lovender

Намджун шёл рядом, чуть медленнее переставляя ноги, наверное, чтобы Чонгук, которому широкие шаги охотника не давались с такой лёгкостью, поспевал. Будучи одного с Чонгуком роста, альфа, пусть был шире в плечах, явно весил меньше того же Юнхо. Строители вообще были довольно крупными, когда охотники — поджарыми, чтобы двигаться быстрее и не выматываться в длительных походах. У Намджуна, в силу привычной работы, помимо тонких запястий и острых локтей, казалось, были очень сильные ноги. В отличие от Чонгука, которому трехчасовые прогулки давались только с хорошими передышками, альфа, как оказалось, мог провести на ходу весь день. Честно признаться, омеге было отчего-то ужасно приятно то, что охотник шёл с ним в ногу. Он бы ни за что не сказал этого вслух, но Юнхо давным-давно приучил его идти позади, полубежать и переспрашивать то, что альфа говорит. Теперь он шёл в своём темпе, сам говорил не громко и четко слышал чужие слова. Намджун, пока травник рассказывал, смотрел на него, задавая столько вопросов, что, казалось, он хочет знать о Чонгуке всё. В начале, самому омеге действительно казалось, что ему практически нечего о себе рассказать. Он собирает травы, любит цветы и много проводит времени в своей комнате за созданием мазей и отваров. Это всё, что можно было сказать. Но Намджун нашёл что спросить. В действительности у него было очень много вопросов. Ему было интересно о том, как Чонгук впервые занялся своей работой, какие книги оставили ему родители. Охотник удивлялся рассказам о целебных свойствах подорожника и ромашки. Действительно, эти растения можно было найти на каждом шагу, но почти никто в деревне не задумывался, что они имеют множество полезных применений, не говоря уже о том, что садовые группы считали их сорняками. Чонгук знал рецепты чая из каждого цветка, что они встречали у дорожек этой ночью.       — Как мало здесь людей, — проговорил Чонгук, когда они снова завернули к его обожаемым полям. Его вёл Намджун, мягко, не заставляя, а молча предлагая идти туда, где омега любил бывать больше всего. — В прошлом году толпа была.       — Там у дерева, — хитрым шёпотом произнёс альфа, слегка кивнув в нужную сторону. — Кто-то уже двадцать минут целуется. Тут полно людей, ты просто не замечаешь. Чонгук, почти беззвучно засмеялся, стараясь не выдать их короткого подглядывания: он видел макушку альфы и пальцы омеги, сжимающего тёмные волосы. Не мог увидеть ни поцелуй, ни лиц — узнать кто это. Но если увидел охотник, увидят и те, кто потом обругает этих двоих. Он сам, правда никого не замечал. Только своего сопровождающего: его голос и лицо приковали всё внимание травника, так что не мудрено, что он не видел буквально ничего вокруг. Зачем ему было глазеть по сторонам, когда самое красивое шло рядом, почти задевая рукой?       — Ах, это альфа из моего дома и, кажется, кто-то из омег твоей стороны, — зашептал Намджун. — Ой, достанется им, Юнги на той стороне улицы их точно видит. Чонгук окинул взглядом указанное направление и точно увидел альфу своего Старшего омеги. Тот смотрел на парочку у дерева, лицо его, заставившее травника засмеяться, выражало только предвкушающую усмешку. Юнги точно собирался отругать этих двоих: вести себя так в первую же ночь, да ещё и на людях, просто верх неприличия. Намджун махнул другому альфе рукой, обращая его внимание. Мастер улыбнулся им и закивал головой на осмелевшую парочку, подсказывая — так делать не надо. Чонгука одна мысль о подобном поведении смутила и подстегнула: он, наверное, хочет целоваться, но только когда Чимин разрешит. Юнги направился дальше. Как один из старших альф, он имел такую обязанность — высматривать нарушителей порядка и особо наглых ругать на месте, а тех кто прячется, отчитывать потом в доме главы деревни, что, по мнению Чонгука, гораздо страшнее. Таких смельчаков обычно просто ругали, но могли и по домам запереть, а потом и вовсе не дать позволения стать парой, чтобы проучить. И придётся им скучать друг по другу весь год, до следующего праздника. А гонять их будут долго, да и нагружать работой в назидание.       — Хёнвон такой Хёнвон, — будучи совершенно не удивлённым, Намджун пошёл дальше, медленно ступая по каменной тропинке. — Всегда был немного сумасшедшим, а когда зашёл разговор о Лавандовой ночи…       — У нас весь дом неделю не спал, — понимая его, Чонгук вспомнил, как все буквально носились последние несколько дней выпрашивая у него мази для чистоты лица и настойки из розовых бутонов, чтобы вкусно пахнуть для альф. — Я обедал только со старшими, потому что все то крутились в общей комнате за сплетнями, то носились по деревне выпрашивая красивые рубахи.       — А ты чего не носился?       — Да мне и не хотелось особо прихорашиваться, — остановившись омега посмотрел на тут же понявшего его охотника. Лицо альфы мягко намекало ему говорить дальше. — Для Юнхо что ли? А Чимин сам решил, всё это, — Чонгук покосился на пряди виднеющейся ему чёлки, — высадить на мне.       — Не для Юнхо, — поправил его Намджун. — Для себя. Хотя ты и без того, как цветочное поле.       — Я просто- Спасибо, — травник мягко улыбнулся, опуская глаза. — Не знаю, казалось бессмысленным. Он бы на меня и не посмотрел. Я потому так поздно на поле и сидел, не хотелось ему венок собирать.       — Ты довольно быстро сделал его, — подсказал Намджун, кивая головой, чтобы указать на подаренное ему украшение.       — Ну, я делал его тебе, — замявшись, травник прикусил кожицу на подсохшей губе. — Тебе хотел сделать.       — Я счастлив, что зашёл на поле. Ты бы и не заметил меня среди других.       — Ты прав, — голос его звучал разочарованно. Он был недоволен сам собой, что столько времени не видел охотника среди других. — Я туда не выбирать шёл, смириться с чужим выбором.       — Больше всего меня порадовало, что ты не сделал этого, — поддержка, звучащая в чужих словах, будто настоящие объятия, согрели Чонгука. — Рад, что ты выбрал меня, очень. Но ещё больше я рад, что ты не выбрал Юнхо. И потому что я, тот кто получил возможность ухаживать за тобой, и потому что ты сделал это вопреки чужим ожиданиям и разговорам. Это подвиг.       — Да ну.       — Не отмахивайся, это правда. Ожидания других влияют на нас сильнее, чем многие думают. Пойти против чужих намерений очень тяжело, — альфа подошёл ближе, но всё ещё не нарушая неосязаемого личного пространства травника. И всё же он был как никто близок ему сейчас. — Тяжелее, чем догнать зайца, поверь мне. Чонгук засмеялся. Он улыбался всю оставшуюся ночь, пока Намджун говорил ему о своих альфах из общего дома или по-доброму шутил над глупыми рассказами омеги о его соседях. Ночь была окрашена их общими смешками и почти пустой болтовней, которая не позволила травнику даже задуматься обо всём произошедшем до встречи с альфой. Он забыл и о Юнхо, и о пересудах, в которых ему предстояло утонуть. Не уследил и за временем, очнувшись, лишь когда они, уже в утро, почти полностью опустошившее деревню, оказались у дорожки к дому омег. Даже удивившись, Чонгук заозирался вокруг, пытаясь понять какими путями они шли, а главное как долго, что оказались здесь уже в полном одиночестве. Намджун улыбался, смотря на него: в его глазах не было и капли скуки или усталости. Они прогуляли всю ночь, даже не зевнув ни разу.       — Мне жаль, что уже утро, — искренне проговорил альфа.       — Я даже не заметил, — глупо произнёс травник, действительно пытаясь уложить это в своей голове. Ему стало нестерпимо грустно от необходимости разойтись прямо сейчас. — Мы правда прогуляли всю ночь?       — Я тоже понял уже когда небо порозовело, все давно разошлись, я и упустил.       — Это так странно и грустно. Не хочу домой.       — Я приду после обеда, можно? — Чонгук посмотрел на него, будто это было самым бессмысленным вопросом на свете, и охотник засмеялся, поняв его без слов. — Может, ты хотел выспаться или провести день в одиночестве и подумать. У тебя не было на это достаточно времени.       — Я не хочу думать, — заупрямился омега. — Я хочу погулять с тобой ещё.       — Я приду спросить у Чимина о свидании сразу после обеда, но тебе стоит отдохнуть от всего произошедшего, — направление указанное Намджуном было верно — нужно было отпустить и переждать несколько часов неприятной разлуки. Чтобы соблюсти правила и привести мысли в порядок.       — Ты тоже, хорошенько отдохни и выспись, — попросил травник, улыбаясь счастливо. Напоследок, альфа мягко подцепил его руку, сжав лишь на пару невыносимо приятных мгновений и позволив их ладоням ощутить взаимный трепет. Отпуская омегу, он проследил, чтобы тот оказался на крыльце, махнув с улыбкой на прощание, и скрылся за широкой дверью. Стоило деревянной двери с тяжестью закрыться за спиной, отделяя его от самой невероятной ночи в жизни, Чонгук учуял сладковатый запах запеченного в сливах оленя, услышал звонкий гомон омежьих голосов и осознал что ждёт его впереди. На свою погибель, увлечённый Намджуном он совсем забыл о том, какой допрос ему устроят, стоит вернуться домой. Все здесь захотят узнать, что творится в его голове, и почему он сделал то, что сделал. Не было, к сожалению, ни единого шанса избежать бесконечных вопросов и непониманий, а перед Чимином ему придётся оправдываться трижды дольше и строже. И хотя Намджун определенно того стоил, напряженное ожидание предстоящего сковало омегу на некоторое время. Почти не разбирая чужой болтовни, он потратил некоторое время, чтобы собраться и несмело шагнуть в заполненную комнату. Общий зал, едва вмещающий в себя всех жителей дома, сейчас был забит духотой, от омег, расположившихся даже на полу и подножиях окон, а также от не затушенного на ночь камина. Раннее утреннее солнце било в раскрытые окна, ярко занимаясь над лесом. Стоило Чонгуку появиться, большая часть голосов смолкла, и все обернулись на него, напугав травника выражениями своих лиц. Младшие омеги будто подскочили с явным желанием кинуться на него с нетерпеливыми вопросами. Те, кто когда-то восхищался ухаживаниями Юнхо — смеряли его осуждающими взглядами. Двое старейших омег их дома, восседающих в своих тяжелых деревянных креслах, между которыми, на полу, сидел Чимин, почти одновременно выдохнули, будто ждали его целую вечность. Чонгук даже пожалел, что не попытался пробраться в свою комнату с улицы через окно. Сложно понять, разочарованы им старшие или с большим одобрением отнесутся к такому поведению. Омега Джисон, поселившийся в этом доме ещё до рождения Чонгука, после того, как его муж погиб на охоте, всегда был особым приверженцем четкого соблюдения традиций. Ему не нравилось, что Чимин и Юнги сошлись до фестиваля. Он всегда рассказывал о том, как совершенно незнакомый альфа выбрал его, подарив воротник из лисьей шкуры, и потом они поженились. Они с тем альфой никогда не виделись до первой из праздничных ночей, но их семья была крепкой, построенной на уважении и заботе. Самый старший, омега Кюхён, также познакомился со своим альфой – который тяжело скончался несколько лет назад – когда они обменялись подарками. Вообще, пары, как у Чимина, складывались так редко, что за ними обычно следили всей деревней. Можно было водить дружбу, и молодёжь даже бегала на какие-то свидания, но до сватовства редко доходили. Став же парой в Лавандовую ночь, пары редко расставались. Разводы тут не принимались. Чонгук вообще знал только одну такую пару, которым глава деревни позволил разойтись только после многолетних уговоров. Случалось, что те, кто в первую ночь обменялись подарками, расходились, для этого парочкам и давали эти две недели ухаживаний, только в последний день они должны были насовсем повязать себя обещаниями. Свеча, которую Намджун потушил, когда принял выбор Чонгука, теперь будет храниться у травника (её с гордым видом забрал домой Чимин, как он обычно и делал, уходя с праздничных ночей с младшими жителями дома, помогающими утащить все отданные работы альф из воска). Её надобно будет принести в завершающий вечер, если омега будет уверен в своём выборе. Альфа же может зажечь ее, принимая свою новую пару или оставить пустой, и они оба вернутся домой ни с чем, ожидая следующего фестиваля на будущий год. По детству, Чонгук много таких пар видел, даже жаждущие поскорее выйти замуж омеги из его дома, возвращались с разбитым сердцем, альфы не зажигали их свечи. А в прошлом году, Чжунён, с которым травник в один год попал в общий дом, на всеобщее удивление, пошёл на площадь без свечи. Чонгук надеялся, что в этом году омега найдёт себе альфу с которым захочет остаться. Сам Чонгук, был готов попросить Намджуна зажечь красивую и тяжелую свечу прямо сейчас.       — Пришёл, наконец, — с ворчанием произнёс Чимин. — Я уж думал, ты сразу в восточную сторону перебрался. Все затемно вернулись.       — Нет-нет, — Чонгук хоть и знал, что старший лишь подшучивает над ним, почувствовал почти необходимость защититься. И защитить Намджуна тоже. — Мы были в нашей стороне. На поле ходили, на маковое.       — Молодец, альфа, — заявил севшим от возраста голосом Джисон. — Следует правилам, не давит на омегу. Не то что твой разгильдяй, Чучу. Чонгук посмотрел на омегу, с которым когда-то в детстве делил комнату. Чучу всегда был шебутным и не следовал чужим запретам. У него частенько были проблемы с послушанием, а Чимин постоянно наказывал его. Приходил с ним ругаться и омега Минхёк, благо до главы деревни в их доме дело не дошло. Забавно и вполне ожидаемо, что Чу найдёт себе такого же своенравного альфу. И также ожидаемо, что от такой пары бесконечный погром только возрастёт.       — Да не ходил я к нему домой, — вскакивая из угла комнаты почти закричал Чучу. — Мы едва в северном направлении ушли. Я же не могу злить Чимина.       — Очень на это надеюсь, — осадил старший омега. — Я бы не хотел оправдываться перед новым главой за то, что омега под моим воспитанием, в первый же день оказывается у альфы дома. Не с этого я хочу начать год.       — Мы в вашем возрасте только после свадьбы оказывались у чужого крыльца, — с недовольным лицом, принимаясь расправлять вышивку на своём покрывале, Джисон в раздражении осмотрел младших. — Нынешняя молодёжь так много себе позволяет.       — А не ты ли, старая кошёлка, бегал от тогдашнего главы едва не без штанов на третью ночь? — перебивая Джисона заскрипел Кюхён. Имея полное право в силу возраста, омега подтрунивал над всеми, особенно наслаждаясь своими издевательствами над давним другом. — Ох, нудишь тут детям, а сам первый с того праздника и ребёнком обзавёлся.       — Да что ж ты делаешь, — зашипел на него омега. — Перед сопляками меня позорить вздумал.       — Пока не помру, не дам тебе детей кошмарить, — отмахиваясь, Кюхён снова посмотрел на Чонгука, улыбаясь. — Слышал, ты Намджуна себе выбрал. Хороший он мальчик.       — Правда? — стоило старшему заговорить о волнующем сердце человеке, травник тут же забыл о смущении и сковавшем его волнении. Перебранка старших заставила собравшихся посмеяться и даже отвлечься от главной темы этой ночи. — Ты знаешь его? Кюхён, крайне довольный его разволновавшимся лицом, медленно закивал: — Охотник, как и мой старший сын. Чжухён мне про него много говорил, — травник уже собирался кинуться с расспросами, в нетерпении раскрыв рот, когда старший из живущих в доме со смехом остановил его. — Придёшь ко мне в обед на пятый день со своим чаем, я тебе по секрету расскажу. Но не смолчу, Намджун тот ещё красавец, за ним много омег гонялись. И как охотник хорош. В начале лета всегда приносит много мяса. Это я так, чтобы другие знали, кому завидовать. Чонгук, впервые почувствовав маленькие лучики самодовольства, с благодарностью посмотрел на Кюхёна. Омега всегда казался младшим просто чудаковатым стариком, но Чимин тогда говорил им, что они не встретят человека добрее него. Сейчас старшему из жителей южной стороны давно не выходящему из дома, оставалось только воспитание других омег да редкие встречи с его двумя детьми, что жили сейчас в западной части, наведываясь так часто, как только могли.       — Мы завидовали, когда за ним Юнхо ухаживал, а он, дурак, от него отказался так легко, — короткое облегчение развеялось, стоило кому-то из младших вступить в разговор, напоминая всем, что они на самом деле так хотели разузнать и обсудить.       — Ты как на старшего огрызаешься, а? — Чимин, абсолютно недовольный чужим поведением, обернулся, заставив мальчишку пристыженно стихнуть. — Дурак? Вы чего вздумали чужой выбор обсуждать. Юнхо, ха. Тоже мне нашли прекрасного альфу. Дураком бы он был, пойди за этого чёртового Юнхо.       — Старший, почему ты говоришь так, — сидевший до этого у камина Кай подскочил, усаживаясь перед Чимином и смотря то на него, то на Кюхёна. — Юнхо же так ухаживал. Подарки дарил. Какой альфа лучше него?       — Такой, кто не о себе любимом думает, а омегу спрашивает, чего он хочет, — будто перечисляя, Чимин посмотрел на мальчика. — Такой, кто без твоего позволения, никому воду лить не будет. Такой, кто делом, а не словом.       — Чимин просто хвастается своим Юнги, — со смехом, Кюхён потрепал омегу по плечу. — Не рычи ты так. Дети ещё. Все равно не поймут сейчас. Иди, Чонгук, не слушай никого, Чимин тебя накормит. Всем уж спать пора.       — Прав Чимин, — поднимаясь со своего насиженного места, Джисон, подхватив подскочившего к нему Джунки под руку, едва переставляя ноги, тяжело посмотрел на младших. — Вы все на цацки, да на брехню всякую кидаетесь, кому гребешок покрасивше, кому язык у альфы подлиннее. Юнхо ваш никому даром не нужен, вот и вцепился в нашего Чонгука. Едва он, придерживаемый младшими, скрылся, Кюхён, все ещё смеющийся над чужим кряхтением, тоже поднялся, не позволив Чимину подать ему руку в помощь. Теперь все, как бы не хотел расспросить Чонгука, быстро повставали, чтобы разойтись по комнатам. Все ещё бросая на травника недоуменные взгляды, омеги оставили комнату, в которой тут же стало тихо и легко. Оставшись наедине с Чимином, омега тут же кинулся к нему, обнимая. Старший пусть и ворчал весь вечер, легко обхватил его плечи, сжимая и поглаживая, чтобы успокоить.       — Всё, не трясись так, тощий ты ребёнок, — отстраняя от себя Чонгука, заговорил Чимин. — Ты так разнервничался, будто эти сплетники тебя съесть хотели.       — Я оправдаться должен, объяснить-       — Ну вот, ты опять, — тяжело вздыхая, старший омега закатил глаза. Он потянул Чонгука в сторону кухни, где, без сомнения, запрятал для него тарелку с хорошим кусочком мяса. — Все ты должен. Юнхо должен, мне, деревенским ртам. Я уж решил, ты одумался, альфу хорошего выбрал, перестал за чужие зубы цепляться.       — Да мне же ещё жить с ними.       — Нашёл чего бояться, ты со дня на день в охотничью сторону переедешь, они тебя там точно не достанут.       — Какой со дня на день, — Старший омега тут же усмехнулся, видимо Чонгук покраснел. Ещё больше, чем до этого. Неловкость и так уже преследовала его весь день, даже без поддразниваний Чимина. А тот, зная это, старался смущать его больше и чаще. От одной только мысли о переезде и совместной жизни с Намджуном у Чонгука всё сжималось внутри. Так невыносимо приятно сжималось, что он не мог сдержать дрожи в руках и мечтательного вздоха. Жить с Намджуном. Быть парой, стать однажды супругами, проводить всё время вместе. Наверное, у них никогда не будет возможности быть рядом подолгу, потому что, Намджун охотник, он постоянно в отлучке или, по рассказам чонгуковых знакомых, кто вышел замуж за охотников, отсыпается после долгих походов. И всё же они смогут просыпаться и засыпать вместе, пить чай, говорить о чем угодно, много касаться друг друга, целовать… — Может он вообще меня не примет, а вы уже-       — Я тебе задам трёпку, будешь там себе надумывать, — снова сердито прервал его старший. — Суток не прошло, как он принял твой подарок и отдал в ответ- что это было вообще.. а уже говоришь, что он тебя не примет? То есть сам ты уже готов со свечой наперевес бежать к нему в объятия? Чонгук от неожиданно уличившего его вывода, даже раскрыл рот. Чимин, конечно, знал его, как плошку супа, что сам приготовил, но так, чтобы не секунды не задумываясь ткнуть омегу в такие откровенные мечты. Даже ответить, кажется, нечего. Действительно, неужели он уже хочет протянуть свечу, чтобы… И думать об этом смущает Чонгука всё сильнее, будто не он мгновение назад обдумывал возможность бесконечно целовать альфу в их общем доме. Он не мог знать было ли это правильным? Позволить такой быстрой искре зажечь в Чонгуке то, что он годами пытался развести к Юнхо? Влюбиться в альфу, которого знал меньше дня, оставив многолетние ухаживания в прошлом, не оглядываясь? Намджун действительно прорастил внутри настоящее согревающее чувство, которое нельзя было контролировать. Будто за несколько минут их первой встречи он стал ближе, чем было возможно, а проведя целую ночь на поле, унёс с собой домой маленькое влюблённое сердце травника. Единственное, что он мог ответить, чтобы хоть как-то защитить себя, вырвалось совершенно непроизвольно:       — Платок.       — Что? — Чимин сощурился, в нем легко читалась усмешка.       — Его подарок, — Чонгук вытащил из маленького кармашка на боку то, что грело его всю ночь, осторожно протянув ткань на раскрытой ладони, расшитыми цветами вверх. Старший омега, будто снова без слов его понимая, лишь приблизился, рассматривая платок, не пытаясь забрать. — Это астры.       — Астры, значит, — покачав головой, Чимин снова посмотрел своему подопечному в глаза. — Обменялась наша парочка астрами да маргаритками, а он тут стоит и гадает, примет ли его альфа.       — Так он же не мне эти астры вышивал, просто к случаю пришлось, — теперь ему пришлось произнести собственные сомнения, холодком прокрадывающиеся к нему с самого начала. — Это я выбирал венок думая о нём, а-       — Постой-постой, он вышил? Ты собирал, думая о нём? Когда ты вообще узнал Намджуна, я от тебя ни разу про него не слышал.       — Уже так поздно, Старший, — сознавая, на какую тропу его сейчас выведет проницательность Старшего омеги, (хотя, на самом деле, это была его собственная неосмотрительность и неумение замолчать во время), единственное, что мог сделать травник, — я пойду спать, — отступить.       — Ты что, сейчас сбегаешь, потому что сделал что-то, что заставит меня на тебя кричать?       — Я лягу без ужина.       — Вернись сейчас же, омега Чонгук. Естественно, зная, что Чимину ничего не стоит вырвать из него правду о том, как они оба, вместе с Намджуном, нарушили главные правила перед Лавандовой ночью, травник почти бежал в свою комнату, дальнюю из всех на первом этаже дома. На его счастье, старший омега позволил ему просто уйти в этот раз, но также они оба знали, что разговор и признание правды все равно случиться. Рано или поздно. В комнате его встретили темнота и сопение Вонёна, одного из его соседей. Их комната располагалась как раз окнами на другую от рассветной сторону, потому они всегда могли поспать подольше с утра, а вечерами встретить красивый закат на лавандовом поле. Так вышло, что южная сторона деревни находилась аккурат в окружении с десятка полей, по велению природы разделённых кое-где небольшими выступами леса и оттоками реки, на которой и строилась их деревня. Ближе всего к основному течению находилась, конечно, северная сторона, где занимались основным земледелием, выращивали овощи и фрукты ближе к западу и хлопок у восточной стороны. На это постоянно жаловались охотники: мол хлопковые насаждения настолько обширны, что дальше отгоняют пугливую дичь, каждый раз заставляя группы уходить всё глубже в лес. Ругались они, по рассказам Юнги, традициям своим не изменяя, на каждом собрании с главой: охотники требовали не наглеть, земледельцы тыкали в их одежду и советовали голыми бегать по лесу, чтобы столько хлопка не пришлось сажать. В целом, они никогда ни к чему не приходили, но споры были единственной, хоть и приевшейся, но довольно забавной частью нудных встреч. На юге не повелось от чего-то сажать ни еду, ни даже лён, о рисе и говорить было нечего. Для большинства посадок у них было слишком сухо, но вполне приемлемо для бесконечных цветочных полей и лугов. По территории, самой большой стороной можно было назвать именно восточную сторону, но из-за посадок граница постепенно сдвигалась и поджимала охотников. Самой маленькой была западная часть — там все жили ещё теснее, чем на юге. На той стороне начинались жуткие глиняные почвы, полезные для деревенских гончаров, но пустые для посадок, поэтому там жили швеи и посудные мастера. Общий дом, в котором Чонгук вырос, как говорил Чимин, почти пересекал условную черту глиняных почв, они даже находили края некоторых полей там, где плодородная земля сменялась голубоватой глиной. На Юге, после полей, было отведено направление для вырубки леса, поскольку именно в той стороне еды водилось меньше (животные тоже держались поближе к воде). Все их разделения, конечно, были весьма условными и подвижными, чтобы их поддерживать иногда они помечали дома на границах, а в случае с западным направлением границы провела сама земля. В южной стороне жили строители, располагались школы, чтобы учить детей читать и жить самостоятельно, ремеслу они обычно учились у той стороны, в которой родились, редко кто из гончаров рвался на поля собирать ягоды. Рожь и хлопок часто ходили собирать всей деревней, отмечали как праздник единения деревни, чтобы никто не забывал о тяжелом труде каждого и поддерживал взаимный обмен труда в поселении. Чонгук всегда думал, что охотники растут в самой опасной работе, а земледельцы — в самой тяжелой. В детстве он ненавидел ходить собирать кукурузу под палящим солнцем, а когда подрос, сам гнал всех кто помладше с остальными на поле, чтобы помочь и побыстрее со всем разобраться. На севере всегда жило больше народу: семьи там были больше, да и омеги никогда не уходили с севера за своими альфами в другие стороны, зачастую все пары перебирались именно туда. Чонгук тоже был бы не против жить в той стороне и помогать, особенно в минуты, когда чувствовал себя бесполезным. Его основной работой была школа, где он учил детей (в его группу забавным совпадением входили только дети охотников) читать и разбирать ядовитые ягоды от съедобных. Школа начиналась после того, как весь урожай собирали, и заканчивалась перед посадками, а потому летом омега был обычно свободен. Тогда он занимался своим непризнанным ремеслом — собирал и сушил травы, готовил ночами напролёт мази. Несмотря на то, что глава деревни почти обидев травника, отказался от его знаний, большинство друзей, к которым относились все омеги в их доме и парочке близлежащих, а также, конечно, Юнги, постоянно приходили к нему за помощью, благодаря кто чем может. Дарили свои украшения, приносили еду или горсть кедровых орехов, за которыми, верно, от их деревни пути дня три. Чонгук был счастлив помогать и в тайне любил лечить гораздо больше, нежели учить. Дети его часто не слушали, особенно воспитанные самоуверенными охотниками, они ели всё подряд, а потом пропадали неделями с ужасными отравлениями. Потом то они конечно просили омегу ещё сто раз показать какие опасности их ждут от красивых цветастых ягод, но обидно было даже то, что детям приходилось много мучиться. Травник бы и помочь и мог, только вот к их родителям он никакого выхода не имел, а значит и верить ему там никто не собирался. Вот так и выходило, что больше всего работы летом было у земледельцев (они зимой вообще ничего не делали по слухам) и строителей, охотники трудились круглый год, также как и западные мастера, а на юге остальные люди хватались за помощь им всем, по мере своих возможностей. Спящий Вонён, что был на пару зим младше Чонгука, последний месяц не ходил, а летал от счастья, что два его соседа (Чонин — третий живущий в их комнате, тоже участвовал в этом году в лавандовой ночи) наконец-то съедут, и он будет жить один. Чимин со смехом просил не рассказывать, что в комнату тут же переедут Кай и Тэхён, которым как раз время переехать из большой детской в комнату поменьше. Вонён был учеником строителей, ему хорошо давались планы для жилых и хозяйственных зданий, но он пока ещё был слишком мал, чтобы ему позволяли делать что-то самостоятельно. А Чонин был в их доме за младшего повара. Он же и ходил помогать готовить на все праздники в центр деревни. Они, как и все кто жил в этом доме, были сиротами. Общих для альф и омег домов больше всего было в южной стороне, тут о детях было кому заботиться и приглядывать, тут же были школы и в этой же стороне оставалось меньше всего молодых людей. Оставались только строители и их пары. А потом в общие дома возвращались вдовцы, которым не принято было жить одним, заботились о них все, прямо как о детях. Родители Чонгука жили в охотничьей стороне, но оба больше занимались травами, изучали и писали книги, которые он потом получил по наследству и зазубрил наизусть. Они оба погибли на охоте, едва омега научился ходить и он не помнил их. Родители Чимина тоже оставили его, альфа тяжело заболел и вскоре заразил омегу, их сын тогда пару дней как родился. Они оба редко тосковали по ним, просто не было у них скорби по людям, которых они не знали. Но в их доме были дети, лишившиеся родителей уже в позднем возрасте. Кай до сих пор спал в комнате с совсем маленькими детьми, только потому что боялся темноты и просыпался в кошмарах, его родители погибли всего пару лет назад, они оба были охотниками. Чонин часто ночами плакал, цепляясь за Чонгука, вспоминая, как его отец повредил ногу во время сбора пшеницы и истёк кровью, а его муж не выдержал потери. Это было больше десяти лет назад, но омега никогда не сможет это забыть. Вонён завертелся, и только тогда Чонгук понял, что Чонин не спит. Тот сидел у окна, чуть в тени и вертел что-то в руках. Омега указал ему быть тише и потянулся к их общей кровати. Они спали вместе около четырёх лет, а год назад к ним, вместе с отдельной маленькой кроватью ввалился шумный Вонён, и с тех пор они были втроём. Чонин вообще-то был плохим соседом по кровати: он толкался, ворочался и разговаривал во сне. Но Чонгук привык иногда засыпать у него на плече или даже во сне сжимать его в руках, чтобы успокоился. С третьим соседом они оба спать не собирались: омега во сне падал с кровати, колотил ногами стену и тренировал неизвестные боевые выпады, в сравнении с которыми, бодания Чонина казались играми.       — Я думал, ты не придёшь, — прошептал омега одними губами, когда Чонгук тесно-тесно сел рядом с ним. — Я не сидел в общей комнате, но слышал как тебя обсуждают. Ты прямо центр дома теперь.       — Тоже будешь спрашивать, почему я Юнхо отказал?       — Да мне все равно, по честному говоря, — он отмахнулся. Чонин всегда был больше в себе и своих делах, чем в чужих. Они поэтому и дружили теснее, чем с другими. — Я думаю ты выбрал кого-то, кто лучше него. А меня только мой альфа интересует.       — Кто он? — с настоящим дружеским любопытством спросил травник, смотря как сосед расплывается во влюблённой и самодовольной улыбке.       — Ты мне не поверишь. Обзавидуешься.       — Кто?       — Чеён.       — Из северной стороны? — почти в полный голос спросил Чонгук. Они оба тут же кинулись глазами к спящему Вонёну, надеясь, что крики не разбудили его. Естественно, тот спал, широко развалившись по кровати и скинув с себя одеяло на пол. Переждав пару мгновений, снова шёпотом, они продолжили. — За которым ты ходил гуськом два лета, что нам аж трижды пришлось идти лён собирать в том месяце? Ты решился?       — Он на меня смотрел, — сорвавшись на рассказы, будто только и ждал его прихода (он действительно только его и ждал), Чонин сел, вытянув ноги на бёдра Чонгука так, что теперь они сидели лицами друг другу, совсем близко. — Я стоял в толпе и хотел посмотреть, кто к нему первый подойдёт. Я, конечно, знал, что так вообще один останусь, но жуть, как страшно было. Был парень, я его не знаю, наверное тоже северный, он протянул ему хлеб, почти как я, представляешь? — сам омега испёк невероятный пирог с оттяпанным у Чимина оленьим мясом — лучшее, что младший повар умел готовить.       — А Чеён?       — Отказал! — почти подскочив и вскинув обе руки Чонин шепотом закричал ему в лицо. — Поклонился и отказал. Парнишка ушёл расстроенный, как ты, когда тебе не достаётся моего черничного хлеба, такая же оленья мордочка. Тогда я решил, что у меня шанса нет точно.       — Ты меня оленем назвал?       — А Чеён стоял и искал кого-то глазами, знаешь. Я решил, что дождусь и узнаю, что это за северная красота забрала его сердце. А он! Он увидел меня и улыбнулся! Мне улыбнулся, слышал? — конечно Чонгук слышал. Он был так рад за своего друга, что даже простил почти рассердившее его сравнение с их ужином. Влюблённость в альфу Чеёна была тайной, знали только живущие с младшим поваром в одной комнате, Чимину было решено не сообщать. А теперь оказывается, омежьи вылазки на помощь в сборе урожая, кажется, сработали. — Я всё лето думал, что он меня не замечает, а он замечал! Тогда я осмелел, решил, пойду и возьму этого здоровенного альфу. Сразу вспомнилось, как он стога сена таскал руками. Помнишь?       — Помню, ты мне в то утро рубаху слюнями залил.       — Иду и думаю, ну откажет, ну ладно. Пойду потом и заберу первого встречного альфу, как все и хотят. Уже даже настроился, готов был почти не останавливаться у него.       — Он же тебе улыбнулся, — зная, что друг просто набивает своей истории драматизма, засмеялся травник.       — Да кто знает, что у этих в голове. Я подошёл, мелькнул запахом пирога под его носом, ну, чтоб наверняка, и встал.       — Как он мог отказать твоему пирогу с оленем?       — Правильно, — польщенный, Чонин закивал. — Он не мог. Взял пирог и засветился, как ты на поле с ромашкой.       — Почему у тебя все сравнения со мной вообще?       — Отдал мне гребень и тут же попросил отвести к Чимину, чтобы спросить разрешения! Даже не спросил как меня зовут! Он меня знал! Уже давно, — завозившись и, верно, залившись от смущения алым цветом на щеках, омега посмотрел на друга искрящимися влюблёнными глазами. — Он сказал, потом, когда мы гуляли, что видел меня и надеялся, что я замечал его на полях. Представляешь? Он надеялся и тайно мечтал. Подойти не мог, потому что его родители строго следуют правилам. Он сказал, что гребень делал сам, думая, как он подойдёт к моим длинным русым волосам.       — Ну как в тебя не влюбиться вообще, ты же такой красивый, Чон-а, — огладив друга по плечам напомнил травник. — Конечно он тебя видел.       — Я такой счастливый, Чон-а. Мой альфа такой замечательный. Чонгук улыбался ему, прекрасно понимая чувства омеги перед собой. Он тоже светился от счастья всю ночь, также теребил платок в кармане и также хотел всем на свете рассказать, как тряслись его руки, когда он протягивал венок Намджуну. Намджун. Альфа, с которым его теперь связывали две недели позволенных Чимином ухаживаний, а также маргаритки и васильки. Чонгук хотел, чтобы астры тоже связывали их, это желание было чуть более тайным, менее возможным. Но их встреча всегда будет запечатлена в его памяти золотом подсолнухов, украшающих ворот рубашки охотника. Красоты вышитых Намджуном цветов, что скрыл его своей спиной от Юнхо, дал почувствовать свободу, послушать своё сердце и стал только его самым важным выбором. Да, Чонгук тоже такой непередаваемо счастливый. Его альфа тоже такой…       — Замечательный, — повторил травник шепотом. — Самый лучший, да.       — Расскажи мне тоже, — попросил Чонин, понимая, что не о его альфе сосед так отзывается. — Чимин сказал, его зовут Намджун.       — Да-да, — радостно поддержал Чонгук. Ему хотелось как можно больше рассказать об альфе. Как можно чаще вспоминать его. Называть его чудесное, заставляющее внутри теплеть, имя. — Намджун. Он охотник.       — Охотник, — с одобрением отозвался омега. — Не Чеён конечно, но звучит хорошо.       — Намджун, он-.. — Чонгук задохнулся в бесконечном потоке слов, которые он мог бы сказать об альфе. Обо всех тех мыслях, что роятся в нем от воспоминаний о тёплых глазах, направленных на него; о красивых больших ладонях, к которым у омеги ещё не было возможности прикоснуться; о прекрасных губах, которые он так размечтался поцеловать; о широте его плеч, о стройной фигуре, длинных ногах; о распаляющем голосе альфы; о каждом его слове, сказанном с тех пор, как они познакомились. — Он такой- Такой.       — Очень красноречивое описание, — со смешком отозвался младший повар. — Ты влюбился, я понял.       — Я не совсем.. Ладно, да, я влюбился по уши. Кажется, едва его увидел, сразу-сразу.       — Проспишься, и я жду всех подробностей, — строго сказал Чонин, уже утягивая их обоих на общую подушку. Было слишком жарко, чтобы укрываться одеялом, так что они просто устроились, почти не расплетая ног, носами друг к другу. — Ты знаешь, что я буду скучать?       — Знаю, — легко признался Чонгук. — Я тоже буду. Но тоска по тебе будет очень скрашена знанием, что ты с человеком которого любишь.       — Тоска по мне у тебя будет скрашена поцелуями твоего альфы, не надо прикидываться.       — Заткнись, — беззлобно шлёпнув друга по ноге потребовал травник. — И спи. Одержимый.       — Да, я одержим желанием быть со своим альфой, — смеясь, заявил омега. — Одержим им рядом со мной и во мне-       — Заткнись и спи, я сказал. Естественно, омега его не слушался, все продолжая нести свой одержимый телом альфы бред и постоянно повторяя, что Чонгук хочет того же. Чонгук хотел его убить. И, да, ладно, хотел всего того же. День, который вся деревня начала далеко за полуднем, начался шумно и со смехом. Чонгука разбудил скачущий по комнате Вонён, видно давно бодрствующий и полный энергии. Чонин в это время уже наполовину оказался на полу, но просыпаться, даже от воплей младшего омеги, и не думал. Младший из омег перетряхивал свои и чужие сундуки с одеждой, всё рассматривал и перекладывал, повторяя смешные проклятия в сторону спящих соседей. Остановить его в любом случае было невозможно. По их дому слухи всегда быстро расползались. И не потому, что даже Чимин в глубине души был тем ещё сплетником, не говоря о двух старших омегах, которые считали целью всей своей жизни бесконечно обсуждать всё происходящее. Просто так повелось, что они жили достаточно близко и тепло, чтобы, не боясь, рассказывать все свои новости при полном сборе в общей комнате. Все также привыкли, что маленьких секретиков между ними не водилось, просто не получалось. Даже если что-то передавалось приватно, к вечеру все всё знали и были готовы дать совет или поддержать. Именно поэтому, когда Чонгук узнал, что Минхо, самая красивая омега в их стороне деревни, был отвергнут, он не смог поверить в две вещи: что это вообще произошло, и что он узнал об этом только сейчас. Оказывается, тот, кого ждали не меньше дюжины альф (и это только открыто о себе заявившие), был бесконечно влюблен последние несколько лет. Готовился он к празднику не чтобы покрасоваться перед всеми, а чтобы наконец полностью завладеть вниманием альфы своей мечты. Они, как рассказал Чонин, никогда не разговаривали, но Минхо ждал всегда только его одного. Кого именно, никто так и не понял. Омега просто не успел до него дойти, любовь всей его жизни забрали буквально у него под носом. Тогда он просто вернулся домой и проревел в колени Кюхёна всю ночь, пока Чимин не вернулся. Потом Минхо рыдал в его колени тоже. Чонгук не верил своим ушам. С каждой новой подробностью изумление поглощало его, будто ночная мгла ромашковые поля. Кому в деревне расскажешь, что произошло — никто не поверит. Глава вообще говорил, что ждёт от Минхо первого прошения на брак, а теперь… Теперь он зарылся в одеяла с головой и не хочет никого видеть. Едва ли такое возможно, чтобы в одну ночь из-за Чонгука чуть не подрались, а того, кому только глупый не завидовал, разбили сердце.       — Чимин хочет переселить его пока наверх, чтобы он побыл один, — шепчет Чонин со своей кровати. — Он, конечно, капризный ужасно. Видеть никого не хочет, приехали. А обедать он где будет? Его ягодное высочество изволит трапезничать в личных покоях, чтобы простые смертные не смердили счастьем?       — Не пристало королевской-то особе, — поддержал его Вонён, — пищу со слугами принимать.       — А любовь, это вообще, развлечение для бедных, — со смехом закивал ему второй омега.       — Да кто у нас богатый-то? — недоуменно отозвался на них Чонгук. Он тоже находил переезд Минхо слегка радикальной мерой, но Чимину всегда виднее, как лучше такие ситуации разрешать. — Все одинаково живём.       — А царевич наш изволит жить отдельно, пока мы тут втроём еле дышим.       — Ты самый первый и съезжай, — с улыбкой травник кивнул на подаренный другу альфий подарок. Красивый резной гребень, даже расписанный вишневой краской.       — Вот и съеду, — задрав нос, Чонин откинулся на собственных подушках. — Только Чеён закончит свой дом, тут же вылечу отсюда. Буду жить в центре. Ему едва мебель перетащить осталось. Сразу на праздник с вещами пойду. Завистники.       — Ну, не Чонгуку кому-то завидовать, — заставив обсуждаемую омегу покраснеть, Вонён перебрался на их общую кровать, разлёгшись поперёк и вытягиваясь во весь рост. — Все пересказывают какой Намджун дом отгрохал. Там, говорят, аж две трубы.       — Два очага будет? — с неверием закричал Чонин. — Да где это слыхано вообще. Они там сварятся.       — Сварятся, да пожарятся, дело не наше. А только и ежу понятно, что альфа он самый-самый. Охотник, всегда мяса раздобудет, да излишки на красивую одежду обменяет. И Чонгук всегда в тепле будет. Не первый съедет, так во дворец переберётся.       — Прекрати, — на самом деле не веря словам друга, попросил Чонгук. Он и не знал всех этих разговоров о доме Намджуна. Да что уж там, Кюхён говорил его полдеревни знает, а поселившийся на полях травник видел его лишь мельком до знакомства и ничего не знал. Теперь, чем больше он слушал, тем ярче осознавал — альфе он, такой простой, и даром не сдался. В Чонгуке не было ничего, что могло бы хоть как-то соответствовать Намджуну: ни минховской красоты, ни чиминовых талантов, ни, тем более, хотя бы полезного или значимого положения в деревне. — Шутишь всё?       — Так ты чего, дурной? — Вонён даже засмеялся с его удивленного донельзя лица. — На кой мне врать, да-да, мне Шихён сказал, когда я с утра ходил в центр разузнать про другие парочки. Намджуна замуж выдавать всей восточной стороной будут, ему там всей группой охотников строиться помогали, Юнги тоже ходил. Он тебе не рассказывал?       — Да я с ним и не говорил ещё толком, у него дел в праздники полно, все хотят кожаные подарки в лавандовые ночи подарить, — по правде говоря, Чонгук даже не знал, что альфы — друзья. Чимин говорил, что они знакомы, но он не выдал их близкого общения, когда Намджун спрашивал разрешения ухаживать за травником.       — Чего ты так разволновался, — потрепал его по плечу Чонин. — Я так из зависти закричал. Не сваришься ты от двух очагов.       — С Намджуном тебе вообще где угодно жарко будет, — почти таинственно проговорил Вонён, и омеги засмеялись. Чонгук не смеялся, он кипел от смущения, прячась в одеяла. И всё же, в отличие от таких же разговоров месяц назад, вызывавших в травнике лишь усталость, сейчас улыбка не сходила с его лица. Может, дело в альфе, о котором идёт речь. За день Чонгук увидел почти всех альф, что выбрали его соседи. Почти все они не заходили на крыльцо, чтобы показать своё воспитание и верность традициям, но, как и говорил Чимин, пара Чучу переплюнул всех, когда почти влез в их дом через окно. Старшему даже пришлось лично послать его прочь, чтобы он не смущал других и дождался своего ненаглядного на улице. Выходка пусть и вызвала больше смеха, чем осуждения, старшим по вкусу не пришлась. Вообще, альф в общие омежьи дома пускать было не принято, только если они показывали серьезные намерения, а глава дома выказывал им своё особое расположение. Сумасбродный альфа, казалось, и не пытался расположить к себе Чимина, наоборот, злил его, нарушая особенно нагло все возможные правила и нормы, которые, пусть и не в полной мере, но Старший омега соблюдал. Чимин часто выступал против привычных, но устаревших обычаев. Он принципиально не поддавался принципам альфы Джинёна на обязательное посещение Лавандовой Ночи всех, кто достиг нужного возраста. Старший омега не заставлял кого-то из своих подопечных выбирать себе пару как можно скорее и поощрял их желание дольше присматриваться. Но он также чтил многие традиции, к которым его приучили: ходить к альфе домой в первую ночь — значит представить себя легкомысленным и доступным — также как и позволять будущей паре лишнего и слишком открыто проявлять чувства на улице; являться альфе в общий дом без приглашения старшего омеги — откровенная грубость и неуважение — также как и ухаживания без его позволения и, что ещё хуже, переезд; называть кого-то своим обещанным, кто таковым без его разрешения быть не мог — отвратительно невежественно и вульгарно — поэтому Юнхо никогда и не мог нравится Чимину. Сумасбродный, низенький, а с тем и ещё более подвижный альфа, выбранный Чучу — Ёнбин — точно уже не станет гостем в их доме. Это Чонгук сразу же прочитал по закатанным в раздражении глазам и усталому вздоху. Сам травник не мог пренебрегать отношением воспитавшего его омеги к Намджуну и не мог понять такого легкомыслия от Чучу. Пусть шанс, что Старший вообще хоть кого-то пригласит был маленьким — за последние лет пять в их доме был только Юнги и старший сын Кюхёна, но Чонгуку все же хотелось, чтобы его со спокойной душой отпустили чуть позже, и в гости, и с вещами в дом альфы. Ёнбину теперь, разрешения придётся либо дожидаться вечность, либо, проявив ещё большее неуважение, действовать без одобрения.       — Прости меня, Минхёк, какого же дебила он выбрал, — едва Чучу вылетел на встречу своему возлюбленному, заворчал Чимин. — Я же просто не позволю им стать парой, он что, думает я такой простой?       — Ты не сделаешь этого, — пытаясь обернуть в шутку, попросил Чонгук. — Ты же просто вредничаешь?       — Я до сих пор раздумываю, только потому что хочу избавиться от этой ходячей мозоли на моей репутации Старшего Омеги, а не потому что я хоть сколько-нибудь проникся этим представлением, — Чимин осмотрел оставшихся в общей комнате с абсолютно недовольным лицом. — Передайте своим хахалям, что если хоть один выкинет что-то подобное, — он посмотрел каждому их участвующих в Лавандовых праздниках, не упустив и травника, в глаза, — я запру вас дома. Не то, что замуж, я вас больше на улицу не выпущу. И вы знаете, что я всегда сдерживаю обещания.       — Конечно, Старший, — с нервной улыбкой Чонин, переживающий за свой распланированный переезд, тут же подскочил, ухватив рассерженного омегу за руку. — Никто так себя вести не бу-       — Хватит подмазываться, — Чимин говорил раздраженно, однако руки не вырвал. Хороший знак. — В Чеёне твоём я не сомневаюсь, посознательнее тебя, чудно́го, будет. Или ты думал, я не узнаю, что ты ходил в северную сторону помогать, только чтоб хвостом перед ним покрутить. А? Чонин искренне попытался сделать невинное лицо, но расплывавшийся в его глазах испуг был заметен с любого угла комнаты, (что Чонгук запереживал, не заплачет ли его сосед сейчас). Нельзя было и скрыть собственного волнения: от Чимина всегда было трудно что-то утаить, а значит и секреты травника не останутся нетронутыми.       — Только не реви, — он строго оборвал младшего повара. — Я не злюсь. Знаю, что не заговорил, непристойно себя не повёл. Да и родителей альфы твоего хорошо знаю, они к традициям строже меня относятся, его воспитали как надо, неуважением мне таким в лицо не швырнёт.       — От тебя ничего не скрыть, Старший, — почти наслаждаясь, когда других отчитывают, Кай развалился на полу у тлеющего очага, как обычно грея уши больше от разговоров, чем от огня.       — И то, что ты бегаешь ночами на родник с детьми из других домов тоже, — уличённый омега вздрогнул, поднявшись. — Топаешь, как будто чугунки таскаешь и удивляешься. Я всё, слышали меня, всё знаю, но не третирую вас, пока вы не подвергаете себя опасности, да ведёте себя уважительно и учтиво. Но если вы покажете себя невоспитанными и опозорите меня, я найду каждому из вас такой послужной список, что никто замуж не выйдет. Всех в старых девственниках оставлю.       — Мы поняли, Старший, — осевшим тонким голосом напомнил о себе Чонин. — Прости.       — Я тебе что, смертью угрожаю, ты чего позеленел весь, — Чимин недовольно закивал. — Иди жди своего альфу в комнате. Я позову. Чеён пришёл довольно скоро. Он ждал у края дорожки ведущей к дому, и, в качестве поощрения, Чимин вышел на широкое крыльцо, позволив альфе почтительно поклониться ему. Он же разрешил ему вернуть Чонина после темноты в случае чего, ведь ему можно доверять, в отличие от некоторых других, чему многие уже собирались обзавидоваться. Чеён действительно был известным благодаря своему строгому воспитанию, а также надежности характера и намерений. Многие хотели просить его стать их парой в Лавандовую Ночь именно потому, что Старшие Омеги доверяли такому альфе. Чонин же больше смотрел на красоту голубых глаз и широту обнаженных плечей, пока тот работал в поле. И всё же альфа действительно был хорошим выбором, все знали: у него есть добротный дом, статус в деревне (он был сыном бывшей Старшей омеги одного из северных общих домов и главы полевых посадок), он упорно трудится и никогда не отлынивал от работы. Большего никто не мог и желать. Намджун, судя по всем этим бесконечным рассказам, что теперь окружали Чонгука, был ещё более желаемым альфой. Все перешептывания о двух очагах и огромном доме, после похвалы Кюхёна, возымели огромный эффект: имя Юнхо звучало в два раза меньше, помешавшись с именем охотника. Хотя легче травнику от этого, конечно, не становилось. Намджун пришёл немногим позже. Одетый в похожую на праздничную, но без прекрасной вышивки, рубаху, он остановился чуть дальше места, где ещё виднелись следы Чеёна и терпеливо ждал, пока караулившие его младшие омеги донесли о его появлении Чимину. Вопреки своей вредности, Старший Омега не захотел заставлять охотника ждать, тут же подозвав травника и вместе выйдя на улицу. На лице альфы отразилась благодарная улыбка, стоило им появиться и он тут же склонился, приветствуя омег. Чимин, сияющий от удовлетворения, не поворачивая вздёрнутой головы, посмотрел на Чонгука, слегка улыбаясь:       — Нравится, — только и сказал он, после спускаясь, чтобы подойти к Намджуну ближе.       — Доброго дня, — отсвечивая мягкой улыбкой, охотник встретил глазами Старшего Омегу и чуть теплее, обратился к семенящему следом Чонгуку. — Здравствуй, Чонгук.       — Доброго, — вместо подопечного со смешком кинул Чимин. — Скажи мне, прежде чем заберёшь его, — он кивнул на травника, — когда вы идёте на охоту?       — Если погода позволит, как обычно, на пятый лавандовый должны затемно выйти.       — У меня в этом году много охотников в женихах, — вспоминая, Старший омега осмотрел свои руки, загибая пальцы. — Альф шесть, не меньше. Вы чего за моих омег взялись? Выросли тут красавцами, они и падают от восторга.       — Это ты вырастил не омег, а золото, вот мы и красуемся, как можем, лишь бы внимание привлечь.       — Ну ты и соловей, Намджун, — засмеялся Чимин. — Как к Юнги выпить ходишь, так мне в уши не льёшь.       — Так, там ты мне друг Чимин, а тут Старший Омега, у которого мне жениха выпросить надо, — заставив Чонгука вспыхнуть, как свечку, альфа заулыбался сильнее. — Я тебе хоть спою, хоть станцую, только скажи.       — Пугаем ребёнка грозными речами. Не трясись, у твоего альфы явные преимущества.       — Не беспокойся, Чонгук-а, — подхватив омежьи руки, охотник тепло обхватил охладевшие от волнения пальцы. — Я с ним через Юнги договорюсь, он на меня рычать не будет.       — Ты сам кого хочешь обрычишь, — отмахнулся старший. — Идите уже, астры да маргаритки. До утра верни и в восточную сторону ни ногой. Намджун ещё раз поблагодарив Старшего за такие вольности, задержавшись, чтобы омега ушёл первым (оставлял он их смеясь и очевидно наслаждаясь своим привилегированным положением). Верно, такое общение было необычным для друзей. Пусть Чонгуку ещё предстоит выпросить у Юнги (ибо Чимин ему ничего не расскажет) подробности, особенно о том, как они столько времени посмели скрывать альфу от него. Кто знает, знай он о существовании кого-то настолько будоражащего его мысли, не позволял бы Юнхо столько вольностей. Хотя, возможно, травник бы просто тихонько влюбился, имей он возможность иногда видеть Намджуна, а потом сам себя уговорил даже не пытаться подойти к нему в Лавандовую ночь.       — Можно, я тебе посплетничаю?       — Я — главная охотничья сплетница, расскажи мне всё, — они едва ушли в глубь южной стороны, к домам, в которых давно никто не жил.       — С каких пор?       — С этой минуты, — Чонгук довольно заулыбался чужой игре, отмечая, как приятно было это услышать.       — У нас есть омега, самый красивый омега в нашей стороне, Минхо, ты знаешь его? — позволив себе немного подумать, альфа лишь помотал головой. — Мне казалось его вся деревня знает. Просто, ну за ним так много альф бегало, Чимин даже злился. А он, представляешь, пришёл с праздника в слезах, потому что его альфу кто-то забрал.       — Обещанного?       — Я тоже сначала подумал, что пропустил такое событие. А, нет. Он был влюблён несколько лет, но они не разговаривали. И этого альфу кто-то забрал, представляешь?       — Он не выбрал кого-то другого? — резонно поинтересовался альфа, обходя Чонгука так, чтобы он не шёл ближе к ручью. Осенняя пора всегда знаменовалась сыпучими берегами из-за мелеющего ключа. Многие так падали в воду и простужались. Чонгуку точно не следовало бы болеть и пропускать прогулки с альфой, а зная Чимина — один только покрасневший нос подтолкнёт его запереть омегу в комнате на пару недель и отпаивать невкусными чаями, которые травник сам и придумал.       — Неа, пришёл домой и проплакал всю ночь.       — Жаль его, — искренне отозвался Намджун. — Но тут никто не виноват. Если так получилось, ему нужно просто это пережить. Такой неожиданный, ну, наверное, отказ — это, конечно, очень болезненно, но так уж у нас заведено.       — Я хотел ему шиповника собрать, — Чонгук кивнул в сторону зарослей позади пустующего добрые десять лет разваливающегося дома. Там растения хорошо цвели, несмотря на то, что за ними давно никто не ухаживал. Верно говорят, не любит природа вмешательства руки человеческой, и чем дальше от жилых построек, тем ей лучше. — Ягоды и листья очень полезные, и лечат разбитое сердце. Ещё можно душицу взять. Поможешь мне?       — Давай я за шиповником, а ты за этой травой, я её все равно не отличаю. Чонгук легко согласился, улыбка заиграла на его лице, когда они направились к кустам: никто не любил собирать шиповник — он весь в здоровенных острых колючках, от которых потом всегда зудят места уколов. А душицу собирать легко, она совсем не сливается с другими травами. Чонгук складывает листья осторожно, но думает только о том, что Намджун всё больше и больше отзывается в нём маргаритками.       — Почему шиповник помогает от разбитого сердца? — подал альфа голос из кустов, едва Чонгук успел собрать пару листков. Слегка шипя от колючек растения, Намджун исправно собирал ягоды, складывая в широкие карманы своей рубахи. Кое-где уже проступили следы сока от самых спелых ягод, которые всегда трудно отстирывать.       — Я завариваю его в кипятке и иногда настаиваю ночь, получается крепкий сладковатый чай, потом разбавляем горячим и пьём. От несостоявшейся любви, говорит Чимин, холодно, а шиповник согревает и лечит. Его ещё простывшим детям дают, — травник уселся на траву, осторожно отбирая самые красивые ростки и наслаждаясь тёплым ветром. Видом занятого кропотливым трудом охотника он наслаждался гораздо больше, но смотреть на чужую широкую спину позволял себе лишь искоса, чтобы не быть уличённым. Хотя, возможно, заметь его Намджун, он бы улыбнулся широко и мягко, заставив Чонгука засиять. — А душица вкусная, я ещё в мясо ее сыплю, тоже лечебная, чтобы не ныло после душевной потери.       — Ах, — альфа обернулся, с восхищением смотря в чужие глаза. — Как много полезного растёт то там, то тут, а мы и не знаем. Душицу в мясо, надо же, ты кладезь знаний, Чонгук-а.       — О, ну, про шиповник родители написали, — сдувая мешающую челку с глаз, травник не смог разорвать их зрительного контакта. Похвала отозвалась в нем настоящей радостью — ему нравилось делиться знаниями, когда его воспринимали всерьёз, а не как большинство жителей деревни. — А про душицу это я сам узнал. Ещё я из неё мазь умею делать, она от красноты и сыпи на лице помогает.       — Такое маленькое растение, а столько умеет? — Намджун с абсолютно искренним удивлением присел рядом, рассматривая лиловые цветки в руках омеги. — Прямо как ты, Чонгук, мягкие красивые снаружи и столько же невероятные внутри. Чонгук не знал, горит ли у него лицо от солнца или от смущения. Честные слова, сказанные так близко и тихо заставили его сердце зайтись быстрее, с грохотом отдававшимся дрожью в руках. Намджун нестерпимо прекрасно ухаживал за ним одними разговорами и присутствием, что сама мысль о возможности проводить эти дни с Юнхо вместо охотника вызывали у омеги тошноту. Как он мог не знать его все это время, не видеть, не замечать? Как он мог допускать мысль, пройти мимо и не решиться отдать вместе с огромным цветастым венком всего себя? Как могло бы всего этого не случиться, не забреди альфа на то поле вчера? Только подумать, это было только вчера, а будто прошла уже целая жизнь.       — Ты- — Чонгук запнулся, у него даже пересохло во рту. — У меня от тебя сердце не на месте, руки, вот, — он показал не сжимающие душицу пальцы, сбитому с толку Намджуну, — не держат. Ты что-то невероятное делаешь.       — Невероятное это хорошее? — от глупого уточнения, травник коротко улыбнулся, снова становясь взволнованно серьёзным через мгновение. Он придвинулся ближе, почти соприкасаясь с чужой крупной ладонью, которой охотник упирался в землю, своей похолодевшей.       — Это прекрасное, — слова дались ему легко. Всё с этим мужчиной было лёгким для него. — Я никогда такого не чувствовал, я не могу перестать улыбаться и думать о тебе. О нас.       — Я тоже, — мягкость осветила лицо охотника, вдохнувшего полной грудью, чтобы сказать. — Я всегда думаю о тебе.       — Я сказал Чонину, что влюблён в тебя, — зачем-то добавил Чонгук, заставив альфу вспыхнуть и уставиться на него расширившимися глазами. Омега снова позволил себе утонуть в красоте чужого лица, встретив новую его эмоцию. Удивление, когда травник вручил ему венок, было ошарашенным, даже слегка напуганным, а это, особенное, удивление было другим — со слезами, окрасившими уголки глаз, раскрывшимися полными губами и яркой краснотой на щеках и милом носу. Сама возможность изучить новые и новые эмоции так полюбившегося лица, выбивала из него весь воздух. Это было предвкушение. — Так быстро. Но тебе хватило всего одной ночи, чтобы я не мог заснуть до полудня, пока все не проснулись.       — Чонгук, — с хрипом произнесли его имя. — Чонгук.       — Всё в порядке, если ты не можешь пока сказать мне того же, — поспешил убедить его омега. — У меня ещё есть две недели, я не так хорош, как ты.       — Нет, — перебил его Намджун. — Нет, нет, тебе не нужны две недели, — потянувшись, смуглая широкая ладонь накрыла горящую щёку, добавив только больше жара. Чонгук почти готов был заплакать от необходимости этого прикосновения, видя, как то же можно прочитать в глазах напротив. Альфа был так близко к нему — не столько из-за того, что можно было начать пересчитывать ресницы и ощущать дыхание на своих губах — а из-за того, что они, омега знал точно, чувствовали одно и то же. — Я влюблён в тебя, — произнёс охотник почти шёпотом, будто их могли услышать. — Как я могу быть не влюблён в тебя, Душица, ты прекрасен. Чонгук чувствовал, как в его груди расцветают белые астры.