You, me and four fucking walls

you

Его выводят под руки Чиф и Коконой, грязного, болезненно бледного, едва стоящего на ногах. Такемичи, пытавшийся (безуспешно) увернуться от удара одного из ублюдков, заполонивших собой холл, вскинулся и резко бросился вперед, моментально забыв про противника. Хвала небесам, его место тут же занял Мицуя, крикнув что-то вроде «Иди!» и смачно врезав амбалу по щам. Такемичи пролетел через все фойе, неудачно спотыкаясь и маневрируя между дерущимися. Краем глаза он заметил, как следом из коридора вышла Хината в большой для нее водолазке, а за ней – мрачный Санзу, зажимающий разбитую голову ладонью. Гнев и облегчение фейерверком вспыхнули в груди, и Такемичи закусил губу, сдерживая слезы. Майки выглядел оглушенным. Он посмотрел прямо в лицо Такемичи, но, судя по всему, не узнал его, рассеянно разглядывая холл и глуповато приоткрыв рот. Такемичи быстро подставил ему плечо, на котором Майки повис, вцепившись, как утопающий. Пацаны сделали шаг назад, позволяя Такемичи принять весь вес Сано на себя. Нос у Манджиро был сломан, лицо запачкано кровью. Его странно пошатывало. Такемичи бросил взгляд на его ноги и понял, что некогда белая штанина залита каким-то невероятным количеством крови. — Что случилось?! — хрипло спросил он. Коконой сморщился. — Его пырнули, — ответил он, — точнее, он сам себя пырнул, а потом еще и обдолбался в целях сохранения мобильности. Ты не думаешь, что ему пора полечить голову, а? — Пошли к машине, — перебил Чифую, — этот старый пердун, которого привели Хайтани, сюда не сунется. Майки сделал три шага в сторону, куда его потянули, споткнулся и начал сползать на землю. Такемичи зарычал и подхватил его под колени. Сано забавно крякнул, неловко обвивая шею Ханагаки руками, и впервые заглянул ему в лицо, растерянно хлопая глазами. У Такемичи защемило что-то в груди. — Я здесь, — негромко выдохнул он, — все хорошо. Майки вымученно сморщился, а потом его стошнило. Такемичи дотащил безвольного Сано до машины, где седовласый мужик, рассерженно цокая, помог уложить его на заднее сидение и моментально отпихнул Ханагаки подальше. — Не мешайте мне, — прорычал он, роясь где-то на заднем сидении машины, — конченые дети с кончеными разборками. Именно из-за таких, как вы, страдают невинные, честные люди. Такемичи едва сдержал раздраженный рык и покорно отошел от машины. Дождь продолжал заливать улицу, ветер хлестал по лицу, Такемичи потрясывало. Вопли и проклятья раздавались отовсюду, где-то валялись бессознательные тела, кто-то, истекая кровью, бежал прочь. Тосва теснила Канто Манджи, оставшихся без командования и без сокрушительной силы в виде Майки. Хайтани стояли на коленях, прикрывая руками разбитые головы. Санзу устало сидел на асфальте, не обращая внимания на царящий вокруг хаос. Где-то вдалеке завыли сирены. У Такемичи сжался желудок. Все было… неправильно. Он устал. Почему они вообще до такого докатились? Кому пришло это в голову? Он не хотел, чтобы все оборачивалось… так. Кровь, слезы, насилие — разве могло это когда-нибудь закончится? Последний год он провел, наблюдая, как рушат свои жизни подростки. «Почему им никто не помог?» — думал Такемичи, стоя под дождем посреди кровавого безжалостного месива, называемого дракой. — «Где были эти так называемые взрослые? Психологи, родители, учителя, тренера, да хоть кто-то? Почему никто не видел, как они растут, словно сорняки, почему никого не заботило, что им больно и они не справляются? Сколькие из них не доживут и до двадцати пяти, зарезанные в подворотне или сторчавшиеся от наркоты? Как же разорвать этот круг боли и насилия?». У него не было ответов. Одно он знал точно — он заберет Майки отсюда. Заберет куда подальше, где не будет боли и новых слез, где ранимый по своей натуре Сано сможет отдохнуть и восстановить хрупкое душевное равновесие, где не будет ответственности и страха за свои и чужие жизни. Прошлое не исправить, но можно попытаться спасти настоящее. И его настоящее рядом с Майки. А потом он вдруг столкнулся взглядами с ней. Он подбежал к Хинате и обнял ее так крепко, как только мог. На скуле ее красовался огромный синяк. Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в грудь, крепко сжимая край форменки. Мокрая, дрожащая, усталая. Ее не должно было быть здесь. — Я испугалась, Такемичи, — пробормотала она. Такемичи крепко сжал зубы. — Прости, — прохрипел он, извиняясь за все сразу: за себя, за Майки, за сегодняшний вечер, даже за гребанный дождь, — так не должно было быть. Все должно было быть по-другому, блять, Хината, мне так жаль… Она вдруг усмехнулась и положила ладонь ему на щеку. В глазах ее сквозила печаль. — Это единственное, чем все могло закончится, — сказала она, — другой дороги не было никогда. Такемичи дернулся, как от пощечины, и в этот момент вдалеке что-то грохнуло. Он успел повернуть голову и заметить, как из офиса хлынула окровавленная грязная толпа: Канто Манжди, поджав хвосты, отступали. Почему-то никакой радости это не принесло. Мицуя оказался рядом внезапно, утирая рукавом ссадину на щеке. — Копы, — просто сказал он, — надо сваливать. И так ясно, что наша взяла. Такемичи кивнул. Ему срочно требовалось что-то предпринять, — но мысли разбегались, как тараканы. Положение спас Чифую. — Токийская Свастика, отступаем! — рявкнул он, вывалившись из офиса и прижимая к груди раненую руку. Тосва встрепенулась и медленно потекла вниз по улице, победно улюлюкая и помогая раненым. Такемичи замялся. — Я… — он скосил глаза на машину, и Инуи, материализовавшийся из ниоткуда, раздраженно закатил глаза. — Я сяду за руль, — рявкнул он, — быстро все в тачку! Коко, твою мать, тебя это в первую очередь касается! Коконой, явно планировавший под шумок раствориться в пелене дождя, виновато вздрогнул. Хината решительно подошла к нему и крепко взяла за руку, заглядывая в глаза. Коко испустил страдальческий вздох и сдался. Кто-то рванул к байкам, но Такемичи было уже откровенно плевать. Он потянул Хинату за собой (Коко паровозиком поплелся за ней), ближе к машине, и чуть не подпрыгнул, когда около дверцы заметил прикуривавшего врача. Старик выругался и волком уставился на Такемичи. Тот ответил тем же. — Жить будет, — мрачно известил доктор, — рану я зашил, но, скорее всего, будет воспаление, следите за температурой. У него геморрагический шок, дайте отдохнуть и кровоостанавливающее, обильное питье и никаких резких движений. Благодарите небо, что не понадобилось переливание, иначе бы вам вовек не расплатиться. Такемичи тяжело вздохнул и растер лицо руками. От облегчения у него звенело в голове. — Я… да, спасибо, — пробормотал он, — мы заберем машину. Хайтани с вами рассчитаются. Спасибо. Хайтани, у которых Инуи вытряс ключи, недовольно взвыли. Стоящая рядом Сенджу от души прописала младшему затрещину, видимо, еще не до конца отошедшая от замеса. Старший поразительно понятливо заткнулся. Сирены орали совсем близко: сквозь пелену дождя виднелись красно-синие отблески. Такемичи в последний раз взглянул на Тосву. — Уходим, — приказал он. Пацаны кивнули. Инуи завел мотор.

me

Майки приходил в себя плохо. Он выныривал из удушливой тьмы и проваливался обратно, не в силах удержаться в сознании, но никакого облегчение забытье не приносило: только раздражало и вытягивало и без того кончающиеся силы. Потом пришли постоянные слабость и жажда, тело ощущалось тяжелым и опухшим, голова трещала, — Майки бы застонал, но глотка пересохла. Минут через двадцать мучений он наконец сообразил, что лежит на чем-то мягком и знакомом: пружина, упиравшаяся в бок, была почти родной. Слегка сладковатый запах успокаивал, и гуляющие по стенам тени отвлекли его еще минут на десять, — когда он понял, что хоть что-то, хвала богам, видит, в голове немного прояснилось, и стало окончательно ясно: он жив. Сколько он вчера выпил, Майки сказать не мог, но определенно это была самая страшная пьянка в его жизни — он вообще ничего не помнил. Соображать получалось мучительно туго, тело стягивало болью, сильно хотелось спать. Мысль о том, чтобы сесть, родилась и погибла в недрах его туманного сознания так же быстро, как и ряд наводящих вопросов: с кем он пил? какой был повод? как он вернулся домой? Майки на пробу пошевелил рукой и обнаружил, что она дьявольски тяжелая, — и еще, почему-то, со стесанными костяшками. Кажется, он нарвался на неприятности. Или нет? Вокруг было темно, значит, была еще ночь. Сано попробовал сфокусировать свои чувства на окружающем пространстве, и с какой-то попытки услышал приглушенные голоса вдалеке; мягкий свет стелился по полу, чьи-то легкие шаги раздавались с кухни. Майки сглотнул и застонал. Видимо, его загадочные спасители не спешили его покидать. Значит, придется разговаривать. И вдруг Майки вспомнил — он не пил последнюю неделю. Он изображал из себя положительного героя; он поперся спасать Хинату. А где Хината? Он сел так резко, что мир перевернулся перед глазами, и вспышка боли оглушила его. Он был в футболке и трусах, накрытый своим пледом; вытянутая вдоль дивана перебинтованная нога онемела и почти не слушалась. Его качало, даже когда он сидел, и коварная темнота обморока подступала со всех сторон, — лишь титаническим усилием он продолжал удерживать ускользающее сознание, попутно пытаясь разобраться, что вообще происходит. Вдалеке — с кухни — раздалась волна хохота. Это немного… успокоило. Они проиграли? Канто Манджи проиграли? Он, Майки, проиграл? Видимо, он был все еще обдолбан, потому что голос его совсем не слушался: удалось лишь тихо захрипеть и неловко пошевелить губами. Майки сглотнул и спрятал лицо в ладонях: кожа горела, нос болел. Что… что ему делать? Его — совсем, совсем не его — воспоминания перемешивались и наслаивались друг на друга. Сосущее чувство пустоты. Холод. Ощущение, что все, что ты делаешь, бессмысленно. Усталость, страшная, жестокая усталость, от которой не спасает ни долгий наркотический сон, ни секс, ничего. Тупая боль. Бесконечное «зато остальные…». Ужас от самого себя. Не узнавать в зеркале отражения. Роскошь, богатство, уважение. Бонтен. И, как финальный аккорд — свистящий ветер в ушах и чужая кровь на лице. Майки пожелал исчезнуть. Прямо здесь и сейчас. Чтобы его больше никогда не было. Чтобы все закончилось. Пожалуйста. Помогите. Раздались шаги. — Оклемался? — спросил знакомый, теплый, тихий голос. — Что, плохо? Майки сжал зубы так, что они затрещали. — Да, — выдавил он из себя, — да, да. В ответ ему тихо хмыкнули и отняли его трясущие ладони от лица. Он вскинул голову, но ничего не увидел: темнота и звон в ушах оглушали. Лишь через минуту он понял, что на краю дивана кто-то сидит, а его щеку ласково поглаживают мозолистые пальцы. — Я убил… — пробормотал Майки, не зная, куда говорить, — убил, это я, это все я…. — Тихо, — шептали ему, — тихо, дыши. — Почему… это я… не хочу… хватит, пожалуйста, не надо… — Все хорошо, — чужие пальцы легки на затылок и мягко его сжали, — это не твои воспоминания. Этого не было и никогда, никогда не случится. Ты мне веришь? — Нет… ты лжешь, — Майки едва гасит вспышку истеричной ярости, — я больше не хочу, слышишь?! Не хочу, давай закончим это, умоляю! — Все уже закончилось, — внезапно ответили ему, — ты победил, Непобедимый Майки. Все хорошо, слышишь? Майки заткнулся, не в силах выдавить из себя что-то еще. Затылок мягко поглаживали. Он успокаивался. Было тепло, сонливость накрывала с головой. Ему внезапно резко приспичило лизнуть чужую шею, что он и сделал. Над головой тихо засмеялись. Манджиро захныкал. — Я… я…. — Обдолбан в ноль, — мягко перебили его, — мы с тобой разговариваем об этом в четвертый, мать его, раз. Если ты сейчас опять начнешь рыдать, Хината открутит мне голову, потому что она уверена, что это я довожу тебя до слез. А я, между прочим, наоборот, успокаиваю тебя! Манджиро, сам не зная, почему, захихикал. — Засранец, — проворчал Сано, повисая на собеседнике и дергая его за волосы, — ты врун и засранец. Я не хочу тебя видеть. Козлина. Отсоси мне. — Ты меня и не видишь, здесь темно, как в жопе, — хмыкнул голос, и чужие прикосновения пустили волну дрожи до самых лопаток, — и трахаться мы с тобой тоже не будем, не надейся. Полный дом народа. Майки захныкал, утыкаясь носом в плечо собеседника. — Выгони всех, — потребовал он, — я сейчас… глупый. Мне надо… то есть… я… Сверху мягко рассмеялись. — Полежи еще, — предложили достаточно деликатно, но руки с силой опустили Майки в лежачее положение, он даже вякнуть не успел, — если не заснешь, обещаю, я пошлю всех далеко и надолго и приду. Хорошо? Глаза страшно слипались, но Майки все равно ничего не видел: он слепо потянулся к чужим рукам и переплел пальцы со своими, тая от чужого тепла. — Да, — пробормотал он, путаясь в слогах, — хорошо, что ты здесь. Не уходи. Без тебя паршиво, Такем… И он отрубился.

we

С разбитым лицом, перемотанной кроваво-бурыми бинтами ногой, со свалявшимися, стоящими дыбом волосами и убийственно мрачным взглядом — Сано Манджиро, собственной персоной. Стоит в дверях, облокотившись на косяк. Босиком. В трусах. Руки скрещены на груди, дурацкая синяя футболка с котиком помята ото сна, рожа тоже не особо свежая, опухшая и заплывшая, с красным, как у алкаша, носом. Глаза черные и злобные, поза усталая, сутулая, но готовая к атаке. Определенно Сано Манджиро, сомнений никаких. На кухне мгновенно замолчали. Мигнула лампа. Коко громко сглотнул. Майки презрительно скривился. — С каких пор Токийская Свастика проводит собрания в моем доме? — голос хриплый, слова слегка смазанные, чересчур растянутые, но гонору - на сто человек. — И что ты с ними делаешь, а, Коко? Коконой попытался улыбнуться. — Не только я, — выдавил он из себя, строя абсолютную невинность, — мы, вообще-то, всем Канто Манджи обосрались. И теперь мы все, — он похлопал глазами, — в Большой Токийской Свастике. Вот. — Прозвучало как «в жопе», — заметил Мицуя, и Коко благодарно отсалютовал ему кружкой чая. Майки рыкнул. Такемичи, наконец, опомнился. — Ты зачем встал? У тебя может быть… — Заткнись, Бога ради, — ворчит Майки, досадливо морщась, — вы так трещите, что мертвого поднимите. Я больше не мог терпеть. Такемичи закатил глаза. — Большой и страшный Сано Манджиро, трепещите, — фыркнул он, игнорируя общую напряженность, — сейчас даже я тебя на лопатки уложу, мститель. Иди ляг. Майки озлобился. — Не помыка… — Прекратите сраться, — раздался бесконечно усталый голос Хинаты, и она выглянула из-за плеча Такемичи, — никого вы этим спектаклем не убедите, все мы видели, как вы полтора часа назад на диване лизались, за ручки держась. Хватит. Майки заткнулся. Эмоции быстро сменялись на его лице, наконец, оставив какую-то ядовитую смесь усталости и раздражения, и он вдруг сжал кулаки. — Ты знала, — брякнул он почти обиженно, — кто еще… знал? Хината удивленно моргнула. — Я и Наото, если мы говорим об одном и том же, — пожала плечами она, — но это не имеет значения, потому что все закончилось. Майки осклабился. — Имеет, — почти прошипел он, — очень даже имеет, Хината. Звони своему отцу, и пусть он вызывает подмогу и дурку, и меня наконец-то отвезут туда, где мне, мать его, самое место! Хината и Такемичи переглянулись. Коко что-то забулькал в свой чай. Мицуя отвернулся, Чифую и Инуи синхронно сделали вид, что оглохли. Майки весь этот сброд бесил до белого каленья. — Я опасен, — попытался объяснить он спокойно, но голос истерично подрагивал, — я убиваю людей и не контролирую себя. Сегодня это могла быть Хината, завтра — Коко, а потом я прикончу вас всех по одиночке, и не отводи взгляд, Такемичи, ты знаешь, что это правда! Поэтому, — он судорожно выдохнул, — это надо закончить. Вызывайте полицию. Я сдамся. Такемичи вскинул на него чистый, твердый, решительный взгляд. — Нет, — просто сказал он. Майки дернулся. — Что значит «нет»?! — То и значит, Манджиро, — сказал Такемичи, — мы все обсудили и пришли к решению. Никто не собирается на тебя стучать. Ты никуда не поедешь. Ты никого не убивал. Майки открыл рот и замер. — Я поговорю с отцом, — вкрадчиво добавила Хината, — Санзу тоже даст показания в твою пользу, мы уже договорились с ним. Больше свидетелей нет. — Там было больше сотни человек! — Никто не осмелится идти против Токийской Свастики, — негромко вставил Чифую, — особенно, когда ты вернешься в строй. Майки отшатнулся, чувствуя, как кружится голова. — Я… я… — Будешь пить колеса и посещать мозгоправа, как миленький, — строго отрезал Такемичи, — ты будешь под постоянным надзором, и только попробуй что-нибудь выкинуть, я тебе вторую ногу проткну, и даже не пожалею. Мы уедем отсюда, на год или два, в горы, где ты будешь лечиться и приходить в себя, медленно, шаг за шагом, но мы не сдадимся. Ты вернешься на учебу, закончишь школу, получишь образование. У тебя будет жизнь и второй шанс. И ты не отправишься в дурдом, Майки. Ты не сумасшедший. Понятно тебе, Сано Манджиро? Кухня закачалась перед глазами, и Майки привалился к стене, чтобы не упасть. Он медленно сползал на пол. — Это не… вы же… — Мы же, — мягко вклинился Мицуя, пытаясь скрыть улыбку, — никто тебя больше не бросит. Такемичи рассказал нам про прыжки и про все остальное. Теперь мы с тобой. Но ты все еще придурок, чтоб ты знал. И они вдруг все вернулись к разговору с той же легкостью, словно только что не подарили Сано Манджиро прощение.

we

Майки молчал почти сорок минут, разглядывая собственные пальцы и что-то тщательно обдумывая у себя в голове, полностью отрешившись от происходящего. Его никто не трогал. Сердобольная Хината попробовала всунуть ему в руки кружку с чаем, но Майки только вяло кивнул и снова ушел в себя, едва заметно шевеля губами. Взгляд его был где-то далеко. Да и сердце, кажется, тоже. Такемичи скашивал на него глаза, но терпеливо ждал. А потом внезапно отключился Инуи, притих Мицуя, Хинате благородно уступили футон, а Такемичи решительно встал на ноги и подошел к безучастному Сано. — Пора ложиться, — негромко произнес он, — тебе нужен отдых, может начаться воспаление. Майки заторможено кивнул и попытался встать на ноги. Его предсказуемо завалило набок. Такемичи успел подхватить его как раз вовремя. — Нога, — пробормотал Майки, жмурясь, — сука. — Затекла? — Нет, я ее не чувствую, — он снова покачнулся, но Такемичи держал крепко, — Такемичи, мне… мне надо в туалет. Ханагаки закатил глаза, но покорно дотащил шатающегося Сано до толчка. А потом ввалился с ним в маленькое помещение, закрывая за собой дверь. Майки запыхтел, и Такемичи захотел прописать ему леща. — Во-первых, я там все видел, — проворчал он, — во-вторых, ты мало чем отличаешься от меня, а в-третьих, ты сможешь стоять ровно и не промахнуться мимо? Сомневаюсь. — Я мог бы и сидя, — буркнул Майки, стягивая трусы, и Такемичи фыркнул. — И как бы ты встал с унитаза? Некоторое время они постояли в тишине. Ладони Такемичи лежали на теплом плоском животе, поддерживая, сам Майки оперся спиной на его грудь. Снаружи ворочались ребята, укладываясь. Такемичи подумал о том, что он отвратительный хозяин: совершенно не помогает гостям. Майки внезапно положил затылок ему на плечо, прикрывая глаза. Руки Такемичи автоматически погладили живот Сано, крепче прижимая к себе. Член Майки дернулся, и тот тихонько замычал. — Серьезно? — Заткнись, — пролепетал Майки, жмурясь, — слишком много всего. И меня еще не до конца… отпустило. Такемичи хмыкнул и погладил живот настойчивей. Манджиро рвано выдохнул и прижался к нему сильнее, подставляясь под прикосновения. Такемичи аккуратно отодвинул колтун волос и поцеловал его сперва в шею, а затем аккуратно, нежно прикусил ухо. Манджиро всхлипнул. Ханагаки спустил руку ниже и наконец-то услышал тихий, блеклый стон. — Не шуми, — прошептал он прямо в ухо, — что будет, если нас поймают, а? И Майки — извращенец — моментально стал твердым. Такемичи размеренно двигал рукой, слушая чужое сбивчивое дыхание, и старательно игнорировал тощий зад Сано, который активно потирался о его промежность. Его, Такемичи, выдержки вряд ли хватит надолго, — вообще-то, у него слипались глаза, — но Майки явно унесло куда-то в стратосферу и он собирался зайти очень далеко: Сано оперся руками на бачок и прогнулся в пояснице, полностью раскрываясь перед ним. Такемичи наклонился вперед, ложась грудью на тощую спину, и яростно зашептал: — Идиот, нас же услышат, — Майки застонал, и Такемичи едва успел зажать ему рот, — ты же едва стоишь, я не буду брать тебя в туалете, как последнюю потаскуху, и у нас даже нет смазки. Ты что, хочешь, чтобы я порвал тебя на сухую? В этот момент Майки странно дернулся и кончил в кулак Такемичи, не сдерживая судороги в ногах. Такемичи замер, пораженный новой информацией. — Ты издеваешься? — спросил он чуть громче, чем рассчитывал. — И как давно ты об этом фантазируешь, конченный? Майки что-то пробормотал и полез целоваться. Такемичи пришлось натягивать на него трусы самому. Когда он дотолкал Сано до дивана, разомлевший Майки уже почти спал. Такемичи грузно уронил его тушу, помог выпрямить ноги, накрыл пледом и без сил рухнул рядом. — У меня на тебя уйма планов, — произнес он куда-то в светлую макушку, собственнически обнимая костлявое тело (не забыть откормить, и деда в это вовлечь), — нам предстоит много работы. Вместе, понимаешь? Майки вдруг распахнул темные глаза и сонно на него уставился. — Люблю, — произнес он и уронил голову на подушку, мгновенно засыпая. Такемичи улыбался.

you, me and four fucking walls

Пошатываясь, он закрыл за собой дверь, ступая босыми ногами на холодный ночной асфальт. Времени было немного. Все спали. Он не мог… не мог все испортить. Снова. Подтягивая раненную ногу за собой, он брел по темной улице, и только эхо его шагов нарушало священную тишину. Четыре блядские стены его квартиры. Четыре блядские стены его собственной клетки. Страх. Боль. Слабость. Бессилие. Отец. Мама. Брат. Друг. Сестра. Брат. Друг. Четыре блядские стенки гроба. А потом была надежда. Он шел и шел, собираясь с силами, и вдруг он понял. Все было гораздо проще. Все было на поверхности. Из тины не выбраться, если тебя простили. На дно тянет собственная вина. Вода все холоднее, все меньше света, и четыре блядские стены без окон и дверей смыкаются над тобой, запирая тебя навсегда. Есть ли силы, чтобы простить себя? Четыре блядские стены его квартиры. Он остановился перед многополосным шоссе, гудевшим даже в столь позднее время. Машины проносились мимо со страшной скоростью. Свет их фар ослеплял. Дорога под босыми ступнями мелко вибрировала. Телефонная будка, словно издеваясь, стояла в пятне холодного фонарного света. — Телефон доверия, слушаю. — Мне обещали. — … Что? — Я не… не один. — Где вы находитесь? Как вас зовут? Он чуть-чуть помолчал. — Меня зовут Сано Манджиро, — сказал он, счастливо улыбаясь, — и больше всего на свете я хочу жить. Он повесил трубку. Я смогу, пообещал он себе. Я найду силы сражаться. Я стану Непобедимым. Я всех защищу. Если я справлюсь, я буду сражаться. А если нет… Четыре гребанные стены душили. В нем была только душераздирающая пустота. Но, если он справится, впереди брезжила надежда. Надо только перейти черту. И, закрыв глаза, Сано Манджиро пошел через шоссе.