lovender

Чимин большую часть своего времени проводил в главной комнате их общего дома. Это не было обязательным при его должности, но за все семь лет, что он был Старшим омегой одного из южных домов, Чимин выработал ряд особенностей и привычек, которые Чонгук со временем подметил и запомнил. Начиная от режима сна, где Старший ложился последним и вставал одним из первых, продолжая его неспособностью съесть хоть кусочек, пока он не убедиться, что каждый из его подопечных получил порцию, и заканчивая его постоянным нахождением в кресле у камина. Вопреки привычному устою, который предписывал сменить Старшую омегу, как только прежний находил себе пару и вступал в брак, Чимин всё ещё жил в общем доме, не перебираясь к Юнги и откладывая их брак. Поэтому на данный момент он был человеком, который дольше всех выполнял эту работу. Этот факт накладывал ещё несколько дополнительных особенностей: например то, что почти все только получившие обязанности омеги приходили за советами именно к Чимину. Так вышло — и это было настоящей проблемой — что с возрастом омега Главы деревни, и так обладая не особенно терпеливым характером, стал непереносимо раздражительным к чужим жалобам, особенно со стороны омег. Удивительно, как он поощрял и поддерживал альф, порой в самых несерьёзных делах, и держал в суровой строгости омег. Минхёк был непоколебимым авторитетом, внушающим, к сожалению, гораздо больше страха, чем доверия. В итоге, Чимин, много лет воспитываемый в условиях требовательности и упёртости Главного омеги не только перенял часть его привычек и манер, но и получил высокий статус в деревне. Он был все же мягче и терпеливее к большинству омег, а к тем, кто являлся его подопечным, относился с особой нежностью. Но то, что в их общем доме не находилось человека, способного заменить Чимина уже пару лет, оставалось проблемой, и вызывало бесконечные ссоры с Минхеком. Убеждённый приверженец традиций, Главный омега деревни ожидал, что после Лавандовой ночи три года назад, Юнги на будущую весну женится и заберёт Чимина в свой дом, но этого не произошло. Альфа, известный двумя своими чертами — непреклонностью и огромной любовью к Чимину — принял уклад своей омеги и терпеливо ждал, когда тот сможет передать свои обязанности и будет готов уйти из общего дома. Это вызывало не то, что споры, настоящие распри в совете при Главе деревни. Сам Джинён, по рассказам, чуть ли не еженедельно справлялся, когда же пара планирует свадьбу, а Юнги неизменно отвечал, что выбор всегда оставляет за своей омегой. В деревне многие восторгались: альфа, да ставит желания омеги выше своих, дожидается его несколько лет и ведь не устраивает ссор — парочка никогда за перебранкой поймана не была (а у них ни от кого ничего скрыть было нельзя). Другие же опускались до насмешек: альфа, да не может приструнить омегу и забрать к себе в дом — Юнги таких обычно не удостаивал и внимания. Но все оставалось неизменным — Чимин прилежно исполнял свои обязанности, готовый помочь любому омеге, которому был нужен, изредка позволяя себе обеды в компании своей пары, да терпеливо выслушивал пересуды в деревне. Так что, когда в тишине спящего дома Чонгук находит Чимина на полу у камина, перебирающего подсушенную мяту, которую они вместе собирали с месяц назад, травник чувствует как тяжелеет у него на сердце. Верно, что не только у новеньких пар в Лавандовые праздники романтика: все влюблённые обычно ходят во всякие укромные места, чтобы налюбиться на весь год вперёд. А Чимин, вот, караулит своих младших, пока его любимый альфа сидит в своей коморке и всем этим парочкам под заказ мастерит подарки из кожи и меха. В тусклом свете небольшого огня, Старший омега выглядел уставшим и слегка тоскующим, но всё тут же стирается, стоит Чонгуку выдать своё присутствие скрипящей половицей, которую давно пора чинить. Чимин, глядя на него, подскакивает, на лице у него беспокойство и какое-то особенно воинственное выражение, будто он прямо сейчас пойдёт ругаться с Чонгуком или за него.       — Ты чего? — в два шага оказываясь рядом, он осматривает травника, будто тот может быть ранен или ещё что. — Случилось что-то? Поругались? Намджун тебя обидел?       — Я что, как-то не так выгляжу? — Чонгук на это только хмурится. — С чего ты взял вообще? Я вроде не плачу, на руки тебе не кидаюсь.       — Да просто, — немного тянет Старший омега, — я тебя до утра отпустил, а тут едва стемнело. Я, конечно, рад, что ты дома, всё таки, всех остальных я уже загнал…       — И собрался меня всю ночь ждать? — повторяя привычный отчитывающий тон старшего, Чонгук даже устраивает руки на боках и качает неодобрительно головой. — Лучше бы к Юнги сходил.       — Не до романтики мне. А ну отвечай, что случилось. Ты его обидел? Вас кто-то обидел? Что?       — Да почему ты самое плохое думаешь? Намджун меня спать отправил, — омега глаза опускает, чуть подергивая края рубахи, карманы которой у него шиповником и душицой теперь забиты. Он слегка стесняется, всё ещё согретый впечатлением от свидания и их признаний на нём. — Я от нервов всё утро не спал, так что он отвёл меня домой. Я зевал.       — И правильно, — закивал Чимин. — И правильно. Свиданок у вас сколько хочешь будет, а спать надо. Ты ещё и не ел, толком, ничего за два дня. Ну, молодец, Намджун, радует меня альфа.       — Почему ты вообще говоришь о нём так официально? — Чонгук смеётся. — Вы же друзья.       — Слышал, что он мне днём сказал? Это там, у Юнги мы с ним друзья, а тут, он за моим маленьким Чонгук-и ухаживает, сватается, выпрашивает и старается мне понравиться.       — Почему ты мне вообще никогда про него не говорил? — щурится травник, с радостью вцепившись за эту тему. — Ни разу тебя в его компании не видел-       — Видел-видел, — со смешком Чимин оборачивается на него, выглядя немного удивленным. — Неужели не помнишь? Он постоянно у Юнги бывает, они вместе выросли, друзья на всю деревню. Мы вас как-то официально не представляли, но вы частенько пересекались. Ты просто внимания не обращал. Чонгук хмурится и почти заставляет себя вспоминать. Такого красивого альфу, как он мог пропустить? Намджун, как и Чонгук, выше доброй половины деревни, его и в толпе легко разглядишь, а рядом с Юнги и Чимином он так вообще кажется, крупным, как медведь. У альфы и голос такой, сильный, запоминающийся и довольно громкий, так что, если бы услышал, омега не смог бы его забыть. Но никаких, даже зацепок на Намджуна в пямяти он не находит. Никаких красивых и высоких альф рядом с Юнги и Чимином, будто они всегда вдвоем ходили. И в тоже время никаких шансов, что Чонгук его мог не увидеть не оставалось: Чимин уверен, что они сталкивались, да и деревня у них маленькая, мельком, да свиделись пару раз, однозначно.       — Да быть того не может, — омега сильнее хмурится и аж сердится на себя, не готовый смириться с этой возможностью. Он мог знать Намджуна давно. И не просто знать, а может дружить и того лучше, влюбиться данным давно, не разбираясь теперь со всеми «обещанными» проблемами. — Как я его пропустил?       — Не обратил внимания? Тебе не до того было, — рассматривая недовольное лицо подопечного, Старший омега даже теряет всю насмешливость в голосе и взгляде. — Ты чего?       — Ну как чего, — травник вздыхает почти удрученно, — я его проглядел. Столько времени он рядом был, а я.. А если бы он кого себе нашел? Обещанного или еще как.       — Это вот навряд ли, — Чимин даже не сдерживается, по-настоящему рассмеявшись. Ловит на себе хмурый взгляд Чонгука и смеётся еще, даже не стесняясь позднего времени. Переводит едва дыхание и мотает головой. — Никого бы себе Намджун не нашел.       — Глупость, — не слушает Чонгук. — Чудо, что он один. Настоящее чудо.       — Он не один, он с тобой. Это первое, — поправляет Старший. — А второе я тебе говорить не буду, потому что это уже ровным счётом не важно. Это судьба Чонгук, Лавандовые праздники для того и существуют, чтобы соединять предназначенные сердца. Старшие против обещанных пар и таких, как Юнхо, не просто так — до нас и после нас настоящая любовь рождается, когда отцветает лаванда и её запах-       — И её запах несет настоящую любовь в наши сердца, я помню, — договаривает одновременно с ним Чонгук. — Детям это рассказывай, я против обычаев не бунтовал никогда.       — Не бунтовал, да, только вот за тебя мне частенько по голове прилетало от старших. На словах мы все правильные.       — Ты был прав, когда в детстве мне говорил, что лаванда нас к нужному человеку приведет, — Чонгук улыбается, рассматривая тлеющие в камине угольки. Тепло от огня напоминает ему времена, когда он рос здесь, засыпая у еще юного Чимина на коленях, когда тот еще не носил весь груз своих обязанностей. В доме вечно рассказывали истории про истинную любовь, которую будит настоящий запах лаванды, разносящийся по округе под самый конец цветения, когда лепестки утрачивали яркость цвета, отдавая все последние силы в аромат. Лавандовые праздники в деревне и устраивали в это время, потому что с давних-давних времен люди знали — только этот запах может привести одинокую душу к своей судьбе. В детстве это казалось сказочной мечтой, в буйном отрочестве — глупой сказкой, а теперь для омеги стало реальностью. Он и подумать не мог, что запах, окутывающий все окрестности из года в год имеет такие силы, что не позволит ему шагнуть в сторону Юнхо, да еще и оттолкнет к другому, совсем незнакомому альфе. И этот запах заставит его плести венок с мыслями о впервые увиденном человеке. — Хоть я и по другому себе это волшебство понимал, теперь знаю, что это за чувство. Ты тоже только о Юнги мог думать в ту ночь?       — К счастью, — улыбнулся Чимин. — Меня по детству всё Джисон пугал, мол, учуешь лаванду в первую ночь и о Юнги тут же забудешь. А оно видишь как, судьба он мне.       — А мне Намджун судьба, — хвалится младший. — Лаванда мне указала.       — А вот теперь ты мне расскажи, что у тебя там с твоей судьбой, — заговорив тише, просит Чимин. Тон у него не Старшего омеги, которому отчитаться надо, а родительский, переживающий и счастливый.       — О, ну, — улыбаясь, Чонгук мнётся. — Ну мы, точнее я, а потом он, мы, в целом, ну, мы сказали, что, признались как бы… Я сказал что влюблён в него, — у Чимина аж глаза распахиваются, и он будто готов что-то сказать, но травник продолжает, — а потом он сказал, что тоже влюблён в меня. И что я прекрасен. И он назвал меня душицей. Ведь она красивая внутри и столько пользы несёт и вот я тоже, вот.       — Душицей, — только и повторяет Чимин. — Душицей его назвали, а он поплыл как масло в полдень.       — А чего и нет, — с улыбкой защищая себя, вскидывается омега, — душица вон какая красивая и полезная, мы столько рецептов с ней знаем, а он сказал, что я тоже и-       — Я это уже слышал, — громко перебивает Старший омега. Чонгук ощущает тот редкий случай, когда он на самом деле не может понять, о чём сейчас думает его воспитатель. То его лицо оттеняет удивление, то странная грань раздражения, то в его глазах искорки, которые вообще до этого видеть не приходилось. — Ты- Вы- У меня от вас скоро голова лопнет. Два дня, Чонгук. Вы знакомы два дня. Объясни мне, как это возможно: ты пять лет провёл возле Юнхо и ничего, кроме усталости я в твоих глазах не видел, а тут два дня и ты сияешь как утренняя роса. Объясни мне.       — Ты же знаешь, — травник вздохнул. Этот разговор хотелось отложить до последнего, но вместе с тем, он горел желанием рассказать всё, в деталях и подробностях, самому родному для него человеку в мире. — Юнхо просто закрыл всех для меня, — Чимин в подтверждение кивает, садится на пол, молча приглашая с собой. Младший омега слушается, усаживаясь тесно к нему, вытягивая ноги к теплу огня из камина. — У него всегда было что сказать, если обращались ко мне; всегда были планы на мою жизнь; всегда горело желание о них рассказать. Я думал, что это правильно. Знаю, что тебе это не нравилось, но я думал так и должно быть. Я не думал, что могу даже мечтать о своём Юнги. Кто я, чтобы получить большее, чем Юнхо. И за него судьбу благодарил.       — Я сколько раз тебе говорил, — почти жалостливо говорит Старший омега, — он тебя заставил так думать. Ты заслуживаешь всего самого лучшего.       — Ты любишь меня, ты вырастил меня, — тепло разливается у Чонгука внутри, когда Чимин берет его за руки и притягивает ближе в свои объятия. — Ты моя семья, мне казалось, что ты просто не хочешь меня обидеть. А Юнхо — альфа. Единственный альфа, чьё внимание я видел. Я думал, что никому не могу понравиться. И понятия не имел, что могу получить на праздниках. Я-то не Минхо, кому я могу с первого взгляда полюбиться? На меня и не смотрел ведь никто.       — Это не так, — почти кричит Чимин.       — Это Юнхо всех распугивал, знаю.       — Откуда? — стихнув, Старший тут же заглядывает ему в глаза, отсвечивая виной. — Я должен был тебе рассказать.       — Нет, я бы ещё больше расстроился. Намджун рассказал мне, — Чонгук улыбается, поглаживая омегу по плечам. Он не сразу сообразил, что значили те слова, которые охотник сказал ему вечером на поле. Только спустя время он осознал, какую славу носил почти по всей деревне: даже до охотников дошли рассказы о его «обещанности», которой на самом деле и не было. Даже представить, сколько людей были введены в заблуждение, травник боялся. И скольким теперь кажется, что он легкомысленный омега и изменник. — Я расстроился, когда понял, что теперь обо мне могут подумать. Что тебе наверное уже начали выговаривать-       — Да плевать я на них хотел. Я же знаю правду.       — И сколько теперь косо и странно смотрят на Намджуна, — Чонгук не может сдержать грустной улыбки. — Я то такой влюблённый и счастливый, вообще ничего не замечаю. Мне грустно думать, что из-за моей многолетней глупости теперь расплачиваются дорогие мне люди.       — Чонгук, выкинь уже эту бредятину из головы, — с усталостью просит его Чимин. — Я знаю, что ты не был никому обещан, Юнги знает, Намджун знает. Мы не страдаем от чужих глупых ртов, только ты. И так было всегда. Сколько раз Юнги говорил тебе, я даже не упомню. Мы с тобой оба сглупили, но только тем, что ты не осадил Юнхо в самом начале, а я не решился сделать это за тебя. Я пытался сдерживать его, по мере возможности. Но сколько бы раз я не спрашивал тебя, ты все повторял, что не против. Теперь я понимаю почему, и от этого только хуже. Я должен был заметить.       — Мы как будто веревку перетягиваем, кто виноват, а кто ещё сильнее. Уже всё равно ничего не изменишь, — травник вздыхает, откидывается спиной на пол, растягиваясь в тепле от камина. — Я за Юнхо не пойду, а деревня всё равно будет судачить.       — Ну, это настрой верный, — почти самодовольно звучит Чимин. — Как хорошо слышать это твоё «не пойду». Едва ли не лучше чем признание в любви.       — Кстати об этом, — Чонгук аж подскакивает, выпрямляясь. Старший от него чуть не шарахается, удивлённо рассматривая. — Когда ты съедешь?       — Я не понял. Ты меня выгоняешь сейчас или что?       — Выгоняю, — Чимин на него в ответ смотрит почти обиженно, явно не понимая, почему младший себя так ведёт. — Тебе замуж пора.       — Звучишь, как Кюхён, — теперь осознавая откуда ноги растут, омега только глаза закатывает и встаёт, захватывая свои засушенные листья. Он уже собирает одеяла с кресел старших омег, демонстративно показывая, что обсуждать тему своего переезда вообще не намерен. Должно быть, вообще-то, наоборот. Это Чонгук нерадивая молодёжь, которой правила не писаны и они вечно борются с традициями, то не желая выходить замуж по чужой указке, то просто из вредности протестуя. А тут, Старший омега, давно в паре с самым лучшим альфой на деревне (Чонгук считает его вторым, после Намджуна, конечно), но всё равно упирается, а от всех уговоров молча и угрюмо сбегает.       — А ты, как ребёнок, — укоряет Чонгук, вызывая у старшего усмешку. — Чего ты ждёшь, прости меня?       — Ничего я не жду, — почти огрызается омега. — У меня есть обязанности. Юнги всё понимает. Он никуда не денется, я тоже. Тебе каким ветром в ту сторону надуло?       — Каким ветром тебе надуло, — передразнивает травник, — намджуновым. Вот узнал, что такое альфа мечты, сам захотел и не могу понять, почему ты не хочешь.       — Чонгук, — с прежней мягкостью в голосе, Чимин смотрит на него, улыбаясь и радуясь чужим словам. — Я правда, правда страшно рад, что ты выбрал его. Что ты нашёл его. Я буду рад отпустить тебя в тот же день, как ты попросишь меня об этом. После окончания Лавандовых праздников, конечно, — младший омега чужим вечным нравоучениям тоже слегка смеётся. — Но ты — другое дело. Ты свободен, не несёшь ответственности за столько людей, да и-       — Все знают, что ты тут вянешь из-за меня, — беспощадно обрывает Старшего Чонгук. Омега смотрит на него в ответ неуверенно, даже уязвлённо. Его поймали с поличным. — Я вырос. Я нашёл пару. Я, ты и сам сказал, уеду не сегодня-завтра, — про себя травник конечно краснеет, стесняется и даже ругается за такие поспешные слова. Намджун его ещё замуж не звал, тем более домой к себе не приглашал. Но чтобы надавить на Чимина все способы хороши. — Тебе пора думать о себе. Только о себе.       — Спасибо, конечно, но-       — Я не закончил, — впервые разговаривая так со своим Старшим, Чонгук даже набирает в грудь побольше воздуха, сжимая от волнения вспотевшие ладони. — Ты уже по привычке сидишь тут и всех караулишь, а должен был сейчас быть с Юнги. Это праздники для влюблённых. А ты не только себя, но и его мучаешь. Я ни минуты не сомневаюсь, что Альфа тебя хоть сто лет ждать будет, это же Юнги, в конце концов, но я хочу чтобы ты уехал. Я хочу чтобы ты сделал то, чему учил меня, понимаешь?       — Ты когда так повзрослел? — травник даже замечает слёзы в чужих глазах, когда Чимин подходит ближе, смотря на него чуть снизу вверх. — Такие грозные указания раздаёшь. И кому? Мне, который тебя вырастил?       — Прости меня, Старший, я просто-       — Ты прав, — омега вздыхает, не позволяя слезам пролиться. — Я просто горжусь тобой сейчас. Очень сильно.       — Спасибо конечно, но ты опять тему переводишь, — жалуется Чонгук.       — Да, это верно, — Чимин смеётся, проходит дальше, таща одеяла в сундуки у самого входа. — Я подумаю, — обещает омега, — над тем что ты сказал. Мне сложно с тобой согласиться, но зерно истины в твоих словах есть. Иди спать, Чонгук. И я пойду.       — К Юнги иди.       — Хватит меня посылать, — шутя ругается, — Юнги сегодня занят. У него много работы. Но я останусь у него на днях, чтоб тебе легче было.       — Тебе легче станет, — отмахивается Чонгук. — И о детях подумай.       — Спаси Кихён мои уши, под одеяло-то ко мне не лезь, — у Чимина в глазах теперь упрёк и даже негодование, которое Чонгука только смешит. — Вот чего-чего, а тут точно не твоё дело. Я только от тебя отделываюсь постепенно. Дай мне пожить без детских криков. И вообще, у меня трагедия. Мой ребёнок меня уму разуму пытается учить, я потрясён.       — Ну ты и актёр, Старший, — смотря, как омега укладывает свою ношу и скрывается в темноте коридора, травник, наконец, поднимается со своего места, удовлетворённый разговором. Он и себе душу облегчил и спустя столько времени высказал Чимину о своём беспокойстве за его брак. Не было и единого шанса, что тот послушается, но это только начало. Чонгук ещё поговорит с Юнги и обязательно попросит Намджуна ему помочь. Альфа ему не откажет, вдвоём у них получится хотя бы настроить старшую пару на мысли о переезде. А потом как пойдёт, может Чимин и одумается. Удовлетворённый сам собой, Чонгук, едва переставляя от усталости ноги, идёт в дальнюю комнату, слыша, как громко смеются там его соседи. Вонён почти визжит, верно Чонин опять мучает его щекоткой. Они весь дом не перебудят, но едва не засыпающему Чонгуку точно покоя не дадут. Теперь, когда тревожащие мысли и беспокойство последних дней отпустило, омега чувствовал себя бесконечно утомлённым. Он не мог спать и есть последние дни, а теперь всё это нахлынуло на него, урчащим животом и едва не закрывающимися на ходу глазами. Соседи встречают его бурно, кричат, набрасываясь с вопросами, просят рассказать всё в деталях, не унимаются, говорят, не замолкая. Чонгук даже не пытается говорить, без сил падая на кровать, на удивление тут же засыпая под голоса своих друзей. С утра Чонгук, к своему расстройству, не может позволить себе дождаться Намджуна и снова сбежать за край деревни. Едва не с рассвета все галдят, носятся по кухне, которая внезапно кажется крошечной, и общей комнате, раскладывая остывающую стряпню. На третий день все снова собираются на площади, приносят много еды, старшие устраивают игры для детей, женатые отдыхают, а новые парочки появляются у всех на виду, чтобы в деревне на них посмотрели, кого одобрили, кого отругали. По детству, Чонгуку эти дни не нравились: все ходят, держась за ручки, обнимаются, иногда даже у всех на виду целуются — детям такие вещи обычно кажутся противными. Теперь омега взволнован и слегка нетерпелив, потому что пусть ему весь день придется краснеть, да и выслушивать обсуждающие шепотки, но все это рядом с Намджуном и друзьями, в хороший день и ясную погоду. Сам он едва закончил со своим яблочным пирогом, надеясь, что успеет спрятать кусок для Намджуна на ярмарке. Обычно выпечка из их дома быстро разлеталась, потому что все в деревне знали — рецепты, которые Кюхён передал младшим, хранятся в деревне много поколений и проверены временем. Старший омега дома, конечно, не от щедрой души растрепал самые лучшие секреты: раздал советы своим любимчикам, каждому что-то свое. Вот Чонгуку достался рецепт липовой муки и теста для пирогов из нее, Чонину рассказали, как готовить медовые булочки, а маленький Тэхён, недавно на день рождения, получил рецепт орехового печенья. Некоторые знали, как готовить лучшие начинки, другим рассказали о заготовках, которые можно оставить на зиму и использовать, когда ягод и фруктов не будет. Поэтому они все готовили вместе: от жадности друг другу никакие секретики не рассказывали, готовили свою часть и передавали остальным. Тесто Чонгука сегодня, вот, ещё в большущем малиновом пироге Чучу, который он будто на всю деревню пёк, почти две корзинки ягод туда уговорил, даже сам за ними к лесу затемно сходил. У самого же травника яблоки в диком меду, он этому сам как-то давно научился. Но вот, к пчёлам ни за что бы не полез, так что тут пригодилась дружба с Джухёном, сыном Кюхёна, он давным-давно ему этот мед и добыл. Да и яблок с неделю назад принёс для него Юнги — у него у дома растёт, едва не влезая ветками в окно, старое дерево, с большими и кислыми яблоками, которые часто падают и больно бьют по голове. Так что пирог получился на славу, но заслуг своих омега не преувеличивал — самое лучшее всегда получается, если все друг другу идут на помощь. Теперь он ждал, пока на самом краю печи проваривался его чай из собранного Намджуном шиповника. Минхо так ни разу и не вышел из комнаты за последние дни, не на шутку многих уже пугая. Ругаясь на пустую панику Чимин исправно рассказывал, что всё с их соседом хорошо и он лично следит, чтобы тот ел пару раз в день. По лицу его, правда, Чонгук видел, Старший омега тоже поведением не доволен абсолютно, но, почему-то пока позволял расстроенному Минхо оставаться в своей комнате в молчании и отдельно от всех остальных. Травник в чужую душу лезть не хотел, но и помочь хоть чем-то явно саднило — наверное разбитое сердце это жутко больно, не говоря о том, что такому красивому омеге отказывали буквально никогда. Разговаривать Минхо не станет, так пусть хоть чаю попьёт, может и оттает к остальным. Едва отвар потемнел, на кухне, итак полной сладких запахов, разлетелся терпкий аромат тёплого чая и некоторые даже ринулись просить у Чонгука хотя бы маленькую чашечку. Ягод было много, вот только досталось из посуды, во время суматохи на кухне, Чонгуку всего ничего — совсем маленький глиняный горшок, в котором и чай-то обычно не греют. Пообещав приготовить ещё, омега в тихую спросил у Чимина разрешения. У Старшего отчего-то на лице столько сомнения было, что Чонгук запереживал, не лезет ли он, куда не следует. Ему разрешили тихонько оставить чарку у двери и не пытаться вести с расстроенным бесед — тот не оценит, да и пора уже было идти на ярмарку. Скользнув по лестнице, Чонгук почти бегом оказался у дальней двери самой маленькой в их доме комнаты, присел, оставляя чай и легонько постучал, быстро и тихо говоря:       — Минхо, это Чонгук. Я надеюсь, ты не будешь долго себя терзать. Оставил тебе чая, выпей пожалуйста, от него лучше будет. Он едва успел спуститься, слушая, как Чимин строго разъясняет всем заученные за годы правила поведения: без разрешения не уходить, чтоб их не потеряли; к альфам, которые в праздники с парой гуляют близко не подходить, чтобы без скандалов и ругани потом; веселиться, но не позориться. Все смеются, ровесники Чонгука вообще не слушают наставлений, стоят, цепляясь за свои блюда, готовые сорваться и бежать на улицу. Чонгук тянется к лежащему на дощечке пирогу, укрывая его салфеткой от жуков и ос, когда со второго этажа слышится шум и хлопок двери. Старший омега бежит к лестнице и Чонгук, стоящий к ней ближе всех, тут же поднимается за ним следом. На полу, у двери Минхо, среди мелких осколков глиняного горшка растекается приготовленный Чонгуком чай, небольшая лужа окрашивает деревянный пол и постепенно растекается шире.       — Он головой отошел? — шёпот у травника за спиной не может заставить его отвести от несчастного пятна взгляд. От непонимания у него даже рот открывается и сердце бухает. Чай не понравился? Крепкий слишком? Или горячо было? Даже если так, зачем посуду бить, у них ее и так не много. — Совсем обнаглел.       — Правду говоришь, — шипит в открытых дверях своей комнаты Джисон. Пожилой омега выглядел сердитым: не любил он шум и грязь. Но с укором он смотрит на Чимина. — Надо его на место ставить, а не заботой окружать. Ты их всех разбаловал. Об тебя ноги вытирают, теперь ещё, вон, дом громят.       — Простите, — только и говорит ему Старший омега дома. — И ты, Чонгук. Не принимай на свой счёт. Я уберу тут, а вы идите на ярмарку.       — Ещё чего, — возмущается тут же Джисон и говорит ещё громче и строже. — Минхо уберет. Вы все, — он указывает и на Чимина тоже, — уходите. Если ваш Старший не может, я с ним разберусь. Следуя правилам, Чимин не говорит в ответ ни слова, разворачиваясь, чтобы отправить всех вниз. Он смотрит на Чонгука, качает головой и обхватывает его за руку, молча прося не думать об этом. Ни одной причины поведения Минхо никто не озвучивает — знают только Старший, да Кюхён с Джисоном, но обсуждают все, даже пока расставляют еду на столах в центре деревни. Да и те, кто вроде с омегой был близок, ругают его и осуждают. Чонгука просят с ним больше никогда за такое не разговаривать и заботу не проявлять — не заслужил. А сам травник, всё пытается понять, что с простым отваром было не так, что пришлось аж горшок разбить. Едва кто-то появлялся рядом со столом, все тут же просвещали его о случившемся — Минхо много кто знает, но даже те, кто его лицо не припоминают, всё равно новости подхватывают, обсуждают и передают дальше. Кто-то из знакомых подходит к травнику, сочувствует и тоже просит такое не прощать. Но большинству, кажется, всё таки больше хочется обсуждать популярного сердцееда, нежели кого-то другого. Так что, когда на улице появляется глава деревни с супругом, имя провинившегося гудит в толпе, а про Чонгука, к счастью, почти не говорят. Чимин уже готовится выслушивать от Минхёка, когда тот спрашивает о шуме и оборачивается к их столам. Главный омега деревни тут же направляется к ним с узнаваемо-недовольным лицом, не сулящим ничего, кроме серьезный разборок и выговоров. Чимин же идет ему на встречу, веля своим подопечным оставаться поблизости и ждать, пока он вернётся. Чонгук чувствует маленький холодок вины, будто, не соберись он лезть со своей помощью в чужие дела, сейчас проблем не возникло бы ни у кого. Минхо, пусть и не был самым дружелюбным омегой, обычно в проблемы не влипал, ловко оставаясь вне любых конфликтов и ссор. Теперь же, без сомнений, сначала на него будет ругаться Джисон, а позже обязательно вызовут в дом Главы деревни и остаться не у дел не получится. Но в тоже время, не понимая причины поступков Минхо, травник, борясь с чувством личной обиды, просто хочет понять: может, дело вообще не в Чонгуке и он просто случайно попался под руку, а может, он действительно виноват и тогда, очень хотел бы извиниться. Намджун появляется почти сразу после ухода Старших Омег. Он, кажется, уже наслушался рассказов о произошедшем, потому что выглядит взволнованным, ища Чонгука взглядом среди омег их стола. Когда они наконец пересекаются, травник, сквозь толпу не может не улыбнуться и подпрыгнуть, размахивая рукой. Альфа тут же улыбается в ответ, беспокойство оставляет его лицо и он быстрыми шагами пробирается сквозь народ. Легко пройти ему не дают, останавливают, нападают с разговорами, даже обнимает пара альф — Намджун от всех мягко отвязывается, старается не потерять Чонгука из виду, будто омега бы попытался от него спрятаться и сбежать. Так что он даже не выходит из-за стола, чтобы от чужого взгляда не затеряться, пока охотник не оказывается рядом. Впервые с праздничной ночи разговаривая с альфой на глазах у стольких людей Чонгук, почему-то, наполняется не смущением, а даже каким-то горделивым желанием показать всем, кто о нём по деревне судачит, что все слухи правда — он не с Юнхо, как всем хотелось. На них действительно тут же обращают внимание: омега, едва Намджун встаёт напротив него, цепляется за протянутую ладонь и с удовольствием вздыхает, разглядывая свою пару. Чонин и Чучу, стоящие рядом, даже не стесняются в своих восхищённых шепотках, хотя знают, что обсуждения слышат и Чонгук, и его альфа. Охотник им дружелюбно улыбается, на секунду оторвав взгляд от травника перед собой, но тут же вновь смотрит на него:       — Доброе утро, Чонгук.       — Доброе, Намджун, — омега от чужой улыбки только млеет и смеется коротко. — Это Чонин и Чучу. Они тоже участвуют в праздниках. Друзья держатся чуть в стороне, чтобы не оказаться в неудобной близости с чужим альфой. В Лавандовые праздники всегда необходимо было быть осторожным: омегам и альфам, которые на фестивале ухаживали за кем-то, строго запрещалось оставаться наедине и разговаривать, прикасаться и даже стоять слишком близко с другими свободными взрослыми. Раньше Чонгук не понимал, в чем может быть опасность, но пару лет назад по деревне пролетел скандал — омега Лихён, пока его пара был на охоте, оказался запертым в доме чужого альфы и, конечно, чтобы он не говорил, как бы не оправдывался, все были уверены, что происходили там ужасные и неправильные вещи. Вернувшись с охоты, пара Лихёна был так зол, что не стал его даже слушать, оборвал ухаживания, а альфе, в чьём доме все и произошло, надавал по щекам. Вся троица до сих пор обсуждается, особенно в приближении праздников каждый год. Лихёна теперь все считают изменщиком и замуж он уже вряд ли выйдет, а оба альфы наказаны за драку и всё произошедшее до сих пор. Всё потому, что в деревне всегда передавалась традиция, основанная на поверье о волшебных свойствах запаха лаванды. Пока она отцветает, запах кружит повзрослевшим и незанятым людям головы и создает, как настоящую любовь, так и ложные неправильные чувства. Чонгук, теперь зная, как легко лаванда смогла направить его сердце, верит в это чуть больше, но все таки не может представить, что его потянет к другому альфе. Он не может выкинуть Намджуна из головы ни на минуту, а тут будто может воспылать к кому-то чувствами. И даже если молодёжь в это не верит, правила остаются жёсткими: омега или альфа может разорвать ухаживания, если увидит свою пару с кем-то другим, а деревня заклеймит его позором на всю жизнь. Осуждение касалось встреч, близких разговоров наедине и прикосновений, но настоящим скандалом называли нахождение чужого омеги в доме свободного или ухаживающего альфы — обоих за такой проступок (зашедшего омегу и альфу, чей это был дом) обычно не прощали, в других ухаживаниях участвовать запрещали и на всю жизнь они оставались одни. Ещё с детства омеги до ужаса таких рассказов старших боялись: омег в прошлые времена и силой в чужие дома заталкивали, завистливые омеги, чтобы от альфы оторвать или другие альфы, со злым умыслом или от ревности. А бывало, что свободные омеги так врывались к альфам в дома, когда они были одни или ещё чего творили. Сейчас таких событий было меньше — когда Джинён пришел ко власти, правила ужесточились, но и наказывали только после настоящих разбирательств. Омег оправдывали, если альфы силой заставляли их делать что-то, а альф, если омеги лезли сами. Но деревня оставалась деревней — осуждали всех, кто в скандалах участвовал, даже если Глава объявлял невиновным. Не приближаться к альфам, которые участвуют в праздниках было правилом воспитанного поведения, которому Чимин учил своих омег с самого раннего детства. Детей и замужних правила не касались, но как-то повелось, что на лавандовые праздники все старались участвующих не трогать. Пока они рядом, Чонгук мог разговаривать со всеми альфами, а Намджун со всеми омегами, а ещё они могли вместе пойти в гости к другим лавандовым парам. После ночи свечей, когда цветы окончательно отцветут все ограничения снимались. Но пока им не только необходимо было быть осторожнее, но и наблюдать, как многие воспитанные молодые люди держатся от них на приличном расстоянии. Чонгук, по правде говоря, это на себе уже ощутил, но никакой утраты не испытывал, не хотелось ему разговаривать с кем-то другим и уж тем более оставаться наедине.       — И вам доброе утро, — открыто поздоровался альфа, Чонин и Чучу тут же отозвались с явным любопытством. — Чонгук о вас рассказывал. Приятно, наконец, познакомиться.       — Мне тоже про тебя много рассказывали, — похвалился сосед по комнате. — А вот все остальные знают только по деревенским слухам.       — Не справедливо, — пожаловался Чучу, — я тоже хочу всё знать.       — Зато я ничего про твою пару знать не хочу, но знаю, — отмахнулся от него младший повар. — И никто не хочет, а всё видят и слышат.       — Завидуете, вы оба?       — Чучу, когда тебе Чимин запретит замуж пойти, тогда и посмотрим кто позавидует, — не сдерживаясь усмехнулся Чонгук. Намджун заинтересованно вслушивался в перебранку друзей и даже нахмурил брови, точно прося от омеги подробностей. — Представляешь, Ёнбин, его альфа, влез в окно комнаты вчера днём, чтобы, как он сказал, позвать гулять.       — Влез в окно общего дома? — с настоящим осуждением на лице Намджун нахмурился сильнее, вероятно переживая за безопасность Чонгука.       — Нет, просто высунулся в окно общей комнаты, а Чимин тут же огрел его поварёшкой по лбу, — точно стараясь альфу успокоить проговорил Чонин. Его собственная пара также обеспокоился рассказом об утреннем пришествии и предложил этому Ёнбину, как минимум доступно объяснить, что так делать нельзя. — Не переживай об этом, Чонгук тогда вообще у нас в комнате был и с ним не виделся.       — Я правда рад, что с тобой всё хорошо, — охотник коротко ободряюще улыбнулся, но выражение его лица всё ещё было неодобряющим. — Но это опасно, не только из-за слухов или ещё чего. Дома старые, он мог пострадать сам или неудачно упасть на кого-то из вас. В общих домах много детей или пожилых, пострадать мог кто угодно.       — Он бы этого не допустил, — чувствуя вину, Чучу уткнулся взглядом в опустевшую тарелку от печенья перед собой. Он скорее всего об этом и не подумал, хоть Намджун однозначно и был прав.       — Ты верно говоришь, Намджун, — из-за чужой спины показался другой не менее ожидаемый омегами альфа — Чеён. Высокий, теперь Чонгук мог отметить, выше Намджуна, альфа с голубыми глазами, остановился напротив своей пары и коротко поприветствовал остальных. Пусть для травника он не был и в половину таким же красивым, как его альфа, но нельзя было не признать, что полевик со своей очаровательной улыбкой не просто так приглянулся Чонину. Он с самым мягким выражением лица обращался к своей паре. — Не могу поверить, что ты против того, чтобы я поговорил с ним.       — Чеён, приветствую, — отозвался ему Намджун. — Согласен с тобой полностью. Поговорить надо. Чонгук уже хотел было снова вступить в разговор, чтобы отговорить охотника и попросить не думать о произошедшем. Чонин же, будто услышав его мысли, тут же перебил друга, едва он успел сделать вдох:       — Чимин вас двоих и так больше всех женихов наших омег любит, а тут прямо равных не останется. Какие у нас с Чонгуком большие, страшные и сильные альфы, а. Не ошиблись с выбором. И тут не успев ответить, Чонгук заметил, как вскинул голову Чучу, готовясь со всеми тут разругаться за своего альфу. Намджун с Чеёном, кажется, тоже заметили чужой настрой и тяжелое дыхание. Охотник покачал головой и посмотрел на своего омегу:       — Поставь себя на наше место, Чучу. Ты хочешь защитить его, а мы хотим защитить свои пары. Ничего плохого мы не хотим.       — Просто попросим быть осмотрительнее, — поддержал Чеён. — Ёнбин часто в проблемы влипает. Может хоть в этот раз от гнева Джинёна спасем.       — Так я вам и поверил, — оборвал обиженный омега. — Вы два медведя, таких как мы на завтрак едите. От вас жутко.       — Они может большие и страшные, — наконец вступил травник. — Но два альфы это меньшее, нежели Чимин, который порвет Ёнбина на кусочки, если он не остановится.       — Вы все угрожаете моему будущему мужу, — на высокий омежий крик тут же обернулись несколько близко стоящих людей.       — А он угрожает нашим будущим мужьям, — легко ответил Намджун с мгновенной поддержкой второго альфы, заставив Чонина и Чонгука опешить. — Нужно думать головой, особенно в праздники.       — Твои слова, да всяким дебилам в уши, — проворчал младший повар омежьего дома. В этих словах однозначно читалось воспитание Чимина — его ворчание и тяжелый вздох, да и дебилами всех подряд только он называл. Травник даже хихикает над такой схожестью и к счастью тут же находит повод перевести тему.       — Хватит о разборках, — отмахивается Чонгук, вытягивая из под стола тарелку с припрятанными кусочками своего пирога. Оставил для Намджуна и, по просьбе друга, ещё и для Чеёна. — Вот. Позавтракайте. Для вас отложили.       — Красота какая, — отозвался полевик. — Это ты приготовил, Чонин?       — Нет-нет, — со смехом, омега вывернул из своего фартука пару меленьких буханок его черничного хлеба. — Это Чонгука. Я принес это сегодня.       — Если красиво и вкусно пахнет, так только Чонин, да? — усердно изображая обиду, травник заставил всех засмеяться, резво отвернувшись. — Я пироги лучше него пеку.       — Лжёт и не краснеет ведь, — журит его Чонин. — Я лучший на кухне. Намджун же, будто завороженный запахом пирога уже умял весь кусок, выглядя при этом таким довольным и впечатлённым, что Чонгук не смог сдержать себя от довольного смеха. Он смотрит, как его пара с огромным удовольствием проглатывает последние крошки и смотрит только на него:       — Чонгук, это просто невероятно вкусно, никогда ничего подобного не пробовал.       — Ну тут признать надо, ему повезло. Рецепт теста достался самый что ни на есть чудесный, — Чонин тут же, соревнуясь с другом, сунул собственный хлеб охотнику практически в лицо. — Вот это пробуй. Свой рецепт, с детства его выдумывал. И ты Чеён, пробуй оба. Скажите, что лучше. Намджун послушно откусывает мягкую выпечку, когда полевик сначала обращается к последнему куску яблочного пирога. Едва оба альфы заканчивают пробовать, их лица, довольные и сытые, приобретают такой задумчивый вид, что даже обиженный на всех Чучу громко над ними смеется. Признаться, выбор у них, по признанию всего дома омег, невозможный. Последнее время они все никак не могут определить, что лучше — Чонгуков яблочно-медовый пирог или бесконечно любимый всеми черничный хлеб Чонина.       — Черничный хлеб лучше, — беспрекословно объявляет Чеён.       — Ты на солнце перегрелся, — полностью недовольный Намджун подхватывает тарелку с оставшимися крошками от пирога, собирая остатки, чтобы съесть все. — Только перевели на тебя целый кусок. Этот пирог без споров победил.       — Вы подхалимы, — отмахивается Чонин. — Они не помогут решить.       — А чего ты ждал, правды? Всё равно то, что дорогой человек сделал в сто раз вкуснее, — Чонгук, по правде, не обиделся бы, выбери оба альфы хлеб его друга, он однозначно всегда получался чудесным. Но для него самым лучшим зрелищем был Намджун, собирающий все крошки его трудов, с таким счастливым и красивым лицом, что все утренние тяготы омеги кажутся несерьезными, хотя готовка в шуме и духоте всегда была настоящим испытанием.       — У тебя есть ещё? — тут же просит у своего омеги Чеён, в подтверждение своего выбора.       — Дома для тебя оставил, — хвалится младший повар. — Найдём Чимина? Он отпустит и сходим забрать. Едва пара уходит, Чучу сбегает, чтобы не оставаться наедине с поглощёнными друг другом Намджуном и Чонгуком. Те даже не сразу этого замечают, обмениваясь молчаливыми улыбками и скромно сплетаясь руками снова.       — Могу я спросить, что случилось? — немного погодя осторожно говорит альфа. — Все говорят о- хм, происшествии.       — Не знаю, — говоря со всей честностью, травник обходит свой стол, чтобы встать к Намджуну ближе. У их стола теперь гораздо меньше людей — всю еду уже разобрали, а большая часть пар разошлась гулять. Недалеко ещё бегают дети из дома Чонгука, играясь и громко смеясь. Но их разговор явно никто не сможет услышать. — Я оставил чай у его комнаты, ушёл, а потом звон и огромное пятно на полу. Чимин просит не принимать на свой счёт, но я даже не понимаю. Может на вкус не понравилось, а может он просто зол на всех сразу.       — Это ведь тот омега, о котором ты говорил, да? — мягко обнимая травника рукой за плечо, Намджун выглядит сочувствующим. — У которого ничего не получилось на Лавандовую ночь?       — Да, Минхо. Чимин позволил ему пожить в маленькой комнате наверху, и он до сих пор оттуда не выходит.       — Ты только не грусти из-за этого, — просит охотник. — Жалко твоих трудов, но тут ты виноват быть не можешь, точно.       — Жалко твои пальцы, все исколол, пока ягоды для этого злюки собирал.       — Точно, — альфа смеется. — Пойдём лучше посмотрим чем остальные заняты. Там, говорят, кто-то с западной стороны ежевичное вино принёс. Ты пробовал?       — Ни разу, — сразу загораясь идеей, Чонгук цепляется за чужую руку и смело идет к другим столам. — Мне только теперь можно такое пробовать. Чимин разрешил.       — Тогда я как-нибудь принесу тебе яблочную настойку Хосока, вот это вкуснятина, — Намджун мягко потянул его сквозь толпу. — Правда? Чимин разрешил?       — Сказал, если с тобой буду, чуть-чуть можно, — улыбаясь чужому смущению, травник ускорился, теперь идя с охотником в ногу. — С тобой все можно. Намджун, слегка покраснев, сильнее сжал ладонь омеги. Не сдержавшись, он улыбнулся, опустив голову и прикрыв глаза, будто стеснение захватило его слишком сильно и неожиданно.       — Тебе нечего переживать, от ежевичного вина легко опьянеть, но я пробовать не буду. Отведу тебя потом домой.       — А я и не переживаю, — без тени сомнений заявляет Чонгук. Как вообще он мог сомневаться в собственной безопасности и сохранности рядом с Намджуном, когда даже вечно опекающий Чимин сегодня утром махнул рукой, заявляя что он достаточно взрослый, чтобы выпить вина, а ещё достаточно умный, что бы сделать выбор альфы, в котором Старший не сомневался. — Интересно, конечно, как я себя вести буду. Я видел, Чимин когда выпивает ещё серьезнее становится. А когда Кюхен пьет, начинает кричать и размахивать руками. Если я буду бузить, ты меня прости. Намджун убеждает его, что даже если омеге захочется побузить, это никогда не обидит охотника. Но затем он обещает, что проследит за тем, чтобы Чонгук не попал в неудачные ситуации этим вечером. Праздник, который Чонгук видел с самых ранних лет, оказался совершенно другим, когда сам он был в центре событий. В детстве на площади всегда было весело и красиво, самых младших угощали самой вкусной едой и даже разрешали гулять до темноты. Но теперь, смотря на носящихся вокруг детей, Чонгук осознает, как далеки они от осознания истинного значения этих гуляний. Детям к счастью невдомек, что парочки вокруг них, буквально надышаться друг другом не могут. Да и в таком возрасте нет нужды знать о том, для чего лавандовые праздники созданы. Все вокруг, кажется, перестают на Чонгука осуждающе смотреть, пока в центре деревни они обмениваются смешными историями и обсуждают всякую бессмыслицу. Вино, которое Намджун непонятно откуда достает, оказывается таким вкусным, что омега не может сдержать громкого восторга. Вино на вкус яркое и слегка кислое, но никакой горечи или вязкости нет. Травник даже не замечает, как выпивает целую чарку, а когда охотник предлагает ещё, соглашается, обещая себе пить медленнее, чтобы не захмелеть так рано. Хотя от вина ему сразу же становится лучше. Чонгук осознает, что не задумывается о трудностях последних дней с Минхо, сплетниками и, самое главное, с Юнхо. Он кружится с Намджуном в глупых танцах, когда начинает темнеть, а Главный альфа и Юнги разводят костер. Чонгук даже не успевает допить свое вино, когда теряет чарку, отдавая её в чьи-то руки. Становится ещё жарче и ещё веселее. Они все бьются плечами с другими парами, танцуя настоящей толпой под музыку и песни, которые сейчас травнику кажутся в десятки раз громче и красивее, чем раньше. Едва они отходят, перевести дух от жары и движения, Чонгук просит альфу отдохнуть недалеко от всех в прохладе. Намджун тут же отводит его к старенькой лавочке, а сам отходит к Юнги и Чимину, чтобы прихватить для Чонгука немного воды. Омега тяжело дышит, смотря ему в след, чувствуя незнакомый до этого ураган внутри. Ему кажется, что это лучший день в его жизни, когда дальше будет только счастье и любовь, а позади нет вовсе ничего. Нет сожалений, нет страхов, нет даже мысли о чем-то или о ком-то, кто не Намджун. И воздух вокруг и гул чужих голосов, даже комары и мотыльки у огня, всё это кажется будто не настоящим, а волшебным, выдуманным самим омегой во сне, от которого он не собирался просыпаться.       — Чонгук, — омега даже не сразу осознает, что зовут его. Он все смотрит на фигуру Намджуна, слегка размытую, стоящую рядом с Чимином и держащую пару чарок с водой. — Чонгук, я хочу с тобой поговорить. Ему приходиться обернуться, чтобы с ужасом осознать, что рядом с ним сидит Юнхо. Буквально на расстоянии вытянутой руки перед ним сидел чужой не занятой альфа, когда сам травник сейчас был в ухаживаниях и одним этим мгновением мог перечеркнуть все, что у них с Намджуном за эти жалкие пару дней произошло. Не контролируя себя, Чонгук отшатывается так, что падает наземь, вскрикивая и пытается отдалиться как можно сильнее:       — Что ты делаешь? Ты не можешь подходить к занятому омеге, когда он один.       — Чонгук, — с очевидным раздражением, Юнхо опускается на колени рядом с омегой, заставляя его отползти ещё дальше по траве. — Не убегай от меня. Это все глупость. Ты не занятой омега, ты ошибся. Все хорошо, я понимаю.       — Не ошибался я, — его голос срывается, когда он чувствует слезы в уголках своих глаз. Страх сжимает ему грудь так, что он не может даже громко позвать на помощь. — Я занят. Я в паре. С Намджуном.       — Чонгук, все хорошо. Я тебя прощаю, — абсолютно его не слыша, твердит альфа, пытаясь взять его за руку. — Сейчас мы вместе пойдем к Главе, и он разорвет твои ухаживания. Раз так случилось, ничего. Подождем до следующего года, а так-       — Нет! — наконец омежий голос пробивается и он со всей силы пинает чужую руку, в следующее мгновение вскакивая на ноги. — Никуда мы не пойдем. Уйди от меня, ради Кихена.       — Чонгук, ты не в себе.       — Это ты по-моему не в себе, — настоящее гневное рычание дает травнику шанс коротко вздохнуть. Это Юнги. Альфа оказывается прямо перед ним, ограждая омегу от, верно сошедшего с ума, Юнхо. — Ты озверел, альфа. Совсем головой не думаешь?       — Старший альфа Юнги, — соблюдая глупые для этого момента обычаи (когда он только что нарушил самые главные из них), строитель кивает, но смотрит только на едва не рыдающего Чонгука, которому будто от этого темного взгляда не скрыться. — Оставь это. Наше дело. Он ошибся, с кем не бывает. Чонгуку хочется завыть. От ужаса, что все это происходит, от злости на альфу, от желания спрятаться за Намджуном. Но ещё ему так страшно, что это идиотское вытворенное Юнхо событие заметили и поняли не правильно, что Намджун подумает о нём, что Чимин подумает, что подумает Глава деревни. Что ему вообще после этого делать?       — Послушай, Юнхо, — начинает было Юнги, явно пытаясь сдержать свой гнев, когда его прерывает другой, не менее угрожающий, холодный и громкий голос.       — Ты верно не понял в прошлый раз, — Намджун оказывается здесь будто из ниоткуда. Он почти впечатывается в строителя, которому приходится закинуть голову, когда охотник нависает над ним настоящей опасностью. — За то, что ты только что пытался сделать, знаешь, какие наказания предусмотрены?       — Уйди, — без страха отзывается Юнхо. — Что ты мне сделаешь, кроме запугиваний? Я обещанный Чонгука, я-       — Я тебе шею сверну, если ты ещё ближе к нему подойдешь, — с хрипом, гораздо тише, предупреждает альфа. — Мне всё равно почему и зачем ты это делаешь. Если ты не понимаешь отказов, если ты угрожаешь моему омеге, если ты так сильно хочешь перейти мне дорогу. Я сверну тебе шею, Юнхо. В отличие от тебя, я привык убивать.       — Пустые угрозы, — слегка отступив, продолжает гнуть своё строитель. — Не сделаешь.       — Не советую испытывать судьбу, — звучит совсем рядом голос Чимина, — Он убьет, — без сомнений подтверждает он чужие слова. — Но я тебе обещаю, никто не попытается тебе помочь. Уходи сейчас. Уходи, пока я могу тебя оправдать тем, что тебе сердце разбили.       — Пойдем, — велит Юнги, отпихивая строителя подальше от Намджуна, который не двигается с места, тяжело и медленно дыша. — Я отведу тебя к Главе, а там решат что с тобой делать. Старший альфа захватывает его за плечо и почти оттаскивает прочь, в сторону. Чонгук на все это смотрит, со страху даже прокашляться от забившей горло истерики не может. Пара горячих слез слетают с его ресниц, но омега заставляет себя глубоко вздохнуть и посмотреть на своего Старшего омегу. Тот, на его удивление, выглядит столько же сочувствующим, сколько минуту назад разозленным. Он подходит ближе, чтобы мягко обхватить щеку травника и стереть следы чужого потрясения.       — Дыши глубоко, — велит он. — Всё прошло.       — Я правда ничего не-       — Ты ни в чём не виноват, — заявляет уверенно и твердо Намджун. Он стоит к ним в пол оборота, всё ещё провожая взглядом Юнги с нарушителем их спокойствия. Едва они скрываются за поворотом, охотник обращает всё своё внимание на свою пару. Его лицо, только что холодное и пугающее, снова смягчается в жалости и даже вине. — Это я виноват. Нельзя было тебя оставлять. Сильно испугался?       — Нет. Нет, я хотел убежать, но он так меня напугал, когда вырос из темноты, что сдвинуться не мог, — Чонгук несмело тянет к альфе руки, которые тот подхватывает незамедлительно. Он приближается, чтобы обхватить омежьи плечи руками и вжать дрожащего юношу в свои объятия. — Прости меня, я не хотел этого.       — Не извиняйся, — за Намджуна запрещает Чимин. — Всем всё понятно, кто тут источник проблемы. Кто видел, все, вон, судачат, что Юнхо с ума сошёл. Ты от него так отскочил, что в тебе сомнений нет.       — Не стоит он твоих страхов и слёз, — просит охотник, поглаживая Чонгука по голове и позволяя почти навалиться на себя уставшим телом. — Он больше не подойдёт к тебе. Обещаю. Я больше тебя одного не оставлю. Чонгук быстро кивает в чужое теплое плечо, схватившись на ворот альфьей рубашки, снова ощущая безопасность и приходящее с ней успокоение. Одна рука Намджуна мягко гладит его волосы, а вторая осторожно обхватывает талию, поглаживая по спине. Омегу уже не так морозит, а слез в глазах и след простыл. Он мелко вздыхает, чтобы тихо сказать:       — Спасибо, что веришь мне. Что ты на моей стороне. Намджун сжимает его чуть сильнее:       — Я всегда буду на твоей стороне.