Ложные традиции заморских земель

      Славный город Алькавис был построен в том самом месте, где залив, также именуемый Алькависским, по-вилонски деликатно врезался в плоть побережья, оставляя в напоминание о себе светлые пляжи да широкую полосу дюн. Южное море, омывавшее эти берега, отличалось мелководностью и коварством, песчаные косы изрезали дно на входе в залив, словно кто-то присборил дно вдоль шнура меридиана, и без умелого лоцмана, знакомого с этими водами, пройти в них, не посадив корабль на мель, удалось бы только редкому счастливчику. Тем не менее, Алькавис был на редкость преуспевающим портом — оттого, что сюда прибывали товары и из далёкой восточной Бекениз, минуя вдоль побережья весь Реджишег, и из Легкадумного, славного своей архитектурой и каменоломнями, и из таинственной Оргулло, поговаривали даже, что некоторые торговцы возят товары с островной части, куда доступ чужакам был закрыт.       Как и в любом городе, куда часто приезжали легкадумнецкие мастера, архитектура Алькависа была разнообразна и причудлива. Лёгкие навесные сады оплетали лозами монументальные колонны, изящная резьба барельефов оттеняла строгие фасады государственных зданий. Город не был шумным, ибо Вилонь неким таинственным образом хранила тишину, однако, полнился неумолимым течением времени и строгой чопорностью, присущей местным жителям. Немудрено, что большей частью семьи обеспеченных членов общества селились в пригородах, утопающих в садах, или ещё дальше — там, где вступали в свои права бесчисленные озёра. В этих краях, за тёмными резными стенами поместий, полузаросших плющом, вилонские дети привыкали к тишине и строгости, окружавшим их после всю жизнь. Все пути вели их в Алькавис, в университет ли, навстречу ли семейному делу. Словно старый туманный город пустил корни сквозь всю Вилонь, он не звал и не манил, и всё же от него было не скрыться.       А потому не удивительно, что, возвращаясь в Алькавис, пан Вилести ощущал тянущую боль где-то в глубине сердца.       Он переехал в столицу куда раньше своих сверстников — едва ли разменяв второй десяток лет. Детство, проведённое в пригороде, в семейном поместье, где все подчинялись матушке, называемой не иначе, как панной Гражиной, казалось ему смутным сном. В Алькависе прошли его самые счастливые годы, и оттуда же пришло самое большое несчастье.       Спустившись с поезда на перрон, Вилести снял высокую шляпу — и вместе с тем будто бы отбросил слово «пан», сделавшись просто молодым мужчиной, никак не вязавшимся обликом с молодым аристократом, сыном старой семьи. Ходил он вечно быстро и легко, а оттого казался моложе своих лет.       Пригород встретил его воркованием голубей, гулким среди сводчатых крыш, и сперва показавшимся ему подобным уханью сов. Осознав свою ошибку, Вилести рассмеялся было, но смех прозвучал неуместно и сухо. Он неловко кашлянул, перехватил поудобнее саквояж, заполненный в основном дневниками и книгами, на самом дне ютилась пара смен одежды — всё остальное любезный хэрре Ильмари обещался прислать в Алькавис при первой же оказии, — и отправился на поиски брички, которая бы доставила его в столицу.       Небо показалось ему сероватым и выцветшим, словно бы он смотрел на него сквозь мутное стекло. Вилести прищурился, расслабляя зрение, но цвета не стали ярче. Вилонь утопала в туманах, размытая, щерящаяся угловатыми зданиями, проступающими вблизи. Чувствуя себя запертым в клетке, он плотнее запахнул плащ, но забиваться вглубь брички не стал, напротив, вытянулся сильнее, словно пытался взглядом пробиться сквозь туман.       Он гнал от себя мысли о том, как начать разговор с Юрте. Казимерас был его братом, самым дорогим человеком с детства, и всё же вряд ли его скорбь могла сравниться с горем маленькой девочки.       Юрте только восемь. Ещё столько же лет он будет её опекуном. Вилести попытался представить себе этот срок, и он показался ему непомерно длинным — семья брата заполняла его жизнь и, кажется, маленькая остроносая Юрте с тёмными, в мать, кудряшками, была в ней всегда. Вилести обожал племянницу всем сердцем, и всё же страшился нести ответственность за кого-то, помимо себя самого.       Юрте, его маленький смелый друг, спутница во всех выдуманных приключениях. Юрте, которой он возил красивые книги с иллюстрациями в целый разворот, и игрушки — даже крылатую оргуллонскую фигурку, ангела, хрупкую и цветную, из дутого стекла. Агнете повесила её вместе с другими подобными подарками над окном в комнате дочери, у которого они любили собираться вместе с глубоких удобных креслах.       Больше никогда они не смогут сидеть так, пока над склонёнными головами покачиваются стеклянные ангелы, смешные медвежата и ослики да ватные странские коты.       Неуёмная фантазия немилосердно подкинула ему образ Юрте, маленькой и бледной, словно свечной огарок, в белоснежном траурном сарафане, одной в анфиладе комнат большого, ей не по размеру, городского дома. Усилием воли Вилести отбросил его прочь: нет-нет, из письма он понял, что пани Беатриче никогда не оставит воспитанницу одну — он едва ли знал, как выразить свою благодарность за это.       Бричка остановилась на площади и, стоило ему спрыгнуть на мостовую, мгновенно затерялась среди себе подобных. Сквозь толпу с саквояжами, чемоданами и сумками Вилести протолкнулся туда, где людское море редело. Обернулся — сердце сжалось в груди. Брички, телеги, даже кареты кружили по Подъездной площади Алькависа, подобные в чём-то пасущимся на лугу овцам. Своеобразная городская фауна — тоже живая.       Улицы в Алькависе были ровные и прямые, необычно для старых городов, будто бы он сразу возводился по плану, а не прирастал новыми районами постепенно, естественным порядком вещей. После извилистых улочек Вод Таэвас, как-то залихватски пляшущих из стороны в сторону, а то и вверх-вниз, то и дело продолжаясь крутыми лестницами, эти привычные с детства прямые показались Вилести всего лишь рисунками на земной плоти. Словно шёл он не по настоящему Алькавису, а только по очень точной его карте.       Впрочем, в отличие от бумажной карты, здесь он не сумел бы отметить чернильным росчерком точку назначения. Досадное это упущение привело к тому, что Вилести едва не прошёл мимо собственного дома.       Особняк, ютящийся меж других подобных ему, ибо в Алькависе ценили каждый метр, в отличие от северных соседей, был выстроен из неравномерно серого, словно в разводах, камня, отдалённо напоминающего мрамор, и только благодаря искусству архитектора — разумеется, легкадумнеца — не выглядел грязным. Напротив, когда редкие солнечные лучи падали на стены, по их поверхности змеились тончайшие медные прожилки, словно паутина после дождя. Черепичная крыша — бирюзовая от вмешанных в раствор раковин прибрежных моллюсков, — казалась ещё ярче на фоне бледного неба. У парадной лестницы в вазах алели холодолюбивые цветы привезённого из далёких земель кустарника Встреча зимы — в Вилони, впрочем, они цвели лишь в самые лютые морозы. Стоило провести рукой по его чуть колким листьям, вырастающим один из другого, без стебля, словно рыбьи чешуйки, и несколько мягких алых бутонов остались в ладони, будто только и ждали возможности опасть.       Вилести всем сердцем любил этот дом: его стройные печные трубы, смущённо поджатые плечи его флигелей.       Теперь они оба осиротели, и оттого особняк как будто сжался ещё сильнее, перламутр черепичной крыши потускнел и поблек. Вилести долго смотрел на него и всё никак не мог узнать.       Однако чья-то лёгкая тень промелькнула в одном из верхних окон — там, где была комната его племянницы. И единое это движение заставило его прийти в себя, подняться по ступеням и взяться за тяжёлое дверное кольцо. Оно не было так тяжело, как помнилось ему в этот раз. Оно никогда до этого вовсе не казалось ему тяжёлым.       Дом дохнул на него пылью и какой-то необычайной затхлостью, коей пан Вилести не помнил. Не запахом, но самим ощущением пустоты на том месте, где раньше было нечто, ныне утраченное. Он замер на пороге, впустил уличный холод, лёгкий аромат зимних кустарников вперемешку с запахами масла, дыма и моря. Они давили на виски, и Вилести так и остался стоять, как бы врастая в полузабытую картину родного дома. Там, над лестницей, висел портрет, ныне печально укрытый тканью, а раньше всегда встречавший его вместе с родными. Казимерас и Агнете, оба в парадных костюмах, по-вилонски строгих. Между родителями — малышка Юрте в детском платье, изукрашенном цветочной вышивкой, словно бабочка, тоненькое маленькое тело, едва заметное промеж крыльев. Он был с ними там, на портрете, часть семьи, франтоватый костюм, жилет с людновской вышивкой, высокая шляпа на сгибе локтя…       — Дядюшка Вилести! — Юрте слетела по лестнице мотыльком, и траурный белый сарафан вовсе не превратил её в привидение, а только заставил щёки и глаза пылать ярче. Юрте врезалась в него всем телом, обняла, вцепилась ладошками крепко, смяла ткань, оживив её гладкость и уличный холод. Вилести выдохнул и, качнувшись на пятках, закрыл за собой скрипнувшую покорно дверь.       Юрте отстранилась от него на долю секунды, присела, выполняя заученный ритуал, и тут же обняла его снова, вжалась лицом в пропылённый дорожный плащ.       — Пани Юрте, — только теперь он заметил строгую фигуру, женщину в белом, остановившуюся на нижней ступени, — позвольте пану Вилести снять дорожную одежду.       Верно, это была гувернантка его племянницы, та самая пани Беатриче. Вилести ощутил острое чувство признательности и поспешно снял шляпу. Женщина вскинула брови в ответ и грациозно присела, словно немой укор торопливому жесту Юрте. Всё в ней дышало выверенностью, как будто работал какой-то заводной механизм. Это рождало смущение пополам с облегчением, то же, что Вилести привык чувствовать рядом со старшим братом. Он подумал — хорошо, что она оставалась с Юрте. Хорошо.       — Нет-нет, пусть, — быстро сказал он, едва ощутив, как снова разжимаются маленькие тёплые пальчики. Повесил шляпу, не задумываясь, на ручку двери, и легко подхватил племянницу на руки. Юрте потяжелела за то время, что они не виделись, и это было хорошо тоже. Она была тёплая, живая, настоящая, её сердце билось в груди, как птичье, когда она положила голову ему на плечо — как он мог бы заговорить с ней о смерти?       Он не заговорил — не потому, что был слишком умён или знал, как поступить. Сколько советов ни слушай, верных слов не найдёшь никогда. Он не заговорил об этом потому, что ему самому спасение нужно было едва ли меньше, чем ей. Потому, что ему самому тоже нужно было хоть что-то, за что можно держаться.       — Было такое, что Барашек попросил Овечку рассказать о своём доме, потому что, ты ведь знаешь, у Барашка дома не было никогда. В звёздных полях, где он пасся раньше, одни только изгороди стояли да плутали промеж них чудовища. Всю жизнь Барашек только убегал да прятался, помнишь, как клочки его шерсти цеплялись за острые лучи звёзд и чудовище преследовало его от рождения луны до самого её ухода? Так вот, он попросил Овечку рассказать ему о доме. И тогда она сказала ему: дом там, где я, я вхожу, и становится дом. Не мой дом владеет мной, но я ему принадлежу. По утрам я открываю глаза и становлюсь я, и становится дом, и восходит солнце. Я иду по чёрным отрогам гор, по острым серпам лун, и их я называю домом. Я несусь чёрным облаком там, куда не летают орлы, где только удалое лихо и пляшет, и эти клубы ветра над суровым морем я домом зову тоже. Лихо подходит ко мне — я не убоюсь лиха, я говорю ему, стань гостем в моём доме, и лихо отступает и кланяется мне, как хозяйке. Вот, что он такое, милый мой Барашек. И тогда подумал Барашек, и тогда он сказал ей — мой дом, там, где ты, потому что без тебя меня душит страх, как лоза душит дерево, — он уткнулся носом в волосы Юрте, мягкие шелковистые волосы, убранные в причёску, но всё ещё вьющиеся прихотливо у висков. Она пахла свечным воском и сладкими специями, какие кладут в зимнее печенье. — Что скажешь ему, Овечка?       — Я совсем не Овечка, — зашептала ему на ухо Юрте. — Овечка смелая, а я как Барашек.       Вилести горько рассмеялся:       — Ну что ты! Ты самая отважная Овечка, какую я знаю!       Он качал её на руках из стороны в сторону, сам потихоньку раскачиваясь, как будто на волнах. Юрте оцепенела, маленькая, хрупкая, как синичка. Половицы родного дома мерно, ровно поскрипывали под ногами, истоптанные тысячами шагов. Хранящие следы.       — Туман впадает в озеро, — зашептал он, — а озеро истекает рекой, река течёт среди холмов, холмы выводят к берегу, а берег утопает в море, а море играет с ветром, а ветер разносится ночью…       — А ночь поднимается в небо, а небо исходит звёздами, а звёзды тянутся к солнцу, а солнце тонет в тумане, — еле слышно отозвалась Юрте и шмыгнула носом. Старая игра, так ещё Казимерас в детстве успокаивал самого Вилести перед сном.       Позабытая пани Беатриче негромко кашлянула, привлекая к себе внимание. Вилести спохватился и опустил племянницу на пол.       — Пани, я премного благодарен, что вы присмотрели за племянницей в моё отсутствие! Если вы не против, я бы просил вас поужинать сегодня вместе с нами.       Пани Беатриче снова присела, придерживая длинную юбку кончиками пальцев.       — Благодарю за предложение, пан Вилести. Ужин подадут через два часа. Я распорядилась, чтобы вам подготовили ванную. Ваши комнаты готовы.       Она больше походила не на гувернантку, а на управляющую. Вилести мысленно подивился тому, что никто, кроме неё, не вышел его встретить. Как будто дом разом обратил всех своих обитателей в привидений, оставив только маленькую девочку и её строгую защитницу.       Тем не менее, он не сумел сдержать улыбки от того, как изящно пани Беатриче напомнила ему о необходимости привести себя в порядок с дороги. Не желая раздражать её лишний раз, повесил шляпу и плащ на крючки.       Они поднялись наверх втроём, Юрте отчаянно цеплялась за руку Вилести. А уж там, прячась как будто в тени, почти как занавешенный портрет, стояли слуги во главе с паничем Эмилисом, секретарём Казимераса. Вилести обвёл их взглядом — знакомые лица, уж всяко никого нового не нанимали после смерти хозяев дома, но где же…       — Пан Вилести, уж мы так рады вас видеть, — забормотала кухарка, вытирая слезящиеся глаза передником, — за пани маленькую так сердце болело, ну уж теперь-то наладится, раз вы тут, так по-правильному пойдёт…       Кто-то шикнул было на неё, но Вилести едва ли разобрал слова, только и сумел, что беспомощно улыбнуться в ответ.       — Где пан Ежи? — спросил он. Пани Беатриче писала, ему должно прийти письмо от управляющего, но пан Ежи так и не написал — либо его письмо не сумело найти торопившегося домой адресата. Кухарка затёрла глаза снова, тишину нарушил панич Эмилис:       — Он скончался, пан Вилести. Заболел — видно, то же, что… — он запнулся и замолк. Вилести смотрел на него, не в силах отвести взгляда. Что-то дурное, страшное зашевелилось в его сердце. Они не спустились встречать его — оттого ли, что не хотели мешать встрече с Юрте? Или оттого, что не хотели пугать? А, может, Эмилису больно трудно было ходить по лестницам? Его глаза, острый взгляд которых привык к точному и аккуратному почерку Казимераса, к торопливым заметкам самого Вилести, эти глаза теперь заволокло чернотой, словно зрачок, расширившись, затопил и радужку, и белки. Мутная тьма, заставлявшая его сейчас опираться о балюстраду.       — Я благодарю вас всех за заботу о доме и о моей племяннице. Вам… было выплачено жалованье? — осторожно уточнил Вилести. Если управляющий умер…       — Пан Ежи велел связаться с паном Исидором, юристом вашего брата, — быстро ответил Эмилис. — Он взял эти заботы на себя. Не волнуйтесь, пан Вилести, о нас вам беспокоиться нечего, — и всё же он нервно сминал в пальцах белый льняной платок. Как же, слепой секретарь, смех да и только.       Но Вилести выдохнул с облегчением. Содержанием дома занималась Агнете, ему не полагалось вмешиваться в подобные дела — стало быть, и разбираться в них. Перед глазами всё стоял пустой взгляд Эмилиса, не давал сосредоточиться. Беатриче писала, его болезнь схожа признаками с тем, что болели Казимерас и Агнете, значит ли это, что перед смертью они тоже потеряли зрение? Вилести не слишком много смыслил в болезнях, и увиденное тревожило его, оставляло сосущее чувство где-то в животе. Он едва ли заставил себя с четверть часа провести с тёплой воде, второпях умылся, потянулся к бритвенному набору — отдёрнул руку. В дороге времени не было, щетина отросла почти до полноценной бороды. Теперь пустое, легче оставить так.       В конце концов, если бы болезнь Казимераса и Агнете была так опасна, разве не забил бы врач тревогу? Кто приходил к ним? Верно, Андрей, если ничего не случилось. Он знает своё дело, но здесь не Реджишег, слышал ли?..       Тревога не давала покоя всё время, что он разбирал вещи, тело знало, что делать, знакомые с детства комнаты, ничего не поменялось за время его отсутствия. Но разум бился, словно пресловутый сказочный Барашек у своей изгороди, не в силах преодолеть её, да при том чересчур перепуганный, чтобы сообразить отойти. Он оделся бездумно — не в белый траур, это было бы невыносимо, признать, что Казимерас больше не станет распекать его за позабытые вещи — разобранные сегодня без единого напоминания, что Агнете не станет прятать улыбку, стоя в дверях. Ему хватало того, с какой чудовищной надеждой смотрели на него слуги. Те, что раньше, взяв пример с хозяина, относились к нему едва ли не как к старшему ребёнку. Раньше кухарка тихонько передавала ему едва изготовившуюся, не остывшую выпечку, для него и маленькой пани, а теперь плакала, утирая лицо передником, и верила, что с его приездом всё станет на свои места. Вилести не мог поставить всё так, как должно. Мёртвые не возвращаются, а без них вторым после малышки Юрте осиротел сам дом.       Разумеется, перед ужином он зашёл к ней. Привидения-слуги, бледные белоснежные тени следовали за ним по дому, и в глазах у всех была страшная, невозможная надежда. У всех, кроме Эмилиса, конечно.       — Здравствуй, друг мой, можно ли зайти к тебе? — мягко спросил пан Вилести, постучав костяшками по косяку двери комнаты племянницы.       Юрте подскочила из-за стола и бросилась к нему:       — Дядюшка! Конечно, заходи!       Здесь всё дышало покоем. Никто не стал застилать окна белыми занавесями, и на них, впутанные в паутинку лёгких тюлевых дневных пологов, висели дутые из стекла игрушки, оставшиеся с Дымного порога. Некоторые Вилести знал, некоторые, видно, были новыми. Он с интересом принялся их разглядывать. Юрте снова вцепилась в его ладонь, как в последнее спасение. Голубоватая гончая мчалась сквозь заснеженные просторы тюля навстречу золотой рыбе. Вилести коснулся её кончиком аккуратного ногтя, раздался тихий звон.       — Я скучал, — прошептал Вилести, опускаясь на колени перед племянницей. — Я… Я скучаю.       По ним. Я скучаю по ним, и этого никому более не утолить.       Юрте совсем невежливо шмыгнула носом и уткнулась лицом ему в плечо. Она не разрыдалась, видно, не осталось больше слёз, но содрогалась всем телом. Вилести поднялся, прижав её к себе, и закружил по комнате.       — Ну что же ты, мой смелый друг? Я не привёз тебе подарков, они всё ещё в дороге, вместе с моими вещами, ты не обидишься?       Он хотел отвлечь её, но Юрте задрожала только сильнее и с жаром зашептала ему на ухо:       — Мне ничего не надо, ничего, только хорошо, что ты приехал!       — Ну конечно я приехал, — Юрте была тоненькой, что стеклянная фигурка. Темноволосая, темноглазая в мать, только острые черты лица, длинный носик были такими же, как у самого Вилести. — Как бы я мог оставить моего лучшего друга в беде? Нужно поблагодарить пани Беатриче за то, что она сумела известить меня.       — Она лучше всех, — отозвалась Юрте. — Дядя, ты не думай, что она такая строгая, она самая лучшая, честное слово! Ты оставишь её в доме?       — Конечно, — быстро отозвался Вилести. — И её, и Эмилиса, и всех остальных.       Денег должно хватить — по крайней мере, если он удачно завершит дела с учредительским советом. Он обязан сделать это ради Юрте. Придётся просить помощи у юриста…       — Эмилис очень волнуется, — сообщила ему Юрте. — Он боится, что ты его прогонишь, потому что он теперь ничего не видит. Скажи ему, что он может остаться, скажи, он обрадуется.       — Ну разумеется я скажу ему, — заверил её Вилести. — А теперь, друг мой, покажи, чему учила тебя пани Беатриче?       Они засиделись, Юрте демонстрировала дядюшке свои познания в континентальных языках, титулярные обращения, умение обращаться с веером и писчим пером. Если бы был иной день, они бы станцевали вместе, и Казимерас рассмеялся бы, а после Агнете увлекла в танец и его, и слуги бы с нежностью улыбались, глядя на них, а в доме пахло бы хвоей, печеньем и ванильными свечами, а за окном падал редкий влажный снег, оседал на крыше и карнизах. А после, когда Юрте уже спала бы в своей кровати, он сидел бы на полу у камина, и брат, устроившийся в кресле рядом с женой, передал бы ему бокал из толстого стекла с подогретым вином…       Вилести потёр глаза, отгоняя непрошенное видение. Как раз вовремя, ибо дверь неслышно приоткрылась, впуская пани Беатриче.       — Слуги готовы подать ужин, — сообщила она, приседая в ещё одном безупречно оточенном движении. — Пойдёмте, пани Юрте.       — Я присоединюсь к вам, как только зайду к паничу Эмилису, — спохватился Вилести. Некоторые дела недопустимо было бы откладывать далее.       Секретарь брата жил в небольшой комнатке рядом с кабинетом Казимераса. Он любил повторять, что приятнее, когда всё под рукой, нежели ходить в поисках по большим покоям. От скрипа двери его плечи чуть дрогнули, но он безошибочно повернулся к Вилести навстречу и коротко поклонился, приветствуя его. Вилести почесал затылок. Он плохо знал Эмилиса и не слишком-то представлял, как с тем говорить. Представить бы, что сказала бы ему Агнете…       — Панич Эмилис, я хотел поблагодарить вас за службу. Я не участвовал в делах брата, но знаю, как он отзывался от вас и… Я полагаю… Несмотря на постигшее вас несчастье, вы остаётесь тем, кто разбирается в них лучше многих. Очевидно, мне понадобится помощь, чтобы на равных иметь дело с учредительским советом и быть в курсе их дел. Если это возможно, я просил бы вас остаться на прежней должности. Если же вы не желаете этого, разумеется, я готов обсудить ваши дорожные расходы или… — о боги, были у Эмилиса родственники в Алькависе? О чём он вообще думал, следовало спросить пани Беатриче или просмотреть бумаги Ежи, тот ведь точно знал обо всём штате дома… Вилести почувствовал себя дураком и нервно потянул себя за пряди волос.       — Пан Вилести, — Эмилис вскочил из-за стола, едва ли не зацепив угол, — пан Вилести, если вы в самом деле желаете, чтобы я остался на прежней должности… это более щедрое предложение, чем я мог бы ожидать! Я… Разумеется, я бы хотел остаться в вашем доме, если вы позволите!       Он казался счастливым, и Вилести с облегчением выдохнул. Расспросить бы Эмилиса о глазах…       «Это бестактно, — строго напомнил он сам себе, но внутренний голос так кстати обрёл тон Казимераса. — Не удовлетворяй своё любопытство за счёт других людей».       «Это не праздное любопытство, — так же мысленно ответил Вилести воображаемому брату. — Разве это не важно? Я знаю не так много болезней, способных отнять зрение у человека».       По счастью, Эмилису было неоткуда узнать о моральных терзаниях, снедавших благородного пана. Горничная, прошмыгнувшая в двери, напомнила об ужине, и привычным жестом коснулась локтя секретаря, намереваясь провести его в кухню. Вилести хлопнул себя по бедру. Конечно, пани Беатриче и Юрте уже заждались его.       Они сидели за столом в той самой комнате, где предпочитали ужинать Казимерас и Агнете, маленькой, рассчитанной на семью или самых близких друзей. Впрочем, крайне редко пан допускал чужих в их уютный круг. Юрте теперь ела здесь же, пусть на её стул слуги и подложили несколько подушек, чтобы маленькой пани было удобно.       — Ты так выросла! — восхитился Вилести. — Мой друг, ещё немного, и я не понадоблюсь тебе, чтобы доставать книги!       Юрте хихикнула, на бледном личике мелькнула тень былой улыбки. И, если Вилести не померещилось, уголки губ пани Беатриче дрогнули тоже. И всё же при ней он постеснялся продолжать разговор за ужином, только, спохватившись запоздало, коротко поклонился, как положено перед трапезой, благодаря за еду и семейный круг.       В иных семьях, да и при их с Казимерасом отце, после ужина мужчины удалялись в отдельную комнату и курили трубки, ведя свои беседы, отдельные от женских. Казимерас так и не приучился курить, и потому у них было заведён свой распорядок — мерный и тихий отдых у камина под ленивые разговоры. Вилести больше всего любил сидеть на полу, но на сей раз сел на длинную кушетку, а Юрте, подобрав ноги, устроилась рядом с ним, прижавшись к плечу.       Что бы Вилести мог сказать им? Что он, распоследний дурак, не знает, что делать и как защитить их, сохранив отцовское ещё дело в своих руках до совершеннолетия Юрте? Что все надежды слуг, возложенные на его прибытие, тщетны? Поистине, впервые в жизни он ощутил себя тем бесполезным мотом, каким величала его матушка.       Нет — и, что ж, он поведал им о чудесах Страны и Вод Таэвас. О восходящем на небе, словно дивный цветок, Зимнем короле. О домах, стоящих на высоких сваях, об их горбатых крышах, скользких лестницах, ведущих до крыльца. О чудных музыкальных инструментах, изображающих перезвон капели да призывный клич птиц.       Юрте задремала, её мерное сопение почти сумело успокоить и его. Вилести замер, боясь пошевелиться и спугнуть детский сон. Пани Беатриче смотрела в огонь, и тени плясали на её холодном лице, делая его то моложе, то старше. Черты не смягчались, не плавились. Вилести ощутил восхищение.       — Пани, — наконец решился он, — вы писали, что болезнь, постигшая панича Эмилиса схожа с той, что унесла жизни пана и панны. Неужели… перед смертью они тоже утратили зрение?       Стоило отдать должное Беатриче, она даже не дрогнула. Поистине, такой женщине следовало бы быть княгиней, а не гувернанткой.       — Прошу прощения у благородного пана, вероятно, я ошиблась, я не столь сведуща в медицине. Признаки показались мне одинаковыми — жар, лихорадка, сильная головная боль и затруднённое дыхание через нос. Пан Андрей пускал кровь пану Казимерасу, говорил, в глазах у него видны тёмные сгустки, застоявшаяся кровь. Это приносило облегчение от головной боли. Однако на проблемы зрения не жаловались ни пан, ни панна.       Вилести ощутил дурноту. Он едва справился с желанием вскочить с кушетки, мышцы будто бы свело судорогой в ожидании движения. Он не мог сидеть здесь, когда это… это бродило по городу. Усилием воли Вилести заставил себя усидеть на месте. Он добирался до Алькависа так долго, чересчур долго, теперь уже ничего не сделать, не остановить, если только…       — Пан Вилести? — Беатриче смотрела на него, прищурившись. Как же так, она же тоже была в доме, и Юрте… Что, если Юрте…       — Скажите, пани, а моя племянница болела этой зимой? — казалось, его голос сел, как бы он ни пытался не выдать страха. Пани Беатриче вскинула брови:       — Детям свойственно болеть зимой, пан. Да, пани Юрте несколько дней лежала в постели, проведя слишком много времени на улице. Её дыхание оставалось спокойным, хотя врач наблюдал сильный жар. Она соблюдала режим, пила лекарства и полностью оправилась.       Пока она говорила, Вилести пригляделся — и, о, тогда он увидел. В тёмных от природы глазах пани Беатриче мелкие крапинки чёрного цвета, изукрасившие радужку, были едва ли заметны. Агнете и Юрте… что ж, их глаза были ещё темнее, немудрено, что пан Андрей не обратил внимания. Здесь не Реджишег, откуда ему было знать, куда смотреть.       — Спасибо, пани, — с чувством отозвался Вилести. — Вы очень помогли мне! И Юрте, конечно же, ей вы помогли ещё больше!       Он бережно поднял Юрте на руки, и она безмятежно обмякла, уткнувшись лицом ему в плечо. Раньше Юрте всегда укладывали спать отец и мать, по правде говоря, Вилести не больно-то смыслил в обращении с детьми, разве что ежели дело касалось игр да историй. Ему многому придётся научиться, но пока что эта мысль вызывала в нём в большей степени энтузиазм.       — Мне нужно идти, — сообщил он, намереваясь оставить пани Беатриче переодевать заспанную Юрте ко сну. — Срочное дело.       В глазах пани был весь холод далёкой странской зимы, когда она взглянула на него:       — Куда же, пан Вилести? Вы знаете, какой сейчас час? Каким бы срочным и важным ни было дело — не мне судить — вас не пустят ни в один дом.       Верно. Верно, он совсем забыл о негласных вилонских законах, царивших в высшем обществе. После часа отхода ко сну не ищи спасения ни в одном приличном доме, пусть тебя станут убивать. Вилести судорожно взлохматил волосы, заслужив ещё один неодобрительный взгляд.       — Вы правы, пани, вам, видно, свойственно это — насколько судить позволено мне, — слабо улыбнулся он. — Что бы ни было, придётся подождать до утра. Доброй ночи, пани Беатриче.       В маленькой детской спальне стройная темноволосая женщина задёрнула ночные пологи на окнах, тяжёлые и плотные, удерживаемые до того толстыми шнурами. Она замерла на секунды у кровати, убрав с лица воспитанницы локон, прежде чем уйти к себе.       Пан Вилести ворочался, не в силах уснуть. Здесь постель была удобнее, нежели в гостиницах, где он останавливался по случаю — когда не ночевал и вовсе в скрипучих повозках, прислонившись к спинке сидения плечом. Но всё же тогда он засыпал мгновенно, как ребёнок, а здесь, даже с распахнутым балдахином, было слишком душно — от мыслей. Он всё перебирал услышанное от пани Беатриче, пытался собрать картину иначе, чем в первый раз, но она всё складывалась, как прежде.       Там, в темноте, уставившись на складки тёмного бархатного полога, он впервые осмелился произнести слова, крутившиеся в голове час за часом.       — Рыжая мара, — одними губами прошептал Вилести, и дрожь прошла вдоль его хребта касанием холода. — Рыжая мара…