Ложные традиции заморских земель

      За порогом особняка Вилести встретила неизменная в своём строгом присутствии пани Беатриче.       — Пан Матас пришёл, — сообщила она, пока Вилести снимал без лишней помощи верхнюю одежду. — Он в малой столовой. Пани Юрте изъявила достойное хозяйки желание развлекать гостя в ваше отсутствие.       — Как давно он пришёл? — спохватившись, Вилести вытащил из кармана талисман Юрте. Ему показалось, или пани Беатриче иронично вздёрнула бровь, словно посмеивалась над ним?       — К назначенному вами времени, — да, и верно, она в самом деле смеялась, хотя уголки тонких губ даже не дрогнули. Это сбило его с толку и разом очаровало, этот холодноватый налёт её самодостаточности, она сказала это не чтобы уколоть его, но для самой себя. Вилести понял — и улыбнулся. Если пани Беатриче и приняла это неловкое предложение дружбы, то не подала знака и жестом.       А он, что ж, он и так уже задержался — и прошёл в малую столовую, где его маленькая племянница обстоятельно ухаживала за гостем. Юная пани сидела на нескольких подушках и болтала ногами под столом, но личико у неё было сосредоточенное. Вилести, подрагивая губами, успел услышать, как она спрашивает у Матаса о закупках парусины, видно, успела ещё в прошлый его визит запомнить разговоры отца.       — Благодарю вас за заботы о нуждах флота, пани Юрте, — ласково произнёс Матас. Глаза его оставались печальными, но он улыбался, и то явно была не простая вежливость.       — Мануфактура пошла на уступки, к тому же, мы опробуем новую ткань, в этом году перебои с поступлениями пишки… — он запнулся, увидев застенчивое непонимание на лице Юрте и оборвал себя. — Впрочем, не думаю, пани, что вам интересно слушать об этом.       — Мне интересно, — отозвалась Юрте и потянулась вперёд, чтобы налить ему ещё чая. — Только немного сложно.       — Я объясню тебе, если захочешь, — пообещал Вилести, подходя, наконец, к ним и склоняясь над племянницей. Она засмеялась от неожиданности и чуть не соскользнула с подушек, повиснув у него на шее. Тяжесть отступила, словно мрачную тень смахнули с сердца. Вилести поднял глаза на Матаса и устало улыбнулся ему.       Как и большую часть тех, кого он мог бы счесть друзьями, Матаса Вилести повстречал во время учёбы в университете. Они встретились — и разошлись, потому что линия жизни Матаса была вычерчена от века и напрямик, но никогда не теряли друг друга из виду. Матас, прямой, что мачты его кораблей, не вызывал ничего, кроме восхищения. Он был умён, уверен в себе и своих целях, но при этом не тяготился обществом Вилести, только неровно улыбался, всегда левый уголок губ вздёргивая выше правого, когда слушал истории об очередной поездке или, подумать только, читал дневники. Высокий, стройный, с волосами даже светлее, чем у самого Вилести, он казался воплощением собственных принципов — и, наравне с тем, идеалом вилонского чиновника. Он был сдержанно дружен с Казимерасом, а общество Агнете до забавного смущало его. Впрочем, кажется, сходно с этим он терялся и рядом с самим Вилести в самом начале их знакомства.       — Ох, Вилести… — только и сказал Матас теперь, будто вернувшись в те благословенные времена. Но Вилести не мог ему позволить, нет, не в это мгновение. Только приложил палец к губам и опустился на стул по другую руку от Матаса, где стояла тоненькая чашка. Целый сервиз он подарил брату на свадьбу, нашёл в далёкой оргуллонской гавани. Угловатый непривычный орнамент, узоры в виде вьющихся листьев, напоминающих чем-то нераспустившиеся до конца ростки папоротника…       Чай пах травяной горечью, совсем иной, нежели дома у Андрея и Габи. Отдавал не пряностью, а терпкими синими ягодами, что растут по берегам озёр, голубых очей Вилони. Такой любил Казимерас, а он сам, что ж, легко свыкался. Даже сахар перестал класть, вспомнив, как шутливо вздёргивал брови брат.       — Дядюшка, пан Матас, я оставлю вас, — серьёзно, по-взрослому сказала Юрте, выскальзывая из-за стола. У неё были подживающие ранки на коленках, Вилести увидел, когда длинная юбка зацепила край стула. Это славно, подумалось ему, детям бы коленки обдирать, а не сердца. А потом она ушла, его маленькая белая свеча, отважная овечка. Вилести долго смотрел вслед её растаявшему за дверьми силуэту.       — Вилести! — окликнул его Матас. В пору возгордиться, к кому бы ещё глава морской интендантской службы обращался так… фривольно. Паном даже не величал. Такова, видно, была его натура, извечный младший брат.       — Извини, Матас, я, ты знаешь… — что он мог сказать, чтобы не нарваться на очередные сожаления? — Я не просто так тебя позвал.       — Не соскучился, значит? — Матас прищурился, значит, понял верно. Пан Вилести засмеялся и — отпустило, понял вдруг, что радость вышла вовсе не наигранной. Столько доброты досталось ему в этот день, но незамутнённая ничем радость встречи настала только сейчас. Не ко времени.       — Соскучился, — признался он. — Я бы дал тебе почитать дневник, но, Матас — не до того. У меня есть дело. Ты выслушай меня, хорошо? Даже если не поверишь, выслушай всё равно.       Лицо друга изменилось. Он словно страницы своих документов перебирал, подводил итоги, рассчитывал суммы договоров. Сложная стратегия, его собственное поле боя. Вилести нравилось наблюдать за этим — сходное удовольствие он получал, глядя на работу сложного, но ладного механизма.       — Да, — наконец, произнёс Матас. — Конечно, я выслушаю тебя, — и накрыл его пальцы узкой длинной ладонью.       Страшно это было — привыкнуть говорить о рыжей маре так, что холодок в животе будто сросся с ним, сделался неотрывной частью существования. Вилести послушно повторил всю историю снова, всё те же слова, только, как в детской сказке, с каждым разом прибавлялось действующих лиц — Казимерас и Агнете, панич Эмилис, Юрте и пани Беатриче, совет, пан Сольо, Андрей… Его руками разворачивался теперь этот клубок, тоненькая ниточка едва ощущалась меж пальцев, но тянулась и тянулась, постепенно обращаясь неостановимым шаром — кого он раздавит, кого оставит в живых? Вилести зачарованно вертел её в руках, пока не обнаружил, что совсем уж крепко вцепился в ладонь Матаса.       — Вот оно как, — глухо произнёс тот. Не отобрал пальцев, не задал вопроса, только мысленно вписал ещё одну строку, изменившееся условие. Вот отчего с ним всегда было просто не как с иными.       — Ты про пишку говорил, когда я пришёл… — начал пан Вилести и Матас кивнул, всегда-то он соображал быстро, даже нечестно казалось, в самом деле!       — Да. Задержки поставок там, где никогда не случалось такого. Никакой связи с поставщиками. Я грешил на бунты или разбойничьи банды, но эпидемия это… жизнеспособный сценарий.       Вот как завернул.       — Это теперь решать не мне, — быстро произнёс Вилести. О, как хотелось ему вместе с Матасом, Андреем, паном Сольо погрузиться во всё это! Докопаться до самого центра сложной связи, в которую вплетались и торговые отношения с Реджишегом, и флот, и нужды его собственной компании, и далёкий таинственный Пишт…       Но он более не мог себе этого позволить. Не в Алькависе и не теперь.       — Мне нужно уехать, Матас, — сказал он, чтобы не дать себе передумать, потому что сердце, его невозможное сердце болело за этот город и за всех, кого он оставлял. — Я теперь отвечаю за Юрте. Рыжая мара уже здесь, её не остановить, можно только попытаться сдержать. Я себе не смогу этого позволить.       Матас медленно кивнул. Более всего пан Вилести боялся увидеть осуждение в его глазах. Разочарование — что же ты, убегаешь? Но Матас только сжал его руку крепче, посмотрел прямо в лицо и сказал:       — Тебе нужна моя помощь, верно? С поиском корабля, разумеется. Куда ты хочешь отправиться, Вилести? — он нахмурился, пальцы чуть болезненно нажали на костяшку, и, может, что и промелькнуло в этот момент в глазах Матаса, а, может, это была всего лишь игра света. Незаданный вопрос повис между ними. Вилести машинально отобрал у него руку и запустил в волосы, взлохмачивая их. Он почувствовал себя предателем. Словно у других нет семей!       — Мне всё равно, — честно сказал он — и ему, и себе самому. — Только бы с Юрте ничего не случилось и только бы она не осталась одна. Матас, послушай, если всё-таки доставят что из Реджишега, тебе не стоит…       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — интендант тяжело вздохнул и покачал головой. — Моё дело сейчас — позаботиться о том, чтобы границу закрыли, а доставленный товар… что ж… Нет, Вилести. Я останусь в городе и сделаю то, что должен. А ты сделаешь то, что должен ты.       Видно, такая у них была судьба, расходиться снова и снова, даже коли стоило бы держаться вместе. Когда Матас ушёл, обещавшись прислать записку, едва появятся новости, пан Вилести, не находя себе места, поднялся из-за стола и прошёлся вдоль него, перебирая складочки по краю скатерти. Смерть пришла в Алькавис, он почти чувствовал её тяжёлое, смрадное дыхание за своей спиной. Не та чистая смерть, по верованиям оргуллонцев отворяющая двери в самого себя, а затяжная мука.       Она уже переступила порог этого дома.       Этой ночью Юрте, маленькая, похожая на призрака в своей белой сорочке едва ли больше, чем в траурном одеянии, пришла к нему в спальню.       — Можно я посплю с тобой? — шёпотом спросила она, хотя в комнатах не было более никого, только спящая громада дома вокруг них, ровное дыхание его дымоходных труб, только окна, лениво распахнутые в зевоте.       — Залезай, — подмигнул Вилести, и Юрте скользнула к нему под одеяло, а вместе с ней и нечто ещё. Та незримая часть города, что днём нацеливалась ему в спину сотнями ружей, а ночью по-щенячьи скулила и жалась под бок. Останься со мной, шептала она, пусти корни в моих мостовых, утишь мой страх, у тебя много любви — но мне одной пусть достанется она.       Нет, отвечал он, нет, я не умею так — принадлежать. Отпусти меня и я стану возвращаться к тебе снова и снова.       Когда он проснулся утром с тяжёлой от дурного сна головой, окна оказались просто окнами и живая карта мостовых не вздыхала ритмично под ногами. Впрочем, ему никогда не требовались ожившие сказки, чтобы признавать города живыми — и равно смертными. Слишком много людей жило и умирало здесь, разве почва под ногами — не перегнившая плодородная плоть? Алькавис накрыл туман, тяжёлое, но свежее покрывало. Из него выступали дома. Голые ветви росчерками витражей выглядывали из окон самого любимого его здания, слезами на глазах статуй, прозрачной кровью исколотых ног остывала роса. Влага оседала на волосах, но дышалось легче — от привычной ли погоды или оттого, что с портовым мальчишкой пришла записка от Матаса: «Княгиня Сауле» стоит в порту и полностью отремонтирована и снаряжена к отплытию, ждёт только задержавшихся товаров.       Чем ниже спускался он по улицам, тем ярче проступало распахнутое широким глазом зеркало Алькависского залива из туманного кружева. Вчера оно показалось ему разбитым сероватым блюдцем, а сегодня словно выпило весь цвет зимнего неба и налилось им, обретя яркую, почти летнюю лазурь. Мозаичная плитка бального зала — не доставало только пляшущих по ленивым волнам кораблей.       Все они в иные дни, словно застенчивые девицы, выстраивались вдоль набережной и настороженно замерли, прижавшись к своим пирсам, но ныне берег был пуст. Вилести картинно снял шляпу перед рыбацкими лодками, возвращающимися с утренней ловли — а после близкий порт скрылся за крышами домов.       По горбатому мосту пан перешёл через крупнейший из каналов, один из многих, упорядочивающих разветвлённую сеть водных артерий Алькависа. Волна, кротко набегавшая на ступени набережной, отливала зеленью в дрожащем свете. Вилести передёрнуло. Агнете любила сказку о терпении и неверности — о древнем-древнем чародее, уснувшем на дне реки, под зелёной водой, заливавшей ему лицо, вплетавшейся в косу. Кого он ждал там — друга, брата, ещё ли кого, но только никто так и не вернулся к нему больше.       И мелькнувший в воде силуэт с отчаянными тёмными глазами на миг показался Вилести вовсе не его же собственным отражением.       По сравнению с этим, рыжеволосый крепко сбитый мужчина на палубе «Княгини Сауле» выглядел добрым знаком, ибо вовсе не был похож ни на какого покинутого чародея.       — Доброго дня, пан! — окликнул его Вилести, снимая шляпу. «Княгиня» качнулась на волнах, её паруса дохнули Вилести в лицо солью да ещё чем-то смолистым. Он пожалел, что не видит лица ростральной фигуры, как будто окончательное решение оставалось за ней, а вовсе не за капитаном.       Он дождался, пока мужчина подойдёт к сходням и смерит его взглядом. Вилести доброжелательно улыбнулся ему, скользнув взглядом по загорелым рукам с закатанными рукавами, и протянул записку от Матаса.       — Мне, вероятно, следует показать это капитану, — сказал он. Мужчина медленно кивнул, и всё же развернул бумагу. Вилести почувствовал, как странный ком подступает к горлу, когда пальцы смяли уголок листа.       — Я провожу, — коротко ответил моряк. Вилести выдохнул и протянул ему руку для пожатия:       — Моё имя — Вилести.       На мгновение ему показалось, что рыжий моряк сейчас поцелует ему пальцы, словно светлейшему князю. Но нет, наваждение прошло, тот только чересчур аккуратно сжал его руку в своей, как будто поломать боялся.       — Змицер, — представился он. — Старший помощник капитана. Пройдёмте, спадар Вилести.       О, так он легкадумнец! Вилести нечасто встречал их, но вежливые обращения знал. Только не померещилась ли ему в чужом голосе лёгкая ирония?.. Право, день, когда всем вокруг вздумалось смеяться над ним. Вилести прикусил на секунду нижнюю губу, скрывая озорную улыбку, мгновенно превращавшую его в мальчишку — и это несмотря на отросшую бороду.       На палубе он с интересом принялся вертеть головой. Раньше бывать на кораблях Вилести не приходилось, только на паромах, сокращавших торговые пути через озёра Вилони. Ему, несведущему, они представлялись едва ли не плавучими дворцами. Впрочем, «Княгиня Сауле» ведь не была пассажирским судном. Вилести наморщил лоб, вспоминая всё, что было известно ему о торговых судах из разговоров отца и брата да из пресловутых книг. Три мачты, оснащённые смешанным вооружением, дно, несомненно, уплощено, других кораблей в Вилони не строили. Борта имели форму, показавшуюся ему забавной, едва ли не луковичной — может статься, чтобы вода меньше заливала палубу?.. В любом случае, ему привиделось в этом было нечто трогательное — словно «Княгиня Сауле» держала свою команду и груз в сложенных ладонях.       Вилести понял, что загляделся, когда вернулся отправившийся к капитану Змицер и небрежно коснулся его плеча.       — Нравится? Она у нас красотка, — и с грубоватой лаской хлопнул по борту корабля ладонью.       Капитан, представившийся пану Вилести неромантичным именем Томас, казался едва ли не иллюстрацией из тех книг, что пан Вилести дарил своей племяннице. Суровое, обветренное лицо, первые нити седины в тёмной курчавой бороде, упрямо сведённые брови. Но после, начав сбивчиво рассказывать ему о причинах, по которым ему понадобился корабль, и постепенно обретая силу, он заметил, как неуловимо меняется это лицо, словно под набегающими волнами, исчерчивающими лик моря. В какой-то миг капитан Томас остановил его, приподняв ладонь — на большом пальце не хватало фаланги, — и кликнул Змицера, велев вызвать к нему корабельного врача. В тот момент капитан показался Вилести моложе своих лет и почти обезоруженным. Как люди стареют от плохих новостей, так этого человека новые тревоги сделали младше и проще. Видно, Змицер тоже это приметил, потому что словно зацепился взглядом за Вилести, прежде чем покинуть каюту капитана. Глаза у него были тёмные, и море как будто успело хлынуть в них, залить, оставив островки зрачков посреди солёных лиманов.       С врачом оказалось проще. От новой тревоги он не сделался беззащитнее, а только заострился, как заостряются люди, собираясь и отсекая от себя всё лишнее. Он задавал сухие вопросы по существу, и Вилести отвечал на них в силу своего знания. А после врач — пан Бенас — надолго замолчал, по привычке широко расставив длинные ноги, и только тогда Вилести сумел ощутить себя выжатым и усталым. Перед его глазами лениво покачивалась стена каюты, а пан Бенас говорил снова, но уже не с ним. О том, что оставаться в Алькависе опасно, но они не имеют права входить ни в один иной порт, пока не удостоверятся в отсутствии заразы на борту «Княгини Сауле». Что стоит забыть о ещё не взятых товарах, заполнить всё свободное место припасами и приготовиться пережидать в открытом море, на достаточном удалении от берега. Да, да, он помнит о весенних штормах, что ж, придётся потрудиться, но здесь сейчас едва ли безопаснее.       — Вам не стоит беспокоиться о закупках провианта, — невпопад сказал Вилести. — Но я бы хотел отправиться с вами, разумеется. Я, моя племянница и её гувернантка.       Спросил ли он у пани Беатриче? Кажется, нет, но это ещё успеется. Лишнему месту лишним не остаться.       — Разумеется… пан Вилести, — преувеличенно терпеливо согласился капитан Томас. — Но вы должны понимать, «Княгиня» — не пассажирский корабль. Мы сумеем отгородить часть кубрика, но иных удобств не ждите.       — Конечно, — торопливо согласился Вилести. — Я всё понимаю. Поверьте, это вовсе не первостепенный вопрос. Счета на закупку припасов отправляйте на моё имя.       Было ли у него теперь право распоряжаться семейным счётом? Слишком поторопился, на встречу с паном Исидором времени так и не нашлось. Вилести не был уверен, насколько официален его статус опекуна Юрте. Ах, впрочем, Казимерас заведовал и его частью наследства, оставленного отцом, брат должен был предусмотреть подобное.       — Пан Вилести, — окликнул его капитан, и Вилести отвлёкся от несвоевременных тревог. — Я сообщу вам об отбытии заранее. Мы поторопимся, но к подобному не подготовишься за час.       Выходя на палубу, Вилести заметил, как врач проводил его долгим взглядом, словно пытался понять, не гнездится ли зараза в бирюзе чужих глаз. Губы сами собой скривились в жалком подобии улыбки — ах, если бы он сам знал это теперь!..       — Поздравьте меня, пан Змицер, — сказал он. — Я отправляюсь с вами и вашей красавицей.       Помощник капитана вскинул густые брови, верно, не мог придумать, зачем им с собой столичный мальчишка. Но от этого почему-то отпустило тяжёлое тянущее чувство в груди, и Вилести улыбнулся пану Змицеру иначе. А после глубоко вдохнул свежий, пусть и отдающий портом, воздух, дёрнув несколько верхних пуговиц на рубашке.       Спускаясь с покачивающейся палубы, он не удержался и, коснувшись губами кончиков собственных пальцев, запечатлел бережный поцелуй на борту «Княгини Сауле».       В Водах Таэвас, у самого побережья, где он бывал лишь единожды, волны дробились о скалы, а, когда они успокоились и уснули, над берегом встал долгий тюлений крик, подобный человеческому голосу. Вилести оцепенел тогда, ибо каждая жилка в его теле отвечала этому стону, имеющему до боли знакомый мотив.       — Это ваше лихо? — спросил он у хэрре Ильмари. Но тот только покачал головой:       — Нет, друг Вилести. Над морем лихо выходит сплясать в бурю, но не поёт, и власти у него здесь нет. Берегись лиха не на просторе, а в ночном лесу, где ветер его дыхания ломает сучья и сносит тропу из-под ног. А это всего лишь тюлени. Посмотри, вон там, на скале. Скоро вожак сгонит их в воду.       Он зарисовал тогда тюленей — их огромные тела, такие грациозные в воде, их блестящие глаза, — и пожалел, что не сумеет зарисовать их песню. Интересно, успели ли Казимерас и Агнете прочесть то письмо…       На побережье Южного моря тюленей не было, но их заменили крики чаек и звуки рыбного рынка, протянувшегося дальше, где большие корабли, покачивающиеся на волнах, не преграждали пути разнообразным рыбацким лодкам. Вилести остановился здесь. Он стоял, покуда звуки не слились в одну древнюю, известную каждому песню. Тогда только пан Вилести двинулся вперёд, и шаг его был ровен, а под ногами отдавалась хрупким инеистым эхом дрожь каменной кладки мостовых, кое-где перемежавшейся древесными срезами, быстро подгнивающими при местных дождях.       Но в его доме, в его милом, измученном потерями доме, горел свет. Пани ли Беатриче или кто из слуг озаботился тем, чтобы теплились фонари, подвешенные у парадного крыльца. Подходя, он приметил, что алые бутоны зимних цветов скукожились и опали на ступеньки от непривычного для них тепла и сырости. На серых гладких ступенях они напоминали мелкие капли бледноватой крови, разбавленной дождевой водой.       Дом дохнул на него теплом, но запаха Вилести не ощутил, словно сам успел пропитаться им настолько, чтобы не чуять больше. Он всегда так легко становился своим, здесь ли, в далёкой ли Стране, где угодно, кроме материнского дома.       Панич Эмилис, встретивший его наверху у лестницы, ибо второй этаж он заучил на ощупь в достаточной мере, чтобы передвигаться без лишней помощи, сообщил, что юная пани ещё занята уроками с гувернанткой. Вилести глубоко вздохнул. Острое чувство вины кольнуло сердце при взгляде в чужие неистово чёрные глаза.       — Прикажете собрать вещи пани Юрте? — вдруг спросил Эмилис. Вилести моргнул.       — С чего вы взяли, что мы уедем? — осведомился он. В доме о рыжей маре не было сказано и слова, он не желал испугать домашних заранее… Панич Эмилис кривовато улыбнулся, и мягкий свет пламени не посмел исказить его черт, сделав их недобрыми.       — Кто бы оставил здесь юную пани по своей воле? Ей нужно утишить горе, дать ранам затянуться — в ином месте. Да и мы служим в этом доме не первый год, пан Вилести. Мы знаем вас.       И даже не будь у вас причин, вы не задержались бы здесь надолго — вот, чего он не сказал.       — Вы знаете, панич Эмилис, — медленно произнёс Вилести, не в силах сдержать улыбку от внезапной мысли, — вам стоит подумать о карьере управляющего. Я оставлю записку пану Исидору, чтобы он не искал никого другого, — кажется, бывший секретарь удивился, но на его бледных щеках проступил румянец. — И, вот ещё что — панич Эмилис, я полагаюсь здесь на ваше молчание и ответственность, — то, что поразило вас и родителей пани не было случайностью и источник у этого один. Болезнь пришла в Алькавис, и я бы не хотел называть её имя вслух лишний раз. Будь это разумно, я отпустил бы слуг по домам, поверьте, но кто знает, насколько опасны они станут сейчас для своих родных. Все, кто живёт в доме, должны оставаться здесь, им будут исправно платить, а что до остального — обращайтесь к пану Андрею, вы знаете его и если он не сможет помочь, то и никто иной не сумеет. Я говорю это вам, панич Эмилис, потому что вы лучше других знаете, что несёт с собой эта болезнь. И раз уж она пришла в наш город, то пусть здесь и сгинет, но не захлестнёт всю Вилонь.       Эмилис слушал его внимательно, но как же сложно понять чувства другого человека, когда в глазах ничего, кроме отражений! Он хмурился, кивал, но Вилести снова и снова возвращался взглядом к страшным чёрным глазам.       — Конечно, пан Вилести, — медленно согласился Эмилис. — Не беспокойтесь. Другие поймут.       И не только в его глазах, во всём лице отражался теперь Вилести — так и выглядела тяжёлая ответственность, разделённая на двоих.       — Спасибо, — Вилести зябко повёл плечами. По коридорам дома, прогретым пламенем каминов и светильников, скользнул ветер — лёгкий отзвук порыва, тряхнувшего деревья на улице, так что ветви заскрежетали об окна. Напоминание о том, отчего никто не выходит в море в конце зимы, когда изменчивы погоды и ветра, а морские воды льнут к зубатому дну Южного моря. Луковичка «Княгини Сауле» была единственной, кто застоялся в порту, и да сохранит она их в целости.       По счастью, уроки маленькой пани не длились долго, сообразно её возрасту, иначе он бы вовсе лишился рассудка, дожидаясь. Шагами Вилести измерил кабинет, и под конец панич Эмилис спросил:       — Сколько у вас выходит?       — Семь между столом и шкафом, — рассеянно отозвался Вилести.       — Больше, чем получалось у пана, — заметил Эмилис, в уголках его глазах приметны стали мелкие морщинки, ласковая улыбка тронула губы.       — Но меньше, чем у меня в те времена, когда кабинет Казимераса принадлежал отцу, — лукаво возразил Вилести. Он не осёкся на имени брата, оно подходило этому кабинету как влитое. Кабинет Казимераса навеки его и останется, кто бы в нём ни сидел. Я, подумал пан, не стану теперь о них молчать — о нём и об Агнете, потому что не позволю смерти застить всё, чем они были, сделаться больше них, как тоска по ним делается больше моего сердца, не дам им стать просто тенями на дне зеленоватой реки. Ему хотелось подумать об этом ещё, утвердиться в пришедшей в голову мысли, но лёгкие шаги племянницы Вилести узнал бы всегда, и теперь эти шаги звучали в коридоре. Стало быть, юная пани закончила урок.       Увидев его, она грациозно присела, скорее хвастая умением, нежели принося жертву этикету. Вилести хлопнул в ладоши и склонился перед ней, подметя пол перьями воображаемой шляпы — а после обхватил за локоть и сделал несколько па, так и не разогнувшись до конца. Юрте засмеялась, а Вилести наткнулся взглядом на блестящие туфли пани Беатриче, выглядывающие из-под подола белой юбки, и мгновением позже припомнил, для чего он ждал их.       Если бы маменька видела, как он мнётся, прежде чем заговорить с прислугой, она бы, верно, отреклась от него — что ж, позднее он мог рассмотреть и такой вариант, и это развеселило бы его, но теперь…       — Пани Беатриче, — окликнул он её. — Я прошу вас уделить мне несколько минут. Друг мой, ты не могла бы оставить нас?       Юрте понятливо кивнула, но, прежде чем уйти, потянулась, чтобы поцеловать его перед ужином. Её горячая мягкая щека на мгновение прижалась к щеке Вилести. Ох, овечка, подумал он, куда же тебя занесёт вместе со мной, будет ли там ждать нас иное лихо, о каком не слыхали и на далёком севере…       По правде, пани следовало бы прервать его мысли, но она только молчала, чуть склонив голову к плечу, как внимательный зверь. Если бы она заговорила, он бы сбился снова, не зная, как говорить с ней и кому уподобить. Но она молчала, а слова, повторённые множество раз, сорвались с его губ и хлынули неудержимым потоком. О рыжей маре, о совете и пане Андрее, о луковке-корабле и его капитане, согласившемся взять их на борт. О трёх местах — для него, Юрте и для пани Беатриче, если она будет добра отправиться с ними, потому что он не сумеет стать для племянницы воспитателем, он всю жизнь умел только быть ей другом — и насмешливый взгляд Беатриче сказал ему, что она знает. Он говорил и говорил, покуда губы не пересохли и не кончилось дыхание. О том, что спасти Казимераса и Агнете он не сумел, но зато…       Она прервала его только один раз — именно тогда.       — Вы забываете кое-что, пан Вилести, — сказала она. — Я тоже любила их.       — Да, — согласился он. — Да, конечно.       Пани Беатриче смотрела на него долго и задумчиво, её холодное вежливое лицо не выражало ничего. Она была истинной вилонкой, поволока инея на стекле могла бы гордиться ею. Только Вилести вырос в Вилони, и он видел, как она устала. Как устала и как опечалена — у поверхности воды задыхающейся рыбкой трепетала скорбь пани Беатриче. У иных скорбь неутомимо сжирала всё, что только приносили ей в жертву, а что не приносили — брала сама. Пани Беатриче усмиряла свою боль изо дня в день, и как же, верно, она устала!..       — Ваше предложение, — сказала она, — пан Вилести, может спасти мне жизнь.       Вряд ли, подумал он. Вряд ли, потому что в ваших глазах, пани, тоже поселилась это чернота. Она почти незаметна оттого, что у вас вилонские глаза, южные, тёмные, словно вишни, но я раз приметил её и больше не упущу. Надеюсь, что не упущу.       — Я предпочёл не упоминать об этом, — признался он вслух. Пани Беатриче поджала губы.       — Это, — сказала она, — делает вам честь.