  — Вы сильно расстроитесь, если из-за меня вдруг не получите медаль? Даже бронзовую…       — Уж как-нибудь переживу, — улыбается Евгений, затем добавляя, — но это, ситуация из разряда сюрреализма. Не можем мы ничего не завоевать. Минимум бронза будет, если я накосячу так же сильно, как на чемпионате России. А в тебе и твоём прокате я ни капли не сомневаюсь.       И в итоге Липницкая смущённо улыбается, снова опуская глаза и бормоча уже в пол что-то нечленораздельное, то ли «спасибо», то ли «неправда», а после всё-таки идёт на лёд, только сейчас замечая, как скрипят лезвия коньков, царапая пол, и понимая, что убежала на коньках, забыв надеть на них чехлы, что однозначно не пойдёт на пользу спортивному инвентарю. Чуть морщась от неприятных звуков, дающих, отчего-то по зубам, она подходит к отрешённо стоящей у бортиков Тутберидзе, кажется, так и не пошевелившейся с момента ухода, и бормочет слова извинения, клятвенно заверяя тренера, что такое больше не повторится, что она постарается найти компромисс со своими эмоциями и что она сама не понимает, что за чувства ей завладели и почему она позволила им взять верх.       Конечно же, Этери её прощает. Потому что в отличие от подопечной приблизительно понимает с чем была связана эта истерика. Ведь олимпийский сезон всегда куда эмоциональнее и напряжённее иных. А кроме того, кому как не Тутберидзе понимать чувства Юли, с которой они всю зиму провели в разъездах. Сначала Сочи, затем Будапешт, теперь снова Сочи. С перерывами на усердные тренировки и едва ли не ночёвки на льду. Не видясь с родными и друзьями неделями, не имея права на отдых. Тут не каждый взрослый выдержит, чего уж говорить о пятнадцатилетней Липницкой?       А Плющенко наблюдает за их взаимодействием со стороны с лёгкой улыбкой. С некоторой радостью следит за тем, как улыбается подопечной Этери, говоря что-то тихо-тихо, а затем похлопывает Юлю по спине и отправляет на лёд. И только тогда Евгений решает подойти ближе, чтобы снова перекинуться с Тутберидзе парой слов.       — Спасибо тебе, Жень, — замечает его боковым зрением Этери.       — Да брось, не стоит благодарностей, — отмахивается тот, — мы просто немного поговорили, я не сделал ничего сверхъестественного. Любой бы справился. Тот же самый Макс Траньков, например, если бы вы с ним пересеклись, а не со мной.       — Сомневаюсь, что он оказал бы на Юлю такое же влияние, — ответила Тутберидзе, уже внимательно наблюдая за прокатом подопечной.       И нельзя сказать, что все её ошибки вмиг улетучились и она откатывает программу идеально. Нет, конечно, они же не в сказке, да и Плющенко — не крёстная фея, чтобы одним небольшим разговором исправить всё на свете. Юля, конечно успокаивается, но истерика не проходит без следа. Она чувствует себя разбитой, а потому сил, чтобы собрать всю программу не хватает. Однако этот прокат значительно чище предыдущего и это не может не радовать как её саму, так и Этери и Евгения. И в конечном итоге Тутберидзе даже слабо улыбается, пряча кончики пальцев в рукава новенького, но уже полюбившегося ей экипировочного свитера и честно говоря подопечной, что то, что она видела сейчас — далеко от идеала. Однако женщина понимает, что сейчас выдать больше у Юли не получится, а потому с чистой совестью отправляется в отель вместе с ней и с Плющенко, у которого тренировки и вовсе были утром. По дороге Евгений рассказывает какие-то очередные шуточки, чем заставляет улыбаться и Этери и Юлю и, пожалуй, это лучший исход для этих эмоционально тяжёлых нескольких часов ранее.