Пролог
«Любезный пан Вилести, возможно, вы вспомните моё имя — я Беатриче, гувернантка вашей юной племянницы. Меня милостиво пригласила в дом панна Агнете. Девушке в моём положении не к лицу писать вам, но, полагаю, обстоятельства несколько смягчают вину. Надеюсь, вы простите мне эту вольность. Так или иначе, мне не остаётся ничего, кроме как рассчитывать на ваше понимание. Такие вести, верно, дано правильно преподносить либо самым близким, либо тем, кому нет дела вовсе. Я не отношусь ни к тем, ни к другим, но сделать это выпало мне, и я скажу так, как умею. Пан Вилести, я с прискорбием пишу вам, что жизни пана Казимераса и панны Агнете четыре дня тому назад унесла болезнь. Я не осведомлена о подробностях вашей переписки с паном Казимерасом — но позволяю себе допустить, что он не сообщал вам о длительном недомогании панны. Что касается его самого, он заболел всего десять дней назад, провёл в бреду и горячке едва ли неделю, а после скончался, всего на несколько часов пережив панну Агнете. Приличия требуют от меня выражения соболезнований вам по всей форме, и я скорблю, но далее я стану говорить о живых, а не о мёртвых. Полагаю, вам напишет письмо управляющий, и я присоединяюсь к его соболезнованиям. Мне же позвольте быть практичной. По завещанию пана Казимераса после смерти его и супруги опекуном пани Юрте до её совершеннолетия становитесь вы. Очевидно, что ваша юная племянница потрясена смертью родителей и, таким образом, я со всем уважением вынуждена просить пана Вилести как можно скорее вернуться в Алькавис. Заверяю вас, что до вашего прибытия я останусь при пани Юрте и продолжу выполнение своих обязанностей. Как и после — если на то будет ваше желание. Дальнейшее из написанного не относится напрямую к моим компетенциям, и я прошу прощения за вмешательство в дела вашей семьи. Примите это не как официальное письмо, а как досужую сплетню. Вероятно, по вашему возвращению вас пожелают видеть на собрании учредительского совета, так как доля пана Казимераса до совершеннолетия пани Юрте так же отходит под ваше попечительство. Полагаю, что учредительский совет предпримет попытку донести до вас свои требования официально, однако, я не нашла возможным предоставить его представителям адрес вашего друга из Вод Таэвас, оставленный вами для личной переписки. Это ещё одна вольность, которую я прошу простить как мне, так и секретарю пана Казимераса. Если наши измышления были неверны, мы принесём официальные извинения как вам, так и учредительскому совету. Мы исходили из предположения, что, изыскав способ доставить вам официальный запрос, учредительский совет мог бы потребовать от вас ответа по всей форме или же присутствия на ближайшем собрании, таким образом, ограничив вас в сроках. Я сделала вывод, что подобные действия касаются и будущего благополучия пани Юрте, а потому поступила так, как требовала моя совесть. Так же ставлю вас в известность, что ни я, ни секретарь, панич Эмилис, не сумели уведомить о постигшем вашу семью горе панну Гражину. По некоей причине, неизвестной ни нам, ни пану управляющему, нет ни единого письма или же конверта с указанием её адреса, и нам неизвестно, вёл ли пан Казимерас переписку с панной Гражиной. За все годы моей службы вашей семье панна ни разу не приезжала в Алькавис. Полагаю, вы задаётесь вопросом, почему пишет вам гувернантка, а не секретарь покойного пана (полагаю, мне понадобится время, чтобы привыкнуть называть пана Казимераса так). Это объясняется тем, что панича Эмилиса постигла болезнь, крайне схожая признаками с той, что унесла жизни пана и панны. Подобное наблюдается ещё у нескольких слуг и врач вашей семьи бывает в особняке едва ли пропуская хоть день. Смею заверить вас, что я делаю всё возможное, чтобы уберечь пани Юрте и не позволяю ей часто покидать её комнаты, сама приношу ей еду и провожу с ней уроки. В таких обстоятельствах моя просьба о вашем приезде может читаться двояко и неумно, если не сказать большего, но мои обязанности и мой долг перед панной Агнете требуют от меня всецелой заботы о благе вашей племянницы, а она нуждается в вас, и я не вижу иного выхода. Надеюсь, моё письмо не оскорбило вас. пани Беатриче»
Пожалуй, любой благонравный вилонский пан, получив подобное письмо от гувернантки, испытал бы холодное пренебрежение — а потому едва ли стал бы читать далее строк приветствия. По счастью, пан Вилести принадлежал к иному сорту людей — тем, что способны найти самоуважение в самих же себе, и в вилонском высшем свете считался человеком в высшей степени эксцентричным, однако, по этой же причине пользовался популярностью. Итак, он прочитал письмо от первой и до последней строки. А после перечитал ещё несколько раз, не замечая, как взгляд проскальзывает целые предложения, цепляясь, то и дело, за мелкие шероховатости почерка, перемешивая слова и буквы. Беззвучие строк показалось ему оглушительным. Почти незнакомая, едва ли памятная по Алькавису пани Беатриче была не к месту милосердна — по-вилонски сдержанная, она сводила беду к утомительному списку дел. Милосердна и при этом права — а уж это не самое распространённое сочетание. Что же до списков дел, то они вызывали у уважаемого пана Вилести зубовный скрежет одним фактом своего существования, но скуку стерпеть проще, чем огромную дыру в сердце. Но если пан Вилести и был в чём истинно хорош, или же, по словам его покойного ныне старшего брата, к чему и имел природную склонность, так это к тому, чтобы бросать все свои дела, в кратчайшие сроки оставляя их на окружающих, и изыскивать пути срочно сорваться в новое путешествие, опираясь на имеющийся у него минимум средств. Так вышло и в этот раз — едва ли пану Вилести потребовалось хоть полчаса, чтобы написать своему другу, любезному хэрре Ильмари записку, а после, скомкав её, отправиться к нему лично — ибо именно так было принято в Водах Таэвас (и во многом служило причиной нежной любви пана Вилести к этим краям). Любезный хэрре Ильмари, как любой таэвасец уважавший безмерно вопросы семейного толка, выслушал сбивчивые объяснения своего друга, пообещал известить о его срочном отбытии всех их многочисленных общих знакомых — а после тепло попрощался с ним и по доброте душевной даже помешал пану Вилести забыть шляпу на крючке в его собственном доме. Про себя любезный хэрре Ильмари счёл, что пан Вилести выглядит не больно опечаленным для того, кто только что узнал о кончине единственного брата — однако, будучи человеком добрым и не чуждым медицине, и, значит, часто имевшим дело с родственниками умерших, отнёс это на счёт первоначального шока. Выводы его не были верны, но, впрочем, всё же оказались недалеки от истины. Семья старшего брата многие годы была для пана Вилести единственной семьёй, дом пана Казимераса был домом, где его ждали и куда он мог вернуться. Потеря оказалась слишком большой, так могло ли человеческое сердце разом познать и принять её? Уже сидя в поезде, отправлявшемся в маленький городок на самой границе со Страной, откуда ему не составило бы труда попасть в родную Вилонь, пан Вилести с печальной нежностью созерцал прозрачные озёра и бледные призрачные деревья, сбивавшиеся в рощицы по берегам. Картина эта разом и вызывала у него ностальгию по краям своего детства — ибо Вилонь так же славилась своими озёрами — и будоражила то трепещущее в его сердце, что более прочего стремилось дарить любовь непостижимому и далёкому тем сильнее, чем дальше и непостижимее оно было. Если бы кто удосужился прочесть путевые дневники пана Вилести (препятствием к этому едва ли стала бы его скрытность, скорее неаккуратный почерк, привычка делать заметки на ходу да врождённая склонность к перестановке букв в словах, нисколько не мешавшие ему самому), он мог бы сделать вывод, что тот нашёл Воды Таэвас страной в высшей степени очаровательной и достойной посещения. Со всем тщанием он описывал привычки и нравы местных жителей, природу (чрезвычайно схожую, за исключением климата, с вилонской), кухню и обычаи (куда более подобные странским) и архитектуру. Всё это вызывало у него живейший интерес, а после неизменно приводило в восторг. Впрочем, если бы неведомому читателю хватило терпения на более чем одну тетрадь, он быстро бы понял, что пан Вилести в подобном же духе описывал и все места, посещённые до того.
