Город: Путь Дурака

1 ноября 1948г. Туберкулезная лечебница Уэйверли Хиллс, Луисвилль, штат Кентукки, США.

8:54 AM

Небо за зарешеченным окном затянуло пасмурной хмарью, а в приоткрытую форточку задувал промозглый ветер – пришел ноябрь, все больше приближая к зиме. Наверное, в Луисвилле все еще праздновали вчерашний Хэллоуин: кто-нибудь с похмелья после вечеринки вывалился на крыльцо, распинывая выставленные на потеху тыквы, и теперь чертыхался, теряя кеды. В Уэйверли Хиллс самым хэллоуинским был тоннель смерти под окнами. Ну, еще мрачная атмосфера, но она царила здесь постоянно. Они тут, вообще-то, умирали, как-никак. Ах, ну да. Еще вчера за ужином всем раздали по кульку леденцов. Счастливого, мать вашу, Хэллоуина от старой доброй Америки, чтоб вы подавились. А что толку – половина из них уже есть самостоятельно не могла. Он сам, собственно, тоже. Иво помнил: раньше в Фишенихе ночью на первое ноября уходили в поля, там разводили костры и плясали вокруг них – и парни, и девки, в венках и исподнем. Он был мелкий совсем, прятался в стогу и глядел во все глаза. Бабка тоже ходила в ночь, а поутру возвращалась с травами, развешивала пучки у очага, будила его и обтирала полынью – говорила, мол, вот ты и родился, Тёмный. Мальчишка смеялся – какой же я Тёмный, что ты? Бабка улыбалась и качала головой. Полынь пахла вкусно. Он родился. А вот бабушка умерла. Он успел прожить с ней каких-то пару лет, когда был совсем шкетом. Помнил, что сначала были Глойель под Хюртом, а там мама. Она часто пила, плакала, что национал-социалисты сравняют ее родную Пруссию с землей, а когда начинал плакать и Иво, швырялась, чем ни попадя, и орала, что лучше бы его вообще не было на свете. Он не понимал, что происходит, и лишь ревел громче. Наверное, ей это надоело, потому что мама в конце концов исчезла. Одним утром он, четырехлетний, просто проснулся в их убогом домишке один, помыкался, не зная, что делать, и, в конце концов, оголодав, постучался в соседский дом. Бабушка потом, когда его привезли к ней, в Фишених, в добротный дом вместо убогой сарайки, крепко обнимала тощего забитого мальчонку мозолистыми руками, отпаивала его, постоянно кашляющего, травами и молоком, и костерила мамашу, сбежавшую за счастьем в Нидерланды. Иво тогда понятия не имел, что такое Нидерланды, и где они. Да и в приюте потом у него с географией не заладилось. Как и с учебой в целом. Улицы Кройдона шептали громче, чем говорили учителя в Перли. «Ты новенький? С еврейчиками привезли?» «Не девка? А чего волосы длинные? А, впрочем, без разницы.» «Попробуй, будет не так больно. Ну, давай, всего один укол, ты даже не почувствуешь...» Героин был спасением. Героин был его грёбаной манной Небесной. Не было больно, не было плохо, не хотелось есть (а еды и без того было кот наплакал), становилось так хорошо и спокойно, что хотелось летать. Не есть ему нравилось больше всего. Чувство легкости опьяняло, и в какой-то момент это стало похоже на соревнование с самим собой: сколько я еще смогу выдержать? В какой момент я сломаюсь? Он, вытянувшийся за два с лишним года в Ридхем, изучал в замызганном зеркале собственные синяки и торчащие кости, улыбался и понимал, что останавливаться он не хочет. Если голод захлестывал его с головой, то Иво, воровато оглядываясь, тащил со школьной кухни черствый хлеб или колотый сахар и грыз, сидя на корточках в заброшенной после смерти Эрвина душевой, едва не давясь, запивая ледяной, отдающей ржавчиной и хлоркой, водой, пока не становилось легче. Эрвин вот не выдержал: он был любимчиком учителей и знал поболе остальных, а в приюте таких не жаловали. Иво нашел товарища перед рассветом. Уже похолодевшее тело болталось в петле под потолком на оказавшейся неожиданно крепкой ржавой трубе. Лихтенберг и без того боялся всего связанного с мертвечиной – ему хватило еще в детстве, когда он ночью решил выбраться из дома и умудрился, заплутав в трех соснах, провести ночь на старом фишенихском кладбище. Когда в свои одиннадцать рассчитываешь втихую выкурить последнюю сигарету в пустующей душевой, а вместо этого видишь чужой вываленный синий язык да петлю, ночное кладбище начинает казаться детским лепетом. Иво выл белугой даже, когда к душевой сбежались воспитатели, когда ему влепили затрещину и пообещали сдать в психушку и сделать лоботомию, если он не заткнется. Даже, когда обкололи морфином – ничего другого, что могло бы успокоить, в аптечке не водилось, – он все еще тихо поскуливал в лазаретную подушку, стискивая в кулаке серьгу друга. Успел забрать на память, сам и не помнил, как – труп страшно было видеть, не то, что трогать. Эрвина бы все равно с ней не похоронили. Осела бы в ящике директорского стола или чьем-нибудь кармане. Тонкий серебряный крестик с красным камнем он с тех пор носил в левом ухе, не снимая. Эрвина Кройца закопали на погосте за приютской часовней, наскоро прочли молитву над земляной насыпью и занялись более важными делами – бушевала война. Иво с Эрвином избежали Лебенсборна и Гитлерюгенда, чтобы обрести свой собственный ад именно здесь, в Перли. В приют Ридхем мальчик возвращался все реже: там били больнее. Выжить на суррейских улицах ему было проще, чем в тесной клетушке, наполненной озлобленными беспризорниками. Главное – быть «хорошей девочкой», и тогда появятся деньги и героин. Худоба – все еще недостаточная, как ему казалось – и «одолженные» у девчонок постарше вещи ему это позволяли. Это был его, Иво, личный замкнутый круг, его маленькое королевство. Пока не появился этот рыжий, не сунул ему в карман юбки пятнадцать шиллингов и не потащил за собой в крошечную квартирку с двумя фотографиями в траурных рамках на дубовом столе. Подросток вздохнул. Он бы потянулся или потер спросонья лицо, сел на кровати, умылся, наконец, но руки и ноги ослабели и совсем не слушались. Силы юноша берег в основном, чтобы, кое-как переставляя костыли, добраться до уборной – ходить в утку было стыдно. Но сегодня он чувствовал, что ему хватило бы сил сделать еще кое-что. Не сейчас, конечно, чуть позже. Парень пролежал так еще минут пятнадцать, слушая шаркающие шаги в коридоре, скрип дверец больничных шкафчиков и звон аптекарских мензурок, а потом в груди с силой закололо. Блондин сухо закашлялся, судорожно вздергивая ко рту слабую дрожащую руку, и костлявые пальцы окрасило кровью. Рыжий, когда такое случалось при нем, всегда пугался: таскал в свой убогонький госпиталь, приносил лекарства и что-то из пайка, смотрел озабоченно, как мальчишка медленно ест, и кусал тонкие бледные губы. Лихтенберг глядел в ответ, и хотелось смеяться. Все подмывало сказать, мол, не грусти, солдатик, я все равно скоро сдохну, но две пары одинаково ярких голубых глаз с фотографий в тонких черных рамках смотрели так пристально, что он осекался. Только кивал на очередное ласковое: «Ив, пожалуйста…» В палату, сопровождаемая духом пригоревшей овсянки, заглянула медсестра, до этого с колокольчиком ходившая по холлу и возвещавшая о начале завтрака для тех, кто еще мог ходить. Вскинув руки, она подбежала к мальчику, причитая: – Пресвятые Угодники и Дева Мария, что же ты, что же!.. Подросток поморщился в ответ на ее бормотание – упоминаний религии и всего с нею связанного он не любил, все еще свежи были воспоминания о пребывании при Кёльнской церкви и грязных руках пастора, – пока она отирала ему лицо и руку от крови, и попытался жестом показать, что все нормально, но будет еще лучше после морфина. Она не поняла. – Как ты себя чувствуешь, дитя? Ты голоден? – немолодая женщина скомкала окровавленную салфетку, сунув в карман фартука, и оправила чепец. Здешние медсестры их, туберкулезников, заразы не боялись, почему – он так и не смог понять. – Все… – блондин кашлянул, но уже без крови, и перехватил ее обеспокоенный взгляд своим. – Нормально. Мо… жете… Помочь… Встать? – в горле пересохло, а слова и без того в последнее время давались ему с трудом. – Встать? – она удивленно вскинула брови. – Тебя провести до туалета? Лихтенберг слабо мотнул головой, и на загорелое, несмотря на недуг, веснушчатое лицо упала неопрятная светлая прядь. Когда у него в последний раз доходили руки до расчески? – Нет… Я… По… смотреть… – О, – лицо медсестры смягчилось, и она слегка улыбнулась. – Конечно. Конечно, мой мальчик, но сначала нужно принять лекарства. Шаркая тапочками, она стремительно вышла в коридор, и с кем-то яростно зашепталась, а спустя пару мгновений вернулась со стаканом воды с разведенными в ней таблетками – глотать их целиком или даже раздробленными Иво было тяжело. Овсянка перед препаратами ему не светила: зонд ставили позже завтрака. Женщина склонилась к парню, закинула практически безвольную его руку себе на плечо и помогла сесть на кровати, а затем поднесла к губам подростка стакан. Чудом не поперхнувшись, он заставил себя проглотить горькую жидкость и поморщился. Медсестра одобрительно улыбнулась, подавая ему костыли, и помогла встать, придерживая за талию. – Какой тощий, – ворчала она, продолжая улыбаться. – Одни ребра, да желудок прилип к позвоночнику. Ничего, еще откормим тебя… «Ага, – подумал мальчишка почти с тоской. – Посмертно.» Тяжело опираясь на костыли, блондин, поддерживаемый медсестрой, шатко и не без труда добрался до окна и остановился перед ним, глядя в пол. Женщина же, убедившись, что он более-менее уверенно стоит сам, отпустила его и сделала шаг назад. – Сможешь постоять? Не подведут ноги? – Лихтенберг покачал головой, все еще изучая неровно окрашенные доски под ногами: подковырнул бы слой краски носком кеда, но боялся упасть. – Хорошо. Тогда я вернусь через пять минут. Не шкодь! Все еще улыбаясь, она вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, и тогда Иво поднял голову, глядя в окно. За ним шел первый в этом году снег. Мелкий, искристо-белый, сыпал на подоконник и пожухшую траву, оседал на кирпиче пристроек тремя этажами ниже. Первый в этом году снег – и в его день рождения. Это было, наверное, символично. Он надеялся, что этот снег не будет последним, хотя это было глупо. Интересно, кто-нибудь придет на его похороны? Может, хотя бы эта медсестра? Наденет траурное платье, грустно постоит с зонтом, пошмыгает носом в накрахмаленный платочек и побежит дальше по своим медсестриным делам? В этой дыре вообще есть кому-нибудь до него дело? Во всем мире – есть? Было только разве что тому солдатику-врачу, да и тот канул в Лету, едва только отправил его в Луисвилль. Вроде, даже оставил какие-то контакты – Иво слышал, как переговаривались между собой врачи, пока решали, что с ним делать. Но связаться ни с ним, ни с ноттингемским батальоном так и не смогли: к концу войны всем до того было недосуг, и тему пропажи его непрошеного покровителя и несостоявшегося опекуна быстро замяли. Лихтенберга оформили «сиротой войны» и оставили догнивать в этой богадельне. Иво с год не мог даже подняться с кровати, настолько худо ему стало по приезде в Уэйверли. Он харкался кровью и выл от судорог, не переставая. Когда, наконец, отпустило, и парень нашел в себе силы встать с койки – первым делом стянул ключи у старшей медсестры и кастелянши, разжился чьим-то шмотьем на три размера больше и парой-тройкой-десятком ампул опиоидов и рванул без оглядки в Лексингтон. Подальше от этого дерьма. Потому что на переломках и одном морфине долго протягивать в его планы не входило. Увольте. Протянуть можно было разве что ноги. Маленькое королевство – теперь уже Кентукки, а не Суррей – снова распахнуло для Иво приветливые объятия, щерясь чужими грязными пальцами, окровавленными шприцами, торчащими костями и вечными вопросами – теперь уже его: «Есть на понюшку?» «Сколько заплатишь?» «Можно и в платье, я не против.» Лихтенберг попался по дурости: ну кто додумается залезть в открытую кассу, стоя на заправке в ожидании очередного клиента или хотя бы попутки, когда хозяин может вернуться из сортира в любой момент (и очень повезет, если без ружья)? Здоровенному бородатому детине скрутить тощего дрожащерукого торчка большого труда не составило. Повезло, что он вызвал копов, а не начал «решать» проблему в его лице на месте... Легавые, в отличие от заправщика, оказались куда менее лояльными: имея смурной и недовольный поздним вызовом вид, «договориться» мужчины не пожелали – какой с нищего малолетки прок? Зато от души напинали по ребрам, и, узнав от сплевывающего пузырящуюся на губах кровь пацана о бегстве, с лицами теперь уже благородных спасителей вернули обратно в лечебницу. Подыхать. И правда – глупо. Иво улыбнулся. Почему-то некстати вспомнил, что рыжий солдатик, со своими крашеными волосами, приступами паники в ванной и выступающими вперед клыками, чертовски любил кофе. И не любил снег. Интересно, где он сейчас, когда… «Данте-Данте, ты же обещал меня забрать. Куда ты подевался? Ты же не мог просто взять и…» Мальчик закрыл глаза. На пол с грохотом упали костыли.

***

****вилль, пригород Портленда, штат Мэн, США.

11:20 AM

Отставив в сторону чашку с давно остывшим кофе, Данте Уоррен раздраженно побарабанил пальцами по лежащему перед ним планшету с документами. Глубоко затянувшись сигаретой, он стряхнул пепел прямо на папки с файлами, громоздившиеся на углу стола. Работы был непочатый край. Это осознание тяготило: хотелось скорее вернуться в комнату, принять душ, глотнуть виски и рухнуть в постель, но «добивать» дело за него тут никто не будет. Отдых отдыхом, пахота пахотой, все дела… Откинувшись на спинку офисного кресла, он помассировал виски руками и мученически застонал, снова задумавшись о своем. Не было совсем никаких зацепок. Могла ли девчонка быть жива? С ее болезнью – вряд ли. Даже, если он тогда ошибся с диагнозом, прошло уже… Четыре... Или все пять лет? Как же летело время. В одной только этой забытой всеми богами дыре он провел последние три года, и найти малявку стало его идеей фикс с тех пор, как он смог все вспомнить – он и сам не мог понять, почему на так плотно въелась ему в мозг, но не было ни дня, когда Дан не думал о том, что с ней сейчас. Иногда ему даже казалось, что он вспоминал о ней чаще, чем о жене и сыне. О двух фотографиях в черных рамках на письменном столе, которые он так и не смог забрать с собой. Возможно, Ева так запала ему в душу именно из-за своей схожести со Сью: она была такая же тонкая и светловолосая. Только глаза у них были совсем разные: у Сьюзан Браун – яркие, солнечные, смеющиеся; о, Данте обожал ее ясные голубые глаза за блеском очков в тонкой оправе. У Евы напротив, взгляд был тусклый и задумчивый, будто двенадцатилетняя малышка видела все дерьмо мира вместе взятое, и теперь бережно хранила его в себе, лелея, как крест Иисусов. Сьюзан Браун, подвид «мышь обыкновенная серая», он встретил в библиотеке Лондонского Университета, когда осознание близости выпускных экзаменов начало заставлять его панически тянуться к «балтийскому чаю» в промежутках между барами и зубрёжкой. Пока Европа рокотала в ответ речам национал-социалистов, а друзья по медицинской школе отвисали на очередной вечеринке, Дан влюбился, как мальчишка, и денно и нощно просиживал в библиотеке, то пытаясь выучить все девять семестров латыни за два часа, то украдкой наблюдая за грызущей карандаш кудрявой блондинкой в юбке-карандаше, мечтательно улыбаясь и не решаясь заговорить. Он, с новым цветом волос каждый месяц, рычащим под окнами несчастных соседей байком и всеми видами дури и алкоголя в крови на большей части городских вечеринок, себя ровней правильной отличнице Браун не считал. Она подошла сама: в один из дней плюхнулась рядом на скамью, протянула стаканчик с дешевым кофе из университетского буфета и заглянула через плечо в усердно игнорируемый Уорреном анатомический атлас: – Хирургия? – Угу, – буркнул он, растерянно принимая стакан из ее рук. – Спасибо. – У меня акушерство, – понимающе кивнула Сью, и, потянув его за рукав кожанки, скромно улыбнулась. – Подвезешь меня до кампуса вечером? Горькая бурда в пластмассе, обычно имевшая вкус кипятка с помоями, стала в тот момент самым вкусным кофе в его жизни. Они поженились сразу после выпуска. Джеральд орал, брызжа слюной, что невестка должна быть не менее, чем генеральской дочерью, иначе он не оставит сыну ни пенни. Данте, прорычав, что шрамов от кнута на спине ему в наследство будет вполне достаточно, оглушительно хлопнул дверью, и в поместье больше не возвращался. Сьюзан, не из военной, как того хотелось Джеральду Уоррену, а из простой учительской семьи, стояла у алтаря, поддерживаемая под руку не самым довольным ее выбором, но выглядящим относительно счастливым отцом, поглаживала живот и улыбалась чему-то своему. Мотоцикл пришлось загнать в гараж, мечты о мотострелковой бригаде задвинуть в долгий ящик, а все возможные заначки порошка – отправить в путешествие по канализации. Друзья единогласно пришли к выводу, что теперь Уоррен должен набить татуировку «Изгнан из гей-клуба» на самом видном месте. Сью посмеивалась, но решение новоиспеченного мужа – надо сказать, самостоятельное – одобряла и преисполнялась тихой гордостью. Они решили назвать сына Чарли, завести кошку и съездить в Японию. Начать решили с поездки: до родов оставалось еще пять месяцев, а питомца в их отъезд доверять Данте, обожающий мурчащих шкодников во всех их проявлениях, никому бы не стал. К тому же, вскоре после их бракосочетания Уоррен-старший (как считал Дан, наверняка скрипя зубами) прислал поздравительный чек на солидную сумму, которая с лихвой могла покрыть путешествие. Чек Сью у мужа, злобно бубнящего о том, что от «этого человека» их семье ничего не нужно, отбила с трудом. Сьюзан всегда была рядом: когда Данте терроризировали кошмары и семейные распри, когда он решил наконец избавиться от проклятой «памяти» об отце и перекрыть шрамы татуировкой во всю спину, когда едва на стену не лез от ломки в первое время. Сьюзан Уоррен умерла в феврале тридцать восьмого. Дождалась, пока ей на грудь положат новорожденного Чарльза, тихо восхищенно вздохнула, улыбаясь, прошептала: – Смотри, он так похож… – и закрыла глаза. «На тебя, – отстраненно думал Данте, глядя на надгробную плиту и прижимая к себе младенца, не понимая, что делать дальше. – Он похож на тебя.» Ни сам овдовевший в одночасье мужчина, ни кто-либо из педиатров не могли понять, почему белки глаз его сына отливали голубизной, а дыхание зачастую становилось тяжелым и хриплым – ровно до того момента, пока Чарли впервые не сломал шейку бедра, слишком резво переворачиваясь в кроватке, и им не пришлось спешно проводить комплексное обследование. «Болезнь Лобштейна – Вролика второго типа» звучало как приговор. Ему пророчили прожить около года, но Данте изо всех сил пытался не отчаиваться. Должно же было помочь хоть что-то. Джеральд начал пить больше обычного, и о своем существовании напоминал все реже, пока однажды вместо телефонного звонка в опустевшей после смерти Сью квартирке не раздалась трель дверного. В вестибюле ждал нотариус. Небольшая автомобильная авария, удар головой; смерть наступила от обширного кровоизлияния в мозг. Уоррен хохотал, закрывая мокрое от слез лицо ладонями, под недоуменным взглядом адвоката: отец все-таки оставил ему имение. Данте продал его почти за бесценок – все искал хоть какой-то выход. Чарли похоронили рядом со Сьюзан. Вместо обещанного врачами жалкого года жизни Данте выторговал ему у Смерти все три с лишним. Дан думал о том, что успел услышать первый смех сына, но так и не завел кота. Виски перестал спасать от воспоминаний на вторую неделю запоя. На третью сдал позиции кокаин, на пятую – морфий. Спустя два месяца Уоррен перекрасился в рыжий, остервенело швырнул вещи первой необходимости в сумку и выкатил байк из гаража – в Ричмонде его больше ничто не держало. Джеффа он встретил совершенно случайно, пытаясь забыться в очередном суррейском баре. Они когда-то подняли не одну сотню фунтов, подворовывая в морге Королевского Госпиталя, пока на сорвавшейся сделке чертов русский не порезал Дану лицо и не начал орать, что сожжет к чертям и его, и всю его семью живьем. Данте смеялся: после смерти матери – испанка в те годы мало кого щадила – и «вольготной» жизни с Джеральдом он предпочитал искренне считать себя сиротой при живом отце. А стрелял Уоррен всегда метко. Джеффри, уже заочно зная историю товарища, любезно одолжил тому отрезвляющую понюшку, а поутру потащил похмельного и нервного Данте в госпиталь Перли в надежде, что работа поможет мужчине забыться получше кутежа. К тому же, бушевал сорок первый, и в больнице катастрофически не хватало рабочих рук. Хирургию Данте терпеть не мог. В медицинскую школу он поступил только по наущению отца, и с учебой у него никогда не ладилось, да и экзамены без помощи Сью он бы не сдал. Но работа, на удивление, спорилась. Ему даже дали квартирку в общежитии. Медикам полагались личные кухня и ванная с уборной; остальным приходилось довольствоваться комнатушкой в блоке и удобствами на этаже, недовольно ворча. Первым делом Уоррен купил в фотоателье две тонких черных рамки, распаковал фотографии, поместив под стекло, аккуратно поставил на письменный стол... И вышел вон, хлопнув дверью, не в силах смотреть в две пары родных голубых глаз дольше минуты. Данте все порывался уйти в мотострелковую роту – Джеффри усердно отговаривал, уверяя, что друг нужнее здесь и сейчас, в госпитале среди раненых. Рыжий матерился, натягивая перчатки, и снова брался за скальпель. После дежурства мужчина растерянно брел по улице, собирая первые колкие снежинки полами шинели, и все еще не мог понять, что ему делать дальше. Осознание не приходило к Уоррену ни после пятого бокала виски, ни после третьей дорожки «снежка», ни после новой дозы морфия. Ни один из смазливых мальчишек в грязных барах и подворотнях не улыбался хоть отдаленно похоже на Сьюзан. Данте со смурным видом застегивал брюки, оставлял «таксу» на прикроватном столике и уходил прочь. Спустя два с лишним года такой жизни, ближе к концу осени, он понял, что так продолжаться больше не может. Ему уже не хотелось ни в стрелки, ни героической смерти на фронте, но и сил видеть весь смысл своей жизни только на фотографиях у него больше не было. Банка Бензедрина ждала своего часа в шкафчике за зеркалом в ванной – Дан проглотил все двадцать колес, что в ней оставались, и, морщась от горечи, запил полным стаканом припасенного на черный день Макаллана. Потом, подумав, шлифанул десятью таблетками трофейного Первитина, и, в последний раз столкнувшись взглядом с обрамленными черным деревом ясными глазами Сью и Чарли, пошатываясь, побрел к входной двери. Спускаясь по Брайтон-роуд, Уоррен, уже начиная понемногу путаться в мыслях, отсчитывал секунды до собственной смерти. Он был уверен, что просчитал все до мелочей: от дозировки медикаментов до количества алкоголя и погодных условий. На углу Перли Нолл мужчина обреченно понял, что все идет не по плану, как вдруг в глаза ему бросился тонкий силуэт в летящем голубом платье совершенно не по промозглой, почти зимней погоде. Девочка была высокая и до невозможности худая, с темными сосульками длинных, слипшихся от мокрого снега волос, обрамлявших узкое веснушчатое лицо. Придерживая свободной рукой широкополую светлую шляпу, она курила, опираясь о стену, и подрагивала от холода. Данте попытался издалека разглядеть острое лицо. Ей было едва ли больше тринадцати лет на вид, и мужчину передернуло. Малолетка вовсе не была похожа на Сью; скорее уж, она напоминала девочку со спичками из пресловутой сказки Андерсена – только вот торговала малышка не запалками, а собой. – Ты откуда? – спросил рыжий, набрасывая ей на плечи свое пальто. – Почему ты не дома? Уже поздно. Родители не говорили тебе, что сейчас комендантский час? – Я из Ридхема, – ответила девчонка, и Дан осекся. Голос у нее был низкий, тихий и хриплый, и имел отчетливый немецкий акцент. – Сирота? – она кивнула. – И домой…. И туда ты не пойдешь? – Нет, – малышка в очередной раз затянулась сигаретой, со скучающим облокачиваясь на стену. Взгляд у нее был пустой и безбрежно спокойный, как после хорошей дозы морфина. Уоррен вздохнул; его ощутимо шкивало, и он оперся ладонью о кирпичную кладку рядом с ней. – А со мной? – выдохнул мужчина едва слышно. – Пойдешь? Взгляд малолетки стал куда более заинтересованным. Она молча улыбнулась, по-птичьи склоняя голову на бок. Данте трясущимися от количества амфетамина и виски пальцами зарылся в карман брюк и, с трудом выудив оттуда пятнадцать шиллингов – все, что у него с собой было – сунул их в прошитый атласной лентой карман юбки откровенно летнего платья. – Тут недалеко, – придерживая девчушку за узкие плечи, он поплотнее запахнул на ней шинель и потянул за собой в сторону общежития, обратно вверх по Брайтон. – Ты замерзла совсем… Как тебя зовут? – Yvoh, – прошептала малышка, стуча зубами от холода и благодарно прижимаясь к нему, едва поспевая за скорым шагом. – Ева? Хорошо… Он только спустя очень долгое время понял, почему ее волосы в тот день выглядели так странно и плохо уложенными: это оказался дурного качества парик. Нет, Ева была совершенно не похожа на Сьюзан. Возможно, она была такой же худенькой (и даже чрезмерно), волосы под темной спутанной накладкой оказались светлыми, слегка вьющимися локонами, но девочка практически не улыбалась, и взгляд ее был пустым и безжизненным – не как у Сью, а как у него самого. И, несмотря на это, Уоррен снова упустил тот момент, когда окончательно и бесповоротно потерял голову. Стук в кабинет прервал его поток мыслей – Данте с размаху воткнул недокуренную сигарету в громоздкую пепельницу, сделал вид, будто снова поглощён чтением документов, и вполголоса произнес: – Входи. Дверь приоткрылась, и на пороге показался худощавый мужчина средних лет. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные мешки. Он приветственно кивнул, тряхнув копной густых темных волос, и заговорил неспешно и манерно: – Мистер Уоррен, поступил звонок из «Haru». Ваш заказ был подготовлен для отправки. Они просят назвать адрес, – хмурясь, он прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, ссутулившись. – Сэр, это, конечно, не мое дело, но… Вы уверены? Не слишком ли это… – Ты совершенно прав, Ро, – Дан довольно ухмыльнулся, откладывая очередную папку в сторону стопки других дел на рассмотрении, и потер руки в предвкушении. – Это не твое дело. Первое правило конторы? Роджер вздохнул: – Мы не обсуждаем методы работы, я помню. В таком случае, сообщите адрес доставки и текст для сопроводительного письма. – Хм, – рыжий задумчиво почесал шрам на щеке. – Текст… Что-нибудь вроде «Видимо, у тебя нет своих, так что держи», но можешь попробовать придумать что-то повеселее. Лично Крипу-младшему в руки. Передашь? Брюнет кивнул, сокрушенно бормоча, что это слишком, и они уже открыто нарываются, но Уоррен его уже не слушал. Под негромкий скрип закрывшейся двери кабинета он поднялся из-за стола, подошел к окну, небо за которым было затянуто непроглядной серой хмарью, неспешно закурил и глубоко затянулся, барабаня пальцами по подоконнику. – Куда же ты подевалась, малышка? – пробормотал он, вглядываясь в пелену темных тяжелых облаков, накрывших Город. Уоррен успел подать командованию прошение о переводе в тамошний госпиталь, когда приют-школу Ридхем спешно эвакуировали в Ноттингемшир, но ему так и не удалось отправить документы на удочерение. В Ноттингеме, как и в Перли, не было необходимого оборудования для обследования, а Еве тем временем становилось все хуже: она почти все время плакала от боли и кашляла, не переставая, а по ночам не могла заснуть из-за ломок. Данте скрипел зубами, надламывая стекло ампулы с морфием, целовал покрытый испариной девичий лоб, подтыкая одеяло, и судорожно перебирал контакты влиятельных знакомых отца один за другим. К концу года, когда он, наконец, смог внести достаточный депозит на счет легочной клиники в США, девочка практически перестала вставать с постели. – Все будет хорошо, – заверял он, дрожащими пальцами перебирая спутанные светлые пряди. – Как только закончу с делами – сразу приеду за тобой, обещаю. Девочка не отвечала: только слабо улыбалась, пока он помогал ей упаковывать немногочисленные пожитки. Провожая взглядом отплывающий корабль, Уоррен думал о том, что не может потерять еще кого-то. И о том, что, когда война закончится, ему будет, с кем выбрать котенка. Необходимость отправляться на фронт стала ударом под дых, но Уоррен не смел противиться приказу командования – не после того, что он с их помощью смог сделать для Евы. Он перебирал инструменты в тревожном чемоданчике, пока они ехали к огневой линии, и молился в четвертый раз в жизни: только бы Ева добралась до Штатов живой и невредимой. Он помнил грязный брезент палатки и запах пороха, грохот разрывающихся снарядов и крики раненых. Скальпель и игла не дрожали в его пальцах, движения были механическими, отточенными до автоматизма. Что было потом, он вспоминал с трудом: остались в памяти лишь всепоглощающе громкий рокот и гул пламени, вспышка ослепляющей боли, собственный вскрик, застрявший в горле – и темнота после. Данте мотнул головой, отгоняя настойчиво лезущие в голову воспоминания, и раздраженно потер ладонью резко занывший широкий рубец, пересекающий горло. К черту. Это все пустое. Нужно было найти Еву, а для этого подходили любые способы. И остальное было второстепенно.

***

Машиностроительный завод ****вилля, пригород Портленда, штат Мэн, США.

2:15 PM

– Какого дьявола?! Кукольник с размаха саданул по столу кулаком. Его руки дрожали от гнева, а злость буквально застилала глаза. Он рывком ослабил галстук, чудом его не порвав, и расстегнул две верхних пуговицы рубашки. Страшно захотелось выпить. Аккуратный черный подарочный бокс из дерева, выстланный красным бархатом, лежал посреди массивного письменного стола. Франклин в бешенстве выхватил оттуда трясущимися от злобы пальцами небольшой желтоватый листок пергамента и развернулся к мини-бару. Достал оттуда бутылку выдержанного скотча, плеснул в олдфешн, не глядя, залпом осушил и налил еще. Потом плюнул и отпил прямо из бутылки. «Если у тебя нет своих, пользуйся хотя бы этими!» – издевательски вилась надпись на открытке. Франклин Крип, глава Фонарей, крупнейшей оружейной корпорации Города, был человеком гордым и амбициозным донельзя. После «черного четверга» двадцать девятого, разрушившего его тщательно выстроенную и лелеемую карьеру на Уолл-Стрит, он решил, что ничто больше не должно пошатнуть ни его дел, ни его авторитета. Ничто в этом мире не должно было даже пытаться посягнуть на его высокое положение. Но старательно, с мастерством отлитые из стали мужские тестикулы все еще лежали посреди массивного письменного стола в резной подарочной коробке. На бархатной, блять, подушечке. Сука. Франклин с ревом швырнул торжественно украшенный бокс куда-то в стену, и звон разбитой витрины эхом разнесся по этажу, несмотря на закрытые двери кабинета. Осколки усеяли темный паркет, а кукла за стеклом, подставку которой задел тяжелый подарок, накренилась вбок – длинные светлые волосы занавесили точеное лицо, а фарфоровые пальцы скребанули по металлической раме. – Найти эту падлу! Мне плевать, как! Я не позволю вытирать об себя ноги в моем, блять, городе! Собственные слова заставили Кукольника раздраженно поморщиться. Да, возможно, сейчас не весь город принадлежал ему: старый жид Бэрикс все еще прятался в своей башне, управляя бандами, как он сам – марионетками. Но дед не мог прятаться в своем бункере-дворце вечно. Осталось совсем немного, и старик снова окажется у низов: о, Франклин предвкушал этот момент… Перепуганный миловидный, несмотря на шрамы на лице, паренек заглянул в кабинет: – Босс, вы… Крип резко развернулся к нему, отхлебывая виски из бутылки и отставляя ее на угол стола. – Энди? Проходи. Юноша вошел, прикрыв за собой дверь, и встал у стены, спрятав руки за спину. – Босс, Элис уложила Марию, как вы и просили. Я передам оперативной группе входные данные, отправителя найдут как можно скорее, сам лично поеду. Вам принести кофе или… – Раздевайся. – Ч-что? – парень опешил, немного попятившись, и вцепился пальцами в пояс собственных джинсов до побелевших костяшек. – Я. Сказал. Раздевайся, – мужчина обворожительно улыбнулся, и в сочетании с безумным разъяренным взглядом это выглядело до усрачки пугающе. На секунду Эндрю показалось, что в разбитой витрине что-то шевельнулось, но он, списав это на обман зрения, зажмурился, тряхнул темными волосами, отгоняя наваждение, и принялся спешно расстегивать пуговицы рубашки. Франклин, подойдя к подчиненному ближе, с издевательской усмешкой вздернул голову того за подбородок, наслаждаясь страхом в ярко-желтых глазах. В замке повернулся ключ. Охота началась.