Вокруг только тихий голос пустоты

      Вокруг только тихий голос пустоты. Серая листва продолжает гнить на сырой земле этого мрачного леса, окутанного дымкой тумана. Мальчик уже продрог от этой мерзкой сырости и неприятного осеннего холода, от которого даже его прекрасное зелёное пальто не спасало. Он шёл вперёд, шурша мокрыми босыми ножками в листве.                     Мальчик угрюмо шёл вперёд, утопая в слоёной пелене морозного тумана, пряча руки с покрасневшими от холода пальцами в подмышки. Это не особо помогало согреться, но и совсем не мешало.                     О чём он сейчас думал? Кажется, ещё пять минут назад в его голове бурлили сотни мыслей, соединяясь и сплетаясь в какие-то узоры, а теперь все его размышления сводились к одной несчастной мыслишке, прокрученной уже не одну дюжину раз, как старая испорченная пластинка: «Какое отвратительное место». От всего этого мерзкого вида ему хотелось плакать, но, кажется, уже нечем, на лице и так застыли следы от неистового количества пролитых горьких слёз, коих, пожалуй, раньше никогда так не проливал. Его, тогда как будто прорвало и никаким сознательным старанием остановиться он был не в силах. Сначала он кричал куда-то в пустоту, пока не сорвал голос, сидя на деревянном стульчике, потом просто тихонько выл, захлёбываясь слезами, а под конец только периодически всхлипывал, опустив голову в колени, как будто запретили шуметь. Сейчас же он только периодически сглатывал тягучую слюну с приторно-горьким вкусом. И вот он поправляет свою круглую шляпу, скрывая своё лицо в её тени и продолжает идти вперёд, невольно лицезрея всю эту мерзость.                     Лес и не думал заканчиваться, осаждая разум Моно неприятными мыслями. Однако воздух здесь свежее, чем в маленькой бетонной комнатушке, из-за чего даже думается легче, несмотря на рассевшийся в воздухе запах животной крови и трупной гнили. Но мальчик утратил способность различать запахи. Она просто покинула его в один момент, оставив наедине с собой в маленькой комнатке. Мальчишка не чувствовал запахов, а только неприятную сырость в носу. Кажется, он больше никогда не сможет насладиться дивным ароматом цветов, или пряным запахом пышного пирога на столе, но и смрад этого леса останется для него за кадром. Причина этого была мальчику неизвестна, но он и не особо старался это выяснить, хотя разгадка была в пыли. Мальчик просто надышался пылью, которой в этом мире было покрыто всё, словно мир этот совсем ничей. Она была везде, оседала на поверхности, летала в воздухе, образовывала в носу какую-то неприятную чёрную массу, которую хотелось просто высморкать. Хотя Моно было плевать сейчас на это и на весь этот мир. Он просто шёл вперёд, к хижине Охотника, что вот-вот должна появиться за деревьями. Он успел, время у него ещё есть, хотя в этом он почему-то был весьма сильно уверен.                     Мальчик чувствовал себя лишним, ненужным здесь. Как будто всё, что тут сейчас происходит – лишь кино, сценарий которого Моно отчаянно пытался изменить. Как будто всё, что должно произойти, произойдёт здесь и без его участия. На протяжении всего этого времени из светлой головы мальчика не выходил вопрос о том, мог ли он что-то сделать, могла ли судьба повернуться более благосклонно к нему, ведь эта маленькая чистая душа всего этого явно не заслуживает. А может, он действительно здесь не причём; может, во всём виновата Шестая; может, это она должна была страдать вместо него, раз она обрекла его на такую судьбу. Даже сейчас Моно не мог до конца разобраться в своих смешанных чувствах к Шестой, что была уже, считай, в двух шагах от него.                     –А может, я – монстр? – рассуждал мальчик. – Может, я просто этого не знаю, или забыл, но я – монстр? Может, я действительно всего этого заслужил, потому что я Тощий, и даже сейчас на мне его шляпа?                     Моно медленно поднимался по тропинке к хижине Охотника, вокруг которой по-прежнему валяются инструменты и всякий хлам. Всё те же прогнившие ступеньки крылечка, что так отвратно скрипят даже под почти невесомым от недоедания мальчишкой. А внутри по-прежнему горит тёплый желтоватый свет электрической лампы, любезно приглашая войти. Как будто бы Моно был здесь вчера, но нет… он был здесь сегодня, а точнее будет здесь сегодня.                     Пока что этот ничего не подозревающий мальчишка с пакетом на голове спокойно шагает по лесу, он ещё ничего не знает и ни о чём не догадывается. Ему ещё невдомёк, что скоро он станет жертвой страшного предательства, которое словно отсечёт ему какую-то очень важную часть души, сделает бесчувственным, чёрствым и холодным. Но должен ли ребёнок вообще испытывать такую боль? Сейчас он просто хочет спасти ту девочку, которую увидел краем глаза, когда сидел на высокой ветке старого дерева. Потом он ещё раз захочет её спасти, уже когда она попадёт в цепкие фарфоровые ручки школьных хулиганов. И каждый раз на то не было ни одной причины со стороны Моно поступать именно так, но никак иначе поступить он просто не мог.                     Моно – плохой друг? Может быть, он просто плохой человек? Может быть он сделал Шестой что-то нехорошее, из-за чего сам заставил её страдать больше, чем страдал сам? Мальчик не знал ответов на эти вопросы, он лишь хотел себе друга, настоящего друга. Хотел научиться дружить, быть кому-то нужным, но разве он не справился с этой задачей? Разве он не научился дружить по-настоящему? Разве он не заслужил настоящего друга? Разве Шестая ни разу не назвала его другом? Разве она даже ни разу не обняла его, не взяла за руку, не пожалела, не говорила о том, как он сильно для неё важен и как она сильно благодарна ему за спасение жизни? Разве её предательство не было чем-то внезапным и как будто случайным, поспешным, необдуманным? Разве она совсем не разрывалась в сомнениях, держа его за руку над глубокой бездной отчаяния.                     Она, конечно, всё прекрасно понимала. Она понимала, что если она отпустит руку сейчас, то никогда больше не увидит его улыбки, он никогда больше не назовёт её другом, никогда больше не протянет руку, как это было с первого дня в подвале у Охотника, ещё он никогда больше её не спасёт, не обнимет и никогда больше не пожалеет. Его бы кто пожалел, однако и он прекрасно осознал тогда, что вместе с Шестой он потерял своего единственного друга, свою единственную надежду стать хоть немножечко лучше, единственную живую душу способную его понять и хоть немного согреть своим теплом. Возможно, именно поэтому он не на секунду, даже в самой отвратной и мучительной боли, разрывающей его душу на куски, не терял такого странного, непонятного и неуклюжего желания простить Шестую. И хоть сам мальчик причин этого совсем не осознавал, разгадка была предельно проста: Шестая была тем единственным человеком, которого Моно может простить.                     Однако Моно ничего не сделал. Он попытался сглотнуть горький ком в горле, опустил голову во тьму и, крепко стиснув зубы, пытался не задохнуться от собственных слёз. Дышать было очень тяжело и даже больно. Вокруг была лишь неуправляемая и, затерявшаяся в пыли, пустота маленькой бетонной комнаты. Рядом умиротворяюще летали частички пыли, а в давящей на уши тишине, мальчик слышал стук собственного разбитого сердца и тихие всхлипы. Такая же пустота была сейчас и внутри мальчика. В какой-то момент Моно поднял голову и понял, что ничего не чувствует: ни боли, ни отчаяния, ни страха и даже не чувствует запахов. Ему не хотелось есть и спать, не хотелось тепла, дружбы, заботы. Он уже ничего больше не хочет и ему ничего не надо, он никому не должен и никому не верит. Отныне он свободен даже от себя самого. Вот только так до жути противно от всего этого.                     Холодного бетона коснулась босая детская ножка, потом вторая. Моно вздрогнул, неприятно поморщившись. Пол был таким холодным и покрытым весьма толстым слоем пыли. Воздух, которым мальчик дышал последние несколько часов, теперь казался ему отвратительным, ужасно сухим и душным. Хотелось больше не наполнять им свои лёгкие, ведь каждый раз их так неприятно резало изнутри, но и сделать он ничего с этим не мог. Он закрыл глаза и ещё раз вздрогнул, на этот раз не от холода, а от неприятного и даже тошнотворного чувства, которым он уже, казалось, доверху наполнился. Неприятно было от всего, даже от самого себя. Хотелось просто исчезнуть и больше никогда не появляться на этом свете. Как будто мальчику всё так надоело, что его аж выворачивало наизнанку с каждым вдохом. Жить больше не хотелось.                     Моно выставил ладони вперёд и внимательно на них посмотрел. Они гудели и ныли, пальцы слегка дрожали, а на поверхности ладошек застыла липкая кровь, что была почти незаметна в фиолетовом свете комнаты. Мягкая и гладкая детская кожа была разбита изуродована бездушным бетоном. Красные ссадины и царапины пощипывали, прося прохладной водички и мягкого бинтика, которых, конечно, не было. Это были скорее душевные раны, ведь в порыве захлестнувшей мальчика истерики он случайно разбил руки о бетонный пол и стены. Он не хотел этого делать, правда не хотел. Он даже никогда не думал о том, чтобы причинить себе хоть какой-то вред, но так получилось, и теперь ужасная боль, каждую секунду проведённую на деревянном стульчике, напоминала ему о том, какой он слабак и идиот. Впрочем, этой боли Моно почти не чувствовал. Она просто растворилась в его теле, словно дым в воздухе, или соль в воде, превратив его тело в один сплошной рассадник боли. А душевные терзания были куда болезненней каких-то там разбитых рук. Мальчик даже не сразу осознал, что с ним что-то не так, только когда почувствовал на руках свежую кровь, остановился и тысячу раз проклял свою детскую глупость.                     Он обернулся назад, в сторону стульчика. Тот по-прежнему, как ни в чём не бывало, стоял посередине этой злосчастной комнаты, от которой мальца уже тошнило. Да, здесь было удобно страдать, ведь здесь ты один и никто, ни одна живая душа тебя не тронет. И порой вообще кажется, что в этом мире осталась только эта комната, этот стул и эта дверь, а всё остальное просто иллюзия, или его вообще не существует. Но всё это уже так надоело, что не оставалось никаких сил. Нет, он больше не сядет на этот стульчик. Он отряхивает круглую чёрную шляпу от пыли и надевает на свою красивую завихрённую макушку, покрывая помутневшую голову. Теперь никто не увидит его слёз и никто не услышит, ведь мальчик уже давно научился плакать так тихо, что распознать это можно только в абсолютной тишине. Мальчик просто хотел скрыть своё лицо, оно ему не нравится и никогда не нравилось. Да и вообще, кому может понравиться вид какого-то заплаканного слабака, которого все бросили и который остался совершенно один в этом мире, никому не нужный, наивный, один одинёшенек? Ему дали время подумать, но не сказали о чём, поэтому он долго думал обо всём.                     Последняя слезинка срывается с его подбородка и разбивается о бетонный пол. Моно начинает медленно подходить к двери. Сейчас она, как будто точно также манит мальчика, как тогда, вот только он теперь с другой стороны. Больше нет никаких сил всё это терпеть, он твёрдо решил, что сделает это. Он не оборачивается назад, не смотрит на то, что оставил позади. Ему всё это уже не нужно, оно навсегда останется за дверью. Мальчик уже не в силах терпеть это место, желание сбежать от этой башни и от всего этого отвратительного мира поглощало его, окрыляло его шаги и выдавливало, словно прыщ с чистой кожи, без единого изъяна. Дверь с деревянным глазом была всё ближе и ближе и словно смотрела ему прямо в душу, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки и не стала всего лишь обычной деревяшкой. Снова пальцы Моно предательски дрожали, но не сделать этого мальчик не мог никак. Его ладошка касается железной ручки, оставляя кровавый след, тихий металлический щелчок и дверь с лёгким скрипом уходит вглубь коридора, заливая его фиолетовым светом. Мальчик не видел, что находится на другом конце коридора, который скрывала тьма и он казался бесконечным. В бледное лицо, окрашенное голубыми линиями вен, веяло холодом, какой-то могильной пустотой. Моно вздохнул, выдохнув возле себя маленькое облачко тёплого воздуха, которое ещё говорило о том, что мальчик жив, жив и будет продолжать бороться. Хоть и казалось, что там впереди совсем ничего нет, Моно не верил во всё это. Он был точно уверен, что если ты куда-то идёшь, то ты достигнешь какой-то цели, придёшь куда-то, или просто замертво свалишься на полпути. Вот только мальчик не понимал сейчас ни своей цели, ни смысла своего пути. Да и зачем? Ему просто хотелось сбежать отсюда и не видеть больше этих облезлых потрескавшихся стен. Да, пожалуй, сейчас это было его единственное желание, а чувство отвращения к этому месту было сейчас единственным его чувством.                     Это была небольшая заминка на его пути, которую он преодолел, сделав первый шаг. Пол в коридоре казался ещё более холодным и отталкивающим, но всё уже позади. Моно уже сделал первый шаг и ныне нет никакого желания возвращаться обратно. Ему проще разбить голову об стену, так же как руки, чем ещё хоть раз посмотреть назад, в эту комнату с одиноко стоящим стулом. Она теперь слишком отвратительна, невыносимо отвратительна.                     Он делает глубокий вдох, от которого даже начинают болеть лёгкие и срывается с места, вздымая пыль. Тьма постепенно поглощает маленькую фигуру мальчика в глубине коридора. Он уже не видел и на метр впереди себя, просто бежал куда-то в пустоту, в неизвестность. Мальчик не оборачивался и с каждой секундой бежал всё быстрее, шлёпая босиком по холодному бетону. Прохладный ветер нещадно бил в лицо, угрожая сорвать шляпу, но Моно почему-то был точно уверен, что с ней ничего не случится. Ему было страшно только за то, что он потеряется в этой тёмной пустоте навсегда и больше никогда не увидит ничего красивого и прекрасного, но теперь и на это ему было плевать. Пусть уж лучше так, чем сидеть в этих стенах и мучительно умирать в одиночестве. Он не останавливался и продолжал бежать вперёд. Больше никто и ничто его не остановит, он так решил.                     И вот уже душу наполняет такое приятное чувство лёгкости и свободы, свободы от всего. И даже на его потемневшем и опечаленном лице стала появляться улыбка, пробивающаяся сквозь потоки слёз отчаяния и обречённости. Возможно, это что-то совсем новое и неизведанное, что-то прекрасное, о чём всегда так мечтал маленький Моно. Может, именно вкус свободы сейчас так приятно ощущался на кончике языка? Коридор всё не кончался и каждый шаг разносился громогласным эхом, запечатываясь в бетон, но мальчик не чувствовал усталости, он чувствовал лишь манящую его душу неизвестность и свободу от этих страданий и мучительной тоски.                     Будь, что будет. Плевать уже на всё, – думал Моно, уходя вглубь бесконечного коридора, и не думая больше ни о чём, кроме своего, может, и наивного, но всё же побега. Побега от всего.                     В какой-то момент ноги мальчика уже невыносимо гудели и слабели, передвигать их с места на место становилось трудно. Но мысли о том, что ещё немножко и это всё закончится, придавали мальчику сил. Ещё несколько шагов и всё поменяется, перед глазами откроется новый мир, больше не будет никаких страданий. Мальчик всё продолжал наивно обещать себе всё самое прекрасное, о чём знал в этом мире, чтобы хоть как-то придать сил своему истощённому тельцу и не менее истощённому сознанию.                     Внезапно мальчика ослепила яркая белая вспышка, после которой пол под ногами куда-то исчез, а Моно, ещё не осознавший, что произошло, упал с высоты в три своих роста на мягкую траву. Когда же зрение вернулось, мальчик лишь слегка поднял голову, чтобы оглядеться, как вдруг его сморила гранитная усталость, которая тут же прижала его голову к земле. Сопротивляться всему этому было просто невозможно. Мальчик так много сил потратил на свой побег, что теперь был не в силах ничегошеньки сделать. Он лишь понял, что находится в лесу, и здесь намного легче дышится, когда в глазах снова всё поплыло, а его тяжёлые веки снова крепко сомкнулись. Он слишком сильно устал и вымотался, ему нужно отдохнуть.                     Моно не знал, как долго находился в беспамятстве, но проснулся он от громогласного выстрела, что разнёсся по всему лесу, спугнув с веток стаю воронья. Открыв глаза, мальчик слегка потёр их, окинул взглядом небольшую опушку, где находился. Вокруг серые деревья, окутанный туманом холодный мрак леса. В небе сияла бледная луна, манящая взгляд своим ярко-белёсым светом посреди тёмно-синего неба, цвета встрепенувшегося от ветра моря. Всё это успокаивало и умиротворяло Моно, словно покачивая в колыбели, как малыша этого отвратительного и одновременно прекрасного мира. Казалось, можно просто забыть про всё на свете, свернуться калачиком в этой мягкой травке и уснуть под этой прекрасной луной и убаюкивающим шелестом травы от лёгкого ветерка, даже не разбираясь что и как. Забыть обо всём на свете и тихонечко отдаться в объятия покоя. Однако Моно был совсем не такой “неженка”. Хоть соблазн отдохнуть ещё хоть немного и был весьма силён, какой дурак будет продолжать спать невесть где, услышав неподалёку звук выстрела, да ещё и как следует не разобравшись в местности. Кроме того, этот выстрел немного выбивал мальчишку из колеи, в его голову медленно закрадывались неприятные сомнения. Возможно, этот выстрел был сейчас самым неприятным звуком, который только мог разбудить мальчика.                     Он осторожно встал, отряхнулся и понял, что нигде не ушибся и с ним всё в порядке, что немного радовало. Разве что понял одну неприятную вещь, которую сразу же прочувствовал какой-то искалеченной внутренней частью себя: на голове нет шляпы. Впрочем, найти её не составило труда, она лежала в траве рядом с мальчиком, играя тёмными красками в лунном свете. Вскоре Моно увидел и то, откуда он упал. Рядом, на ветке ближайшего дерева висел телевизор, ныне совсем нерабочий, но только теперь.                     Моно осторожно побрёл в ту сторону, откуда, как ему казалось, он слышал выстрел. Трава то по пояс, то по ободок шляпы скрывала мальчика, временами она царапала руки и лицо, норовя попасть в глаз. Временами приходилось переступать через острые ветки и камни, а ноги то и дело проваливались куда-то в грязь, после чего к ним с лёгкостью прилипали сухие листочки и куски травы, что ужасно раздражало. Однако уже за следующим деревом мальчик увидел то, что снова заставило его тяжело дышать и судорожно пытаться хоть какими-то усилиями остановить поднимающийся из желудка рвотный поток.                     На опушку из какой-то норы выползла маленькая девочка, словно какое-то запуганное животное. Чумазая, голодная, уставшая, запыхавшаяся, она вылезла на свет луны и начала истерично бегать глазами в поисках спасения. Её взгляд должно было привлечь существо сидящее на высокой ветке старого дерева. Это был тот самый странноватый кареглазый паренёк с пакетом на голове, который ничем таким особо не отличался, кроме этих своих странностей; тот самый паренёк, который постоянно о чём-то мечтал, убегал от реальности, витал в облаках и постоянно стремился к чему-то недосягаемому и далёкому, но в то же время чудесному и прекрасному. Тому, чем пареньку казалась настоящая жизнь вдали от всего этого кошмара, телевизоров и башни с её стирающей разум в порошок силой.                     Моно и не сразу заметил эту девчушку, напуганную и измотанную затянувшейся погоней, но взгляды их встретились и это было начало конца, потому что она смотрела прямо на мальчика в шляпе. Когда тихонько подкравшийся Охотник одним ударом приклада свалил девчушку с ног и, взвалив её на плечо, словно кусок мяса, потащил куда-то вглубь леса, она из последних сил посмотрела в лицо Моно невероятно жалобным взглядом, протягивая руку в его сторону и как бы без слов умоляя: “спаси”. Она не сопротивлялась, ведь против такого здоровяка это было бессмысленно. Она только чувствовала, как тёплая кровь стекает по грязной щеке, а всё вокруг, словно растворяется в пустоте. Веки плавно смыкаются, а потяжелевшая рука девочки упала, прижавшись в спину Охотника, который этого даже не почувствовал. Девчушка потеряла сознание.                     Пакетоголовый чудак, который заметил её, загорелся идеей помочь бедняжке угодившей в лапы настоящего монстра таксидермиста. Моно прекрасно помнил, из каких мотивов… Ему просто было жалко эту маленькую девочку, а ещё его слегка терзало чувство вины, хоть и трудно было ответить за что. Девочка сама позволила себе отвлечься, ослабить бдительность и попасться тем самым в плен к Охотнику, а Моно лишь отдыхал в более безопасном месте, в чём же он виноват? Но что-то всё равно твердило мальчику, что это всё из-за него и не будь его, девчонка бы спаслась и давно уже сбежала. Всё это будет подталкивать его к решительным и рискованным действиям, которые не приведут ни к чему хорошему, кроме того состояния, в котором пребывал Моно в шляпе. А тому сейчас было очень плохо и предельно мерзко…                     Снова увидеть лицо этой предательницы было просто отвратительно. Слегка отойдя от лёгкого шока мальчику было сложно удерживать в себе всю ту ненависть, что буквально искрилась во взгляде и вырывалась с каждым частым вздохом. Хотелось просто взять какую-нибудь палку и раскромсать всю траву на поляне, хоть немного выпустив весь этот поток бурлящих эмоций. Однако делать это было нельзя, пакетоголовый не должен его видеть, поэтому злиться приходилось тихо, крепко сжав челюсть и пальцы в кулаки.                     А ещё это тошнотворное чувство отвращения ко всему, всему подряд. Мальчишка так хотел сбежать от всего этого отвратного и гнетущего его душу, а по итогу просто вернулся обратно, в начало своего пути, приведшего его к такому исходу. Он и припомнить не мог, когда чувствовал себя настолько отвратительно, настолько разбитым. Его просто трясло от ненависти и мерзкого отвращения. Всё, как будто уходило из-под ног. Хотелось просто разбить себе голову об камень, чтобы больше не чувствовать ничего подобного и отвратительного. Его тошнило, дышать было тяжело и даже больно, в душе что-то искрилось и взрывалось, а в лёгких то и дело заканчивался воздух, заставляя снова и снова делать болезненные вдохи. Даже ноги уже не держали. Всем своим естеством мальчик отказывался в это верить, хотелось, чтобы всё это просто стало кошмарным сном и исчезло, оставив беднягу Моно в покое, но ничего не менялось, всё увяло. Казалось, что и без того бледный мальчишка побледнел ещё сильней и уже мало чем отличался от луны, разве что не сиял и вместо чистого неба находился на грязной и холодной земле, что насквозь промокла от частых дождей. Неужели он просто позволит себе стоять и смотреть на то, как нечто прекрасное снова отправит его в бездну, отравив душу? Неужели он позволит себе смотреть на то, как ему хорошо, зная, как потом будет плохо? Нет! Не позволит! Он так решил.                     Теперь весь этот мир не оказывает Моно никакого сопротивления. Он знает весь этот лес не хуже Охотника, знает каждую ловушку, каждый капкан. Он знает все короткие пути и уж точно доберётся до хижины Охотника раньше, чем это сделает тот пакетоголовый, что ещё полчаса будет плутать по лесу, пытаясь понять куда отправился Охотник. Кроме того, в рукаве Моно был и ещё один прекрасный козырь – он знает всё: знает, что сделает каждый персонаж этого кино, сценарий которого был хорошо известен мальчику. Никто не сделает ничего против своего сценария и Моно это прекрасно понимал. Вся та сцена с Охотником прошла в точности так, как это помнил мальчуган, без малейшего отклонения, словно картинка на экране телевизора.                     Конечно же, Моно никогда не упустит такой прекрасный шанс изменить сценарий. Возможно, теперь это единственный смысл его существования и единственная цель – спасти себя от этого жестокого существа, что будет прикидываться милой овечкой.                     И вот Моно уже почти пришёл. Несмотря на необъятное желание успеть всё изменить, которое было выше его сил, он почему-то не торопился. Спокойно шёл к своей цели, словно хищник, зная, что ничего не случится и никуда она от него не денется. Ветерок ласково целовал его щёки, шептал что-то неразборчивое на ушко, спуская с деревьев яркий дождь из пожелтевшей листвы, а мальчик лишь пытался успокоить в себе все чувства, хотя кроме отвращения ко всему, не испытывал ничего. Вроде бы, это всё тот же мир, но почему-то мальчику не кажется сейчас таким страшным и опасным, скорее отвратительным и невыносимым, но в то же время и нет… Сейчас Моно даже это всё немного нравилось почему-то. Ветер уже не пробирает до костей и не заставляет дрожать от холода, а всего лишь приятно ласкает; опавшая листва уже не пугает спрятанными в ней капканами, а приятно скользит и шуршит под ногами; даже луна какая-то более настоящая, волшебно отражаясь в тёмно-карих глазках. Но при всём этом всё равно противно. Не от чего-то конкретного, а просто противно. Как будто Моно сейчас противно просто жить и быть самим собой.                     Несколькими почти бесшумными шажками, мальчик в шляпе пересёк скрипучее крылечко. Потом несколько ловких движений и он взобрался на подоконник. Взглядом, полным необъятной пустоты, посмотрел в сторону леса, чтобы убедиться, что ничего ему не помешает. Никогда ещё Моно не чувствовал себя таким свободным и таким скованным всеми цепями одновременно. Но где-то в глубине измученного сознания появлялась радость, такая малая, неощутимая, лёгкая, но всё же радость, что сейчас всё это закончится.                     Кухня совсем не поменялась: всё те же мухи над гниющей едой, грязный стол и шкафы, бегающие по стенам тараканы и едва моргающий свет обыкновенной лампочки. Будь это тот пакетоголовый чудак, он бы сейчас закрыл нос от выворачивающего изнутри смрада, но этот Моно его даже не чувствовал. Он медленно спускается на стол, а после, ещё одним прыжком плавно опускается на пол. Шаг за шагом осторожно и тихо, но абсолютно спокойно он направляется к двери, словно тот кот, что получив власть над мышкой, начинает с ней играть. Его здесь нет, а точнее просто не должно быть здесь, он – ошибка, призрак, ничто. Вот он уже слышит этот спокойный мелодичный звук маленькой музыкальной шкатулки, всё как тогда. Дверь с лёгким скрипом открывается, коридор, залитый лунным светом из окна всё с тем же холодным полом. Тень паренька в шляпе проскальзывает по дощатому полу. Он, словно бесшумная тень из другого мира, осторожно спускается по лестнице, прекрасно помня, где получил занозу прошлый раз, которая потом долго и неприятно болела пока Шесть не помогла её вытащить. Сейчас там и следов от этого не осталось, а воспоминания бьют ключом.                     Умиротворяющая шкатулка всё также играет свою однообразную мелодию пока Моно вытаскивает топор из деревянного ящика. В голове пробегает жестокая мысль сразу же зарубить девчушку топором, но его одолевают множественные кровоточащие сомнения. Топор легонько скользит по доскам, пока мальчик приближается к своей жертве. В голове вновь начинает закипать ненависть, смешавшаяся с отвращением и горькой обидой.                     Удар… Ещё удар… и доски двери разлетаются на кусочки, а музыка шкатулки быстро растворяется в тишине. Моно делает пару шагов вперёд и в тени стола видит её… её лицо. Чумазое личико, сухие потрескавшиеся губы, испуганный бегающий взгляд. Такая худая, совсем как Моно, может даже ещё сильней. И эти серые глазки… Совсем серые, как кора тех деревьев, как та листва, как пепел. И, конечно же, в этих таких знакомых, таких тёплых и таких близких глазах, Моно сейчас не видел ничего того, что видел в них тогда, над пропастью. Какая же она сейчас совсем… невинная. Ей просто страшно, она хочет домой, она не знает что делать и просто хочет спастись и выжить, вернуться домой. И чем дольше Моно смотрел в эти глаза, тем меньше ему хотелось причинять этой девочке хоть какой-то вред, даже несмотря на то, что старые раны всё также сильно кровоточат.                     В какой-то момент Моно просто не выдержал и бросил топор. Он слегка отошёл к стенке и опустил голову. Шестая медленно и осторожно выползла на свет из-под стола.                     –Можешь убегать, если хочешь, – еле слышно проговорил Моно своим простуженным голосом, после чего жалобно шмыгнул носом, не поднимая взгляд.                     Шестая с любопытством рассматривала своего спасителя. Своей искромётной фразой он немного выбил её из колеи. Да, поначалу ей было страшно, девочка только и думала о том, как бы побыстрее сбежать от этого маньяка с топором, что хоть и спас её только что, явно не вызывал никакого доверия и уж точно не вызывал желания бежать отсюда с ним вместе. Она бы спокойно выжила и сама, как ей казалось. Впрочем, так было и сейчас, вот только… девочка видела его лицо, слышала его голос и почему-то понимала его. Удивительно, но сейчас эти двое ничем не отличались. Шестая никогда не забудет тех мучений, что ей пришлось пройти в гнезде и никогда не забудет ту её подругу, что спасла её и которую она навсегда потеряла. Да, Шестая отчаянно сопротивлялась, глядя смерти в глаза и даже сейчас не упустит возможность сбежать из лап Охотника, но почему-то поселилась в ней какая-то обречённость. Ей уже не хочется так яро бороться за жизнь, как это было раньше, с каждым ударом она чувствовала себя всё больше разбитой. Ещё в тот момент она решила, что будет одиночкой, вот только этому не суждено было быть сейчас.                     Девчушка встала на ноги и осторожно подошла к мальчику с таким же хмурым печальным и опустошённым взглядом, как у неё самой. Внезапно Моно почувствовал, как она взяла его за руку. Вот уж неожиданно! В голове у паренька всё перекрутилось вверх дном, он не понимал что происходит, не понимал почему она действует не по сценарию, что пошло не так? Шестая какое-то время внимательно рассматривала царапины и ссадины на коже Моно, стараясь сильно их не потревожить, чтобы не вызвать у того боли. Она, как будто согревала его руку своим теплом, которое медленно расползалось по всему телу мальчика. Потом девчушка подняла взгляд на Моно.                     –Давай бежать вместе, – вырвалось из уст девочки в чумазой серой кофте.       –Ч-что? П-почему ты мне это предлагаешь? Ты же не доверяешь мне и совсем меня не знаешь! – недоумевал удивлённый Моно.       –Как и ты… но ты почему-то спас меня. Ты совсем меня не знаешь и не доверяешь мне, но почему-то спас, значит, тебе можно доверять, – сказала она, на что Моно ничего не ответил, лишь удивлённо хлопал глазами и зыркал на эту маленькую темноволосую девчушку, которая продолжала говорить. – И знаешь, давай потом об этом, сейчас совсем не время.                     Шестая потянула Моно за собой и вместе они продолжили свой побег от Охотника, который завершился весьма удачно. Как и тогда, Моно и Шестая оказались отличной командой, они великолепно работали сообща, как и прежде обходя все опасности и пытаясь сохранить голову. Моно всё время поглядывал на Шестую с всё теми же мыслями: «это не та Шестая, это не она». Но внешне, да и внутренне, это была всё та же Шестая, но почему-то Моно совсем не хотел теперь причинять ей хоть какой-то вред. Мир и так достаточно боли ей принёс и разве мир не наказал её достаточно за то, что она сделала, разве нужно ещё хоть что-то? Да и теперь Моно снова почувствовал то самое тепло живой души, которого на время был лишён, снова это приятное чувство, снова и умереть рядом с ней плечом к плечу не страшно. А когда Охотник наводил на неё своё ружьё, Моно как и прежде одолевал страх, страх того, что он может навсегда потерять свою единственную подругу.                     Всё потому, что Шестая была единственной, кого Моно мог простить, пусть даже тот до конца этого не осознавал, но это было так. Так неужели мальчик простил её? Так быстро? Когда это случилось? Может быть когда девочка взяла его за руку, может тогда? Она… сама это сделала, сама взяла его за руку. Моно ощущал это так, словно маленькая детская ручка, заботливо приклеила пластырь на место кровоточащей раны. Тогда она отпустила его руку, теперь она взяла его за руку в то время, как должна была просто сбежать, словно без слов попросив тем самым прощения у Моно. Тот просто не смог сопротивляться своему желанию простить её, не смог. Ему так хотелось ей верить, так хотелось идти рядом с ней, держась за руки, так хотелось видеть в её глазах целый мир, который он видел когда-то.                     И вот мёртвое тело Охотника осталось позади. Шестая задумчиво смотрела куда-то в морскую даль, вдыхая солёный ветер. Она едва не плакала от нахлынувших, словно морская волна, воспоминаний. Перед глазами мелькала падающая в морскую гладь девочка в жёлтом дождевике. Может быть, Моно постигнет та же судьба? Может быть, ей тоже придётся расстаться с этим добродушным и заботливым мальчиком? Все эти мысли и воспоминания накатывали слезами, однако мальчик вырвал её обратно в реальный мир, попросив толкнуть небольшую дверь, что стала плотом и поплыла по течению куда-то в туманную даль. Дети расположились на плоту и их поглотил холодный туман.                     –Я забыла тебя спросить… мм… Как тебя зовут? – почти шёпотом спросила девчушка.       –Моно, – немного поморщившись какое-то время не сразу ответил мальчик, сказав это так, будто это даже не имя, а какое-то проклятие. – А тебя?                     Шестая явно не ожидала такого вопроса, хотя и понимала, что этот мальчишка может его задать. Моно прекрасно знал ответ, но всё равно почему-то спросил. Девочка долго думала, что ответить, ведь имени у неё толком не было, а точнее она его забыла. Детям этого мира не нужны имена. Лишь Моно здесь такой исключительный, что помнит своё имя, остальным явно повезло меньше.                     –Шесть, – также тихо ответила девчушка, опустив взгляд и зарывшись головой в колени.                     Воцарилось молчание. Были слышны только звуки моря, а в остальном гробовая тишина, что так давила и пугала, но в то же время успокаивала. И в этой тишине пробуждались мысли. Каждый думал о своём. Шестая думала о том, что теперь будет дальше и что ещё ждёт её и её нового странного друга, в котором она отчётливо видела себя. Ещё она наконец смогла вспомнить и прокрутить у себя в голове всё то, что с ней когда-то происходило, все эти трагические и ужасные события, где она столько всего натерпелась и настрадалась.                     А вот мысли Моно уходили своими корнями куда глубже. Он-то всё прекрасно понимал. Понимал, что будет, если он продолжит этот путь. С каждой секундой Моно становился всё мрачнее.                     –«Ну почему?! – думал мальчик. – Почему это всё закончится именно так?! Неужели я совсем ничего не могу с этим сделать?! И почему я так хочу тебя простить? Почему?! Ты же предала меня, оставила страдать в одиночестве! Почему я так хочу простить тебя?! Может, действительно так будет лучше? Я так соскучился по ней и тогда мне так тебя не хватало. Стоило мне закрыть глаза и перед глазами появлялся твой образ, твои глаза, твои руки. А потом я просыпался и мне было невыносимо холодно и одиноко, так что приходилось даже обнимать себя и сворачиваться клубочком на этом стульчике. Теперь же ты здесь, совсем рядом, такая живая и такая настоящая. И мне снова хорошо, я забыл о тех мучениях и мне уже не хочется бежать отсюда, я хочу быть только с тобой. И я уверен, что тебе тоже хорошо, что то одиночество, которое разъедало и пожирало тебя изнутри, отступило сейчас. Тебе ведь этого хотелось не меньше, чем мне. Ты ведь сама взяла меня за руку. Когда всё вокруг такое холодное и страшное, что ещё нам остаётся делать, кроме стремления к теплу».                     Туман перед глазами всё никак не растворялся, а Моно всё никак не мог понять своих странных чувств. Холодная морская вода, то и дело просачивающаяся сквозь маленькие щёлки в двери, напоминала мальчику о том, как хрупок их плот, то и дело обдавая его ноги могильным холодом. Шестая всё также безмолвно сидела на месте. Он опустил голову и прикоснулся ладонями к лицу.                     –Моно, ты помнишь дом? – вдруг спросила Шестая, прервав рассуждения мальчика.                     Моно не сразу пришёл в себя и ещё какое-то время пустым взглядом глазел на девчушку.                     –Нет. В голове только каша, ничего не могу вспомнить. Как будто всё стёрли из моей головы, – томно ответил мальчик с нотками печали в голосе.       –Я тоже ничего не помню… Но я точно знаю, что там всегда было очень хорошо, намного лучше, чем здесь, – немного приободрилась Шесть.       –Откуда ты знаешь? Может быть это вовсе не так, может, там ещё хуже, чем здесь, – выдохнул Моно с какой-то обречённостью.       –Нет. Я… Я не помню дом, но я точно знаю, что там было хорошо, там было прекрасно. Я ничего этого не помню, но я помню то, что я чувствовала. Я помню запах ягодного пирога, помню заботу… Там совсем не было страшно, не было монстров. А ещё…       –Жаль, что я всего этого не помню, но, может, и к лучшему, – отвёл взгляд Моно.       –П-почему? – немного возмутилась Шесть.       –Потому что… мм… Я бы скучал по дому, мне было бы плохо без него. Стоило бы мне взять в руки кусочек чёрствого хлеба, как в голове бы появился запах ягодного пирога и… каждый раз, когда мне было бы страшно, или грустно, я вспоминал бы дом и то, как там было хорошо, а потом вдруг понимал бы, что всего этого больше нет… От этого только больнее. Лучше бы я вообще ничего не помнил, жилось бы спокойней, – с тихой дрожью в голосе сказал мальчик, устало опустив глаза, в то время как Шестая задумалась, она не знала, что ответить.       –Моно… – после длительной паузы вдруг начала Шесть.       –Что? – перевёл взгляд на девчонку Моно.       –Что случилось с твоими руками?       –Я… Я просто неудачно упал, – соврал мальчик в шляпе.       –Сильно болит?       –Нет, не очень. Думаю, ничего страшного, заживёт, – успокоил Моно и снова ушёл куда-то вглубь своих мыслей.                     Шестая понимала закрытость нового товарища. Она даже какой-то своей внутренней частью знала, что мальчик сейчас обманул её. Она лишь чувствовала эту боль, эти страдания, это разбитое вдребезги сердце и истерзанную холодным огнём душу, но совсем не понимала почему. Ей хотелось как-то излечить мальчишку, если не внешне, то хотя бы внутренне, чтобы у неё, наконец, снова появился настоящий друг, но она не знала, как лучше к нему подобраться. Он окутал себя стеной из колючей проволоки и никого к себе не пускал, чтобы ему снова не сделали больно.                     –«А может, это действительно не она? – продолжал размышлять уставший от всего этого мира мальчик. – Может, весь мой побег и всё это было не зря? Может быть, я наконец получил то, что хотел изначально?.. Наконец получил тебя, Шесть… Ты всё ещё такая интересная, добрая и очень хорошая. Вот только… тогда же всё было точно также. Один в один, тот же Охотник, то же море, та же дверь и… предательство. Я уверен, оно будет точно такое же, ничего не поменялось, но… Почему?.. Почему ты взяла меня за руку? Почему ты всеми силами мне помогаешь? Почему ты делаешь меня счастливым? Зачем?! Зачем тебе всё это нужно, если в последний момент ты отпустишь мою руку?! Зачем?!! Я буду только больше страдать из-за тебя, хотя ты, наверное, ни раз пожалела. Ты ведь не хотела… ведь так? Ты же не думаешь сейчас о том, как мне нож в спину вонзить… Нет! Совсем не думаешь. Я в этом уверен. Всё то, что было, не может для тебя совсем ничего не стоить… ты ведь тоже человек, тебе тоже бывает больно, страшно, грустно, одиноко. И мне тебя очень жалко, да и тебе меня, наверное, тоже. И… знаешь… это всё-таки ты. Ты – та самая ты. Та самая, которую я люблю и ненавижу. Я просто… просто очень хочу простить тебя, ведь у меня больше никого нет, кроме тебя. Ты моё мёртвое сокровище, всё, что у меня есть, было и будет. Тогда, я как сейчас сидел на этом плоту и думал лишь о том, что нас ждёт и тогда я ещё совсем не знал, чего ждать. Но тогда, как и сейчас, я так хотел тебе верить».                     Какое-то время девочка не обращала внимание на своего нового товарища, который с каждой мыслью уходил всё глубже и глубже куда-то далеко, откуда достать его уже нельзя было. И со временем к нему пришло осознание, которое совсем не нравилось мальчику. Как бы Моно ни хотел это во весь голос отрицать, но та жестокая предательница в жёлтом плаще, разбившая ему сердце, и вот это милейшее создание, любезно взявшее его за руку без какой-либо на то причины – одно и то же. Шестая не мерзкая, не ужасная и вовсе не монстр. Она – обычный человек со своими слабостями, желаниями и проблемами. Ей просто страшно, холодно и одиноко. И она так же, как и потерянный в тумане Моно, стремится к простому теплу, которого её лишил этот жестокий мир.                     Моно знатно помутнел. Он всё никак не мог проглотить этот ком, застрявший в горле и неприятно сдавливающий его. Шестая долго не обращала на Моно внимания, думая о чём-то своём, но внезапно бросила свой взгляд на мальчишку.                     –Моно, почему ты плачешь? Что случилось? – вдруг спросила девочка, услышав очень тихие всхлипы и разглядев в свете луны блестящие дорожки из слёз на лице мальчика.       –П-прости меня, п-пожалуйста, – всхлипывая, ответил Моно.       –За что?.. – вдруг спросила девочка, но Моно не ответил.                     Он отвёл взгляд, не в силах больше терпеть и рукой легонько толкнул Шестую в плечо. Та, то ли от неожиданности, то ли потому что была очень лёгкой, бултыхнулась в море. Её маленькое тельце тут же обдало коварным морским холодом, а глаза стала прожигать морская соль. Девчушка не умела плавать, и это сейчас играло с ней злую шутку. Она барахталась на поверхности, словно маленький пищащий котёнок, умоляя Моно помочь ей, но тот, как будто не слышал её. Всё ещё изливаясь слезами, он крепко сжал зубы, чтобы не взвыть. Шестая видела только его спину, уходящую куда-то в туман. Ей было страшно. Тот, кому она доверилась, оставил её умирать во мраке и ледяном холоде. В глазах остался только ужас, она чувствовала себя брошенной, одной во мраке. Вода предательски попадала в рот, обжигая и разъедая горло, медленно заполняя лёгкие, отчего не то что кричать, дышать становилось невыносимо трудно. Ни слёзы, ни крики, ничто не спасало. Девочка барахталась из последних сил.                     Со спины казалось, что мальчик сейчас дрожит. Он последний раз посмотрел на свои руки, где всё ещё была видна сухая кровь, прижал ладони к лицу и опустил голову в поджатые колени. Ему всё равно, ему плевать, он больше никому не верит. Он понял, что не будет счастлив, никогда не будет счастлив. В этом мире он обречён лишь на страдания. Не важно, как обернётся судьба. В итоге его ждут только яркие, играющие всеми красками страдания. Шестая не виновата, виноват только он, он и никто другой. Может быть, его тело превратится в порошок, и он никогда не почувствует вкус ягодного пирога. Может быть, у него никогда не будет семьи, или друга, но он свободен от всего и его больше никогда никто не предаст. Он устал и теперь он один на плоту, который уносит его куда-то вдаль, растворяясь в тумане.                     Последние силы покидали детский организм, и Шестая почувствовала, как поверхность воды, до этого находящаяся где-то на уровне подбородка, скрыла её лоб и макушку. Девочка чувствовала, как она, словно камень, погружается под воду, а вода заполняет её лёгкие, не давая больше дышать. Вокруг была лишь тьма, но даже сейчас Шестая совсем не проклинала мальчика, а лишь хотела домой. Просто хотела домой…              

***

             Пакетоголовый вышел к берегу. Он долго искал девочку и не мог найти. Когда он набрёл к хижине Охотника, то по оставшимся следам понял, что девочка сбежала, а Охотник погнался за ней. Сердце мальчика не покидало какое-то смутное беспокойство. Что-то здесь явно не так.                     Вскоре Моно нашёл тело убитого Охотника, а после вышел к морю. Сейчас он бессмысленно топтал холодный песок, шагая вдоль берега.                     Внезапно внимание Моно привлекло что-то на поверхности моря. Сердце кольнуло каким-то ужасом, мальчик сорвался с места и побежал в море, размётывая в стороны холодные морские капли. Со стороны были видны только спина, затылок и пятки. Тело болтало на волнах туда-сюда. Мальчик спешно схватил её за плечи и вынес на берег, положив на спину. Он прикоснулся ладонью к её лбу и в руке эхом отразился ледяной холод. Губы Моно медленно начинали дрожать. Он снял с головы пакет.                     –Очнись, пожалуйста, – проскулил мальчонка, обнимая холодную девочку. – П-пожалуйста… Э-это же не правда. Этого не может быть.                     Несчастная девочка ничего не ответила. Она не кивнула, не открыла глаз, не шевельнула пальцем. Она была мертва.                     Горячие слёзы падали на и без того мокрые щёки шестой. Ветер насквозь пронизывал уставшего мальчика и заглушал всхлипы обречённости и отчаяния. Самый большой страх мальчика сейчас воплотился в жизнь. Он не успел…                     Моно прижался лбом к её лбу, крепче обняв её. Его тело и душа были истощены, а в груди была такая боль, что казалось, будто сердце сейчас взорвётся и разлетится на тысячу осколков. На фоне полного истощения, как физического, так и морального, мальчуган свалился в песок, не выпуская девочку из объятий. Все свои последние силы Моно потратил именно на то, чтобы покрепче обнять девчушку. Глаза медленно слипались и Моно чувствовал, как его хватка слабеет, но он ни за что её не отпустит. Он разбит, ему больше не хочется никуда идти. Всё, что ему сейчас хотелось – это навсегда уснуть в обнимку с этой маленькой девочкой и остаться с ней здесь, пусть даже навсегда. Последняя слезинка падает в песок и Моно крепко засыпает.                     Так в этом холодном песке лежал разбитый мальчишка, обнимая мёртвую девочку. Вокруг шумело море, свистел ветер и казалось, что нет больше ничего. Вокруг не слышно чаек. Вокруг только тихий голос пустоты.