Герой по токийскому времени

      Это было начало лета, когда позеленели деревья, по синему небу плыли облака, а во дворе подъезда на полуобвалившейся детской площадке громко играли дети. Их выкрики и ссоры доносились из настежь отворённого окна, чтобы проветрить маленькое, душное помещение на пятом этаже. Стены тут облезли и покрылись плесенью, в квартире было тихо, но комната заполнена людьми — двумя девушками-подростками и девочкой.       Когда мать заметила незаинтересованность в существовании и длительный дневной сон Эвелины, то после множества упрёков решила сделать дочери «приятный» сюрприз. Этот сюрприз, правда, не прибавил Эвелине мотивации жить, и с помощью него она не осмыслила, что летние каникулы — «прекрасное время, чтобы развиваться».       Арина приехала из Сибири в самом наилучшем настроении и набросилась на угрюмую Эвелину с «обнимашками», вереща своим писклявым голосом про то, что скучала и не бросит её на этих каникулах, куда бы она не пошла, стараясь таким образом развеселить сестру. Однако это заявление бросило девушку в ещё большую хандру, усталость и раздражение: кто-то бегает за ней, особенно такой маленький и громкий, который привык разговаривать сам с собой, ломать игрушки, изображая между ними семейную ссору и бесить каждого, причём последнее получалось у Арины лучше всего.       «Обещай, что будешь следить за ней в оба!» — наказала мама, а Эва нехотя пообещала, хотя лучше бы вырвала себе язык.       Сидя в кресле и скрестив руки на груди, с глазами полными презрения, теперь Эвелина наблюдала за тем, как Арина нежится в объятиях другой девушки, выглядевшей старше всех не только с виду, но и морально. Василиса, лучшая подруга Эвелины, оказалась в ловушке так полюбившей её Арины и её гиперактивных заездов.       — Сегодня вечером в центре будут фейерверки! — запищала Арина, сцепив маленькие ручки на шее Василисы, которая, имея при себе слишком доброе сердце, только тепло улыбнулась сквозь боль. — Я хочу сходить туда с тобой!       Вроде Эве нужно выдохнуть с облегчением — непосильная хулиганская ноша в виде двоюродной младшей сестры спадет с её плеч и она наконец-то сможет вернуться в гордое одиночество! Но этот вздох сменился возмущением: подумать только, малявка вздумала забрать у неё подружку! Арина каждый день выгуливала Эвелину как собачку по паркам, тянула в магазины и, будучи приезжим человеком, самостоятельно изучила всю округу, успела познакомиться с друзьями Эвелины и ребятами из чужого подъезда, а теперь, осквернив своими мерзкими розовыми кроссовками асфальт неродного города, взяла Эву за сердце и собралась вырвать его.       И если Василиса согласна на фейерверки, то лучше пусть Арина останется у неё на попечении до конца лета! Уж она то, при своём семейном положении, точно с ней справится.       Однако Василиса посмотрела на Эвелину тёплым взглядом, было в нём что-то просящее. Взгляд чёрных глаз Акимовой, недовольно сидящей в кресле с ходящими желваками на лице, сменился со злобного на обвиняющий и оскорбленный. Василиса видела подругу такой не впервые, но каждый раз подобный «нахохленный» вид вводил её в смесь таких эмоций, как: непонимание, растерянность и даже испуг. Не понимая Эву, она всегда пыталась выяснить причину таких злобно сверкающих глаз, однако встречала только на своём пути холодную стену.       — Это в честь Дня защиты детей? — уточнила Василиса, причесывая за ухо Арины тёмную прядь волос. — Прости, солнышко, только я не смогу.       Арина покраснела и надула щёки.       Эвелина, чьё терпение заметно истекало, так раздражилась нахмуренному лицу двоюродной, что едва остановила брань, которая должна была, без присутствия Василисы, вырваться изо рта.       — А почему бы тебе не пойти с Эвой? — спросила Василиса, отчасти зная, что последует за этим вопросом. Жалостливая рожица Арины приносила её доброму сердцу боль.       — Эва не хочет туда, я ей уже предлагала, — громко буркнула девочка. — Ты же знаешь, она скучная!       Скучная!       Эвелина только закатила глаза, но внутри неё бушевало такое пламя задетого тщеславия, что единственным успокоением сейчас послужила картинка, как за эти слова она лупит Арину ремнём по заднице. Да, когда они уйдут отсюда, она обязательно так и поступит!       То, как ей надоели такие, как Арина, было неописуемо. Она устала от того, что каждый только и делал, что просил от неё что-то; Арина приехав совсем не разбавила собой этот устой. Мама, желавшая порадовать, но только расстроившая, вечная вина перед ней за её две работы, чтобы содержать семью и попытки усмирить нрав Эвелины, который даже сама она уже давно признала как невыносимый, зарождали в девушке отвращение ко всему её окружающему.       Ей и без того казалось уже пятый год, что мир без неё стал бы только лучше, а Арина наоборот считала, будто сделает его лучше своим существованием. И эта её уверенность в своих способностях и характере бесила Эвелину.       И вот оно — лицо девчонки, желанию которой отказали. Эвелина ещё долго упивалась злорадством, вспоминая эту сцену. Она всегда пыталась вызвать это выражение невольно, когда Арина начинала доставать её до мозга костей своими дурацкими выходками.       Все слова, которые они говорили друг другу во время частых ссор двух сестёр доводили Арину до слёз и обиды, а Эвелину к душевным страданиям. И всё равно она считала двоюродную глупой зазнайкой, и в комнате, и в её доме, Эва всегда выигрывала споры.       — Это не так. Эвелина не скучная, — ответила Василиса, и в её чистых голубых глазах, всегда смотрящих на Арину с добротой, появились искорки, какие появляются у учителей, когда им задают один и тот же вопрос в сотый раз. — Ты не должна так говорить.       Арина надулась ещё больше и, сложив руки на груди, высвободилась из объятий Василисы. Лицо у неё было такое, будто она собиралась плакать. Поймав взгляд чёрных глаз Эвелины, в которых плясали злорадные огоньки, она многозначительно вздёрнула подбородок, но от обиды всё-таки захлебнулась в солёных слезах.       Сколько раз Эва видела это красное лицо, закрытое ладонями и слышала этот расстроенный хриплый вой! И всегда как бальзам на душу.       Растерянная Василиса, посмотрев на расслабленно сидящую в кресле подругу, подпрыгнула к Арине и принялась её успокаивать.       — Пожалуйста, не надо плакать, моё солнышко! — лепетала она, поглаживая девочку по макушке, где были завязаны высокие хвостики по бокам, а аккуратная чёлка приколота на бок заколкой. — Хочешь, я отдам тебе пятый том Токийских мстителей, которого у тебя ещё нет?       Эвелина поднялась с места раньше, чем Арина успела, не заикаясь, сказать «да, хочу!» Теперь она была не на шутку раздражена простодушием Василисы и верой в людей, а особенно в такую девочку, как Арина. Как только подруга не может заметить, что её добротой пользуются? Да ещё и такая девчонка, от которой страдают все взрослые?       Не позволив лучшей подруге отдать книжку в руки своей двоюродной сестры, Эвелина потянула девочку за руку с колен, чтобы та встала. Арина снова разревелась — так, что соседи наверняка негодовали и уже держат мобильник с номером «911» при себе. Не собираясь вставать с места и сопротивляясь силе старшей сестры, маленькая замахала руками и ногами, закричав сквозь плач; Василиса, пораженная подобным отношением к маленькой девочке, так и сидела на полу, во все глаза пялясь на Эвелину и её каменное лицо. Какие злые у неё были глаза! Чёрные, как у дьявола. О чём она только думает!       Когда по заплесневелой комнате эхом разошёлся хлопок, Василиса приглушенно охнула. Арина, получив по щеке ладонью сестры, тут же перестала плакать и склонила голову в колени, на которых сидела, а над ней, как коршун над мышью, возвышалась Эвелина с горящими глазами. Казалось, на улице перестали резвиться дети и тоже наблюдали за ситуацией через открытое окно. Василиса поднялась на ноги, и, всё ещё поражённая поведением своей подруги, вгляделась в лицо, пытаясь найти там хоть что-то знакомое.       Вот бледная кожа с редкими веснушками на носу, а вот маленький шрам под губой, который Эва получила, когда они вместе ездили в лагерь позапрошлым летом и перелазили через сетку на очередной квест-игре. Ведь раньше Эвелина была русой и длинноволосой! Почему она решила перекраситься в красный и подстричься? А этот пирсинг носа — куда смотрит Инна Михайловна? Видимо, даже мама больше не может справиться со нравом собственной дочери. И как только Василиса сразу не заметила, когда подруга только переступила порог её дома: ведь глаза у Эвелины совсем другие — злые, холодные и не те, что были раньше.       Она ещё никогда не видела Эву в таком состоянии и начинала её бояться. Но ещё больше Василиса начала тревожиться, и это чувство изменений, страха за их дружбу и понимание, что Эвелина устала, смертельно устала от всего, вводило подругу в немой кошмар. Она всегда старалась защищать Эвелину, но знала, что она сама на это способна, как и любой другой человек; теперь, видя, наконец, измученность на её лице, перед Василисой вдруг предстала страшная картина, и глаза её увеличились в размерах от собственных мыслей.       Руки у Эвелины сильно тряслись. Она отпустила руку сестры, которую держала, и та бессильно упала на пол. Злость сожрала её, как огромная злорадная змея; Эва, глубоко дыша, почувствовала, как комок бессилия подступил к горлу и проглотила его, не пожелав больше знать, о чём он хотел ей сказать. То, что она натворила, лежало на ней огромной чёрной печатью, от которой не избавиться. Теперь бледное лицо Арины, её испуганные детские глаза, трясущиеся плечи и синева на худом запястье, скрученном в жгучей раздражённости, будут преследовать её в кошмарах.       — У неё и без тебя полно о ком заботиться, — сказала хрипло Эвелина, смотря на макушку Арины. — Пошли домой.       — Эва! — шепнула Василиса и схватилась за локоть подруги; голубые глаза были широко раскрыты. — Ты что творишь?       Эвелина чертыхнулась от Василисы, как от огня и посмотрела в ответ своими чёрными глазами. В одних сияла мольба, в других осуждение. И снова перед Василисой поставили знакомую, холодную, высокую стену, которую не так просто разрушить; она поджала губы, сильно расстроившись, что снова не смогла выдавить из себя мучающий вопрос.       Эвелина уже обула свои чёрные кеды и стояла в темноте, между зимними куртками и складом женских и мужских сапог, а за её спиной блестела золотая ручка двери на лестничную площадку. Она наблюдала, как всовывает свои хилые ножки в розовые кроссовки Арина, и сердце её переполнялось такими мучениями, каких ей ещё не удавалось чувствовать в реальности. Казалось, она является причиной страданий всех людей на этом свете, что ей нужно немедленно умереть, и плевать ей на мамку, на маленькую дурочку и Василису, на всех! Никто не помешает ей, никакая мысль или человек, пока она понимает, что причинила вред не только словами. Своей рукой, ладонью, она ударила родную сестру. Она предала убеждения своей мамы, своего отца, и теперь вся семья будет её ненавидеть.       Где-то в душе ей казалось, что если мать будет её ненавидеть, это тоже послужило бы причиной для самоубийства. Она жила с матерью одна уже пятый год и из неё всегда пытались воспитать нормального человека. Пусть это получалось не всегда, и, кажется, совсем не получилось, она точно знала, что отец расстроился бы, даже если он не видел её каждый день, даже если его больше не было на этом свете. Ей твердили: «не поддавайся злости», «будь всегда внимательна». Неужели она так глупа, чтобы не соблюдать пару этих просьб? Что же дошло до того, что она испортилась настолько, что никто и ничего уже не исправит, кроме неё самой, а она знает, что у неё совершенно нет тяги к изменениям в лучшую сторону.       Она устала. Устала быть «внимательной ко всем» и «не злиться», когда все вокруг только этого и добиваются. Разве мать спросила у неё, нужна ли ей такая помощь, как Арина? Разве Эва не просила, чтобы её оставили в покое, в тишине? Разве она не говорила им всем, что её злое лицо — только их вина? Они всё ей испортили, всю жизнь, всем своим союзом и наставлениями, когда она просто хотела жить и наслаждаться.       Это они виноваты, что она дала Арине пощёчину. Они виноваты, что не оценили её моральной силы и даже не задумались о ней, когда везли к ней «гостью».       Теперь Арина стояла перед ней и глупо пялилась в пол. На ней была белая футболка с единорогом, розовая юбка, белые гольфики. Кажется, Эвелина только сейчас заметила эти милые детские вещички; её замутило от заново наступившей волны отчаяния и вины, бессилия и злости, так, что она в поисках укрепления стоящих ног схватилась за ручку двери.       «Нет. Это я виновата. Никаких виновных, кроме меня.»       — Кого уж винить, так это Стаса за то, что он повесился, — донёсся до Эвы старческий, хриплый голос. — Дочь-то теперь навряд ли жить хочет.       Эвелина очнулась и увидела в дверях кухни невысокую старушку. Это была родная бабушка Василисы, о которой подруга как раз и заботилась каждый день с начала каникул, пока родители работали. Василиса хорошо знала названия таблеток, которые следовало давать женщине; пару раз Эве удавалось видеть, какая огромная коробка медикаментов хранится в их квартире, и ей казалось, что там собраны всевозможные препараты. Ей нравилось, что родители Василисы настолько доверяют дочери, что готовы отдать на усмотрение уже взрослую, ещё полную сил женщину, выглядевшую не на восемьдесят, а на пятьдесят. Она поседела, волосы были короткие, а тело располнело, но приятного цвета халат с цветочками делали лицо бабушки не таким острым и уверенным, каким оно было.       — Здравствуйте, Елена Яновна, — промямлила Арина, повернувшись к женщине лицом и даже обрадовавшись, что та пришла. — А где вы были?       — Голова из-за жары закружилась, вот Василисонька меня выхаживала, пока я не уснула, — ответила Елена Яновна и легонько улыбнулась, снова переведя взгляд на Эвелину. — Ты не расстраивайся так. Это не самое страшное, на что тебе придётся пойти.       Эвелина дёрнула ручку двери и вышла в сырой подъезд. За ней, как тень, последовала Арина. Василиса проводила обоих встревоженным взглядом и не закрывала дверь до тех пор, пока дверь подъезда не хлопнула за подругами и не воцарилась тишина.       — Господи, она себя убьёт! — взвизгнула Василиса, поворачиваясь в сторону бабушки Лены. — Я видела по её лицу! Точно, точно убьёт!       — Не убьёт, — уверила женщина ровным голосом. — Отца своего помнит.       — Да, ба, помнит, только это причиной и послужит! Зря ты напомнила.       — Она сильная девчонка, всё вытерпит и умрёт счастливой.       — Говоришь так, будто случайно в её будущее заглянула.       — А может и так?       Эвелина шла по улице, не чувствуя земли. Санкт-Петербург казался ей ещё более серым, скучным и сырым, чем раньше, хотя на улице сияло солнце, а птицы яростно щебетали излюбленные мелодии. Она не прислушивалась к ним и не видела людей, идущих мимо, пока те замечали её мрачное, серое лицо и переглядывались, а потом снова начинали веселиться, радуясь хорошей погоде. Эва слышала только тяжёлые шаги сестры за собой, как тяжесть совести, а сердце её ныло так, что казалось, будто если отрубить себе сейчас ногу, то будет не так больно.       Она толком не понимала, что чувствует и как мириться с тем, что случилось. Со стыдом понимая, что хочет расплакаться, убежать и сидеть в тёплых объятиях у человека, который мог бы объяснить ей, как жить с этим дальше, она ёжилась в собственной шкуре и начинала всё больше и больше себя ненавидеть. Ведь она никогда не должна просить помощи! Она всегда была сильной, она знает это, и такой останется.       Перед ней плыло одно единственное воспоминание, заметив которое она захотела замуроваться заживо. Это был звук, похожий на забивание гвоздей в крышку гроба, в котором она лежит и слушает, а в это время её распирает от ужаса, сердце разрывается.       Сцена: она сидит за шкафом своей комнаты и выглядывает в тонкую щёлку. Из кухни доносятся громкие, рассерженные голоса — мужской и женский, и оба пытаются друг друга перекричать. Она видит, как вспышку камеры, через коридор, что оба родителя стоят напротив друг друга, и отец, спиной к ней, поднимает руку. Мать от этого жеста жмурится, прижимает ладони к светлой голове и отворачивается, в страхе бледнея.       Видя отца добрым, внимательным и всегда уважительно к ней относящимся, Эвелина своим детским, немыслящим мозгом запомнила, что даже такие люди, как отец, позволяют себе бить людей и это вполне нормально. Иногда люди вполне этого заслуживают!       Она всегда считала отца сильным, видя его волевые плечи и спину с татуировкой в виде Кремля. Ей казалось, что она похожа на него — тоже ко всем внимательная, понимающая и старающаяся помогать, Эвелина имела при себе множество подруг, которые готовы были боготворить её за то, что Эва всегда нашла бы в их мерзких душах хоть немного доброты, которую также искал отец в людях и говорил об этом любимой дочери.       Что же довело отца? Это та самая черта, которую он думал найти в людях этого мира, кроме мерзости и темноты, хоть немножко тепла. Именно поэтому, смотря на неё с небес, оценивая поступки и видя то, что она натворила, он уже не нашёл бы в ней былой раньше верности и услужливости, а считая эти качества в человеке важнее всего он бы отвернулся от неё, или, ещё хуже, она была бы последней каплей его небесконечных сил.       Мама говорила, будто он был взрослым человеком для таких детских поступков. Эвелина отвечала, что о таких поступках задумываются не только дети и подростки, но всё было без толку. Мать просто не только признавала себя сильной женщиной, но и считала, что все должны быть сильными, если их мечты, которые совсем и не должны исполняться по твоему хотению, вдруг испаряются.       «Либо ты не хотел исполнения, либо ты слишком слаб» — вознаграждала она отца осуждением, но в то же время сидя в горьких слезах на третий день после того, как его нашли в подвале.       — Дядь, можно одну?       Почуяв сигаретный дым, этот дивный запах, Эва незамедлительно свернула к компании мужчин, стоящих у входа в магазин и спокойно курящих, обсуждающих что-то хриплыми голосами.       Магазин этот находился рядом с жалким, заброшенным ещё давно зданием из красного кирпича, которое стояло всё время, которое Эвелина помнит себя; между магазином и этим зданием узкое, тенистое расстояние, которое славилось среди горожан запахом гнили: туда выбрасывались просроченные продукты из магазина, которые гнили там по истечении недель или месяцев, а поэтому там часто жили бездомные, питаясь едой из мусорных баков. Лишний раз никто не совался туда, потому-что место это было воистину страшным и тёмным: помнится, в детстве, поджидая у магазина задержавшуюся у кассы маму, Эве казалось, что оттуда вылезет чудовище — до того это было гадское дело.       Но в сегодняшние дни, когда она научилась ходить в магазины сама и не пугаться большой очереди, а детские страхи переменились в огромного рода моральное истощение, что она даже не заметила, что проходит мимо этой подворотни. Тот мужчина, что был в белой футболке, плохо закрывающей «пивное пузико», переглянулся с другими двумя и затянулся побольше, чтобы пустить Эвелине дым в лицо, будто дразня.       — Совсем ещё девочка для таких дел, — сказал он без нахальства в голосе. — Что мамка твоя скажет?       Эвелина опалила его взглядом чёрных глаз, смешавшихся с презрением. Другой мужчина — с большими голубыми глазами, в олимпийке и длинных синих шортах, тёплых носках и тапочках, — полез в карман и достал оттуда целую упаковку сигарет, безжалостно протянутую Эвелине.       Двое усмехнулись тому, что у Эвелины загорелись глаза при виде этого подарка.       — Буду помнить вашу доброту, — сказала она, достав из кармана своих чёрных джинсовых шорт зелёную зажигалку.       Приятный вкус никотина разлился в груди; она выдохнула тягучий белый дым, почувствовала, как мысли о самоубийстве уходят на второй план. Девушка обернулась, ища глазами Арину, и нашла её тихо стоящей у тёмной подворотни. Девочка стояла и пялилась туда, как громом поражённая, словно увидевшая что-то высокое и возвышающееся над ней перед собой.       Ещё пара секунд, пара шагов к Арине, и Эвелина услышала душераздирающий крик не то ужаса, не то восхищения. Сначала она подумала, что двоюродная кричит на неё, но, увидев, как девочка упала на задницу и ползёт куда подальше от несущей гнилью свалки, то сразу поняла, что она испугана совсем другим.       Одурманенная наслаждением от никотина, Эвелина без всякого страха заглянула в темноту.       Считанные секунды она стояла и смотрела на то, что видела. Перед ней было бледное лицо, как у вампира, которое вырисовывалось так контрастно, как будто посреди чёрного листа поставили белую точку. Эвелине показалось, что её внутренности сделали сальто и снова встали на места за несколько секунд.       — Это Майки! МАЙКИ! — завизжала Арина, закрывая рот ладонью, пока Эва с незнакомцем пялились друг на друга под угрозой выпада глаз из орбит. — О БОЖЕ! БОЖЕ МОЙ!       Голос у сестры надорвался; она схватилась за сердце и медленно вдыхала и выдыхала воздух, ходя взад-вперед; Эва слышала за спиной её быстрые шаги и, как будто очнувшись от испуга только из-за этих звуков, оторвала взгляд от лица перед собой и повернулась к двоюродной. Очевидно, та пыталась успокоиться, бормотала себе под нос какую-то чепуху и бледнела.       — Да перестань ты визжать! — рявкнула Эвелина и с раздражением кинула недокуренную сигарету на разогретый солнцем асфальт.       Сестра впервые после пощёчины глянула на неё своими карими глазами, поднялась с колен на ноги и опалила Эву взглядом, полным ненависти. Двоюродная, заметив это, только тихо фыркнула.       Парень покачнулся в сторону, но удержался на ногах; Эвелина заметила, что они одного роста. Глаза его умножились в размерах, а подозрительность происходящего возросла на несколько тысяч процентов.       — Эвелина Акимова? — прошептал он и склонил голову на бок.       По спине девушки прошёлся неприятный холодок. Она промолчала, пялясь на него во все глаза. Откуда он её знает?       — Что это за место? — спросил он тихо, но Эвелина поняла так, будто говорил в громкоговоритель.       — Санкт-Петербург, — ляпнула она, растерявшись. — Р-россия.       — Майки! Майки, как ты сюда попал? — заверещала Арина, активность которой независимо от происходящего поражала.       Юноша спустился по кирпичной стене грязной подворотни спиной и молча уставился в противоположную с глазами отрешенности и ужаса.       — Какой ещё Майки? — нахмурилась Эвелина, повернувшись к скачущей на месте малявке. — Откуда ты его знаешь?       — Посмотри, у него кровь из носа!       Арина грубо оттолкнула Эву в сторону и пролезла ближе к юноше.       — Он нас не понимает, — сообщила девочка прискорбным тоном. — Он говорит только по-японски.       — Но он понял меня! И даже задал вопрос, пока ты там бегала!       Арина вылупила на девушку свои карие глаза и та едва не перекривлялась в ответ. Но когда они повернулись к парню снова, из его носа шёл уже целый фонтан бордовой крови, привлекая ещё больше ужаса не только верещавшей сестре, но и Эве с отсутствием способностей в лечении подобного.       — Вызовем скорую! — крикнула Арина, но тут же замолкла. — Ой, там же тётя Инна! Она нам по попе надаёт, если узнает!.. Если узнает!..       — Что он, из-за крови из носа идти не сможет?       — Да ты только посмотри на него! Он же зелёный, как плесень, — рассерженно завизжала девочка. — И почему ты никогда не можешь понять!..       — Заткни свой рот и слушай, — Эвелина поднялась с места, и увидев, как младшая отшатнулась, глаза предательски заблестели. — Телефона у нас нет. Попросим у прохожих…       — Нельзя у прохожих!       — Это ещё почему? Хочешь нести его на спине три километра до больницы?       — Нет, я… — начала было Арина, но запнулась. — Ладно, возьми у прохожих. Это будет лучше, чем он умрёт здесь, мой любимый Майки! — она вздёрнула подбородок и посмотрела на Эвелину уверенно блестящими в темноте глазами. — Иди!       Эва закатила глаза на этот новый прилив уверенности и цели спасти весь мир у Арины. Она поспешила на улицу. Мужчин, которые делились с ней пачкой сигарет у магазина уже не было, но куда она пропали, стоя здесь всего пару минут назад Эвелина подумать не успела. Она рыскала между деревьями парка неподалёку хоть одного прохожего, но все как будто исчезли, и только зелёная трава шевелилась на лёгком ветерку.       Тогда Эвелина нашла единственный способ - пройти в магазин и попросить кассиршу позвонить в скорую помощь. Как хорошо, что вся эта дребедень случилась как раз рядом! Эва прыжками преодолела четыре ступеньки на пути в магазин, вихрем влетела туда и уверенной походкой прошла к кассе, где кассирша преспокойно сидела, болтая по телефону и не тревожась о редких покупателях.       — Ой, ты знаешь, Наташ, это было так неожиданно и приятно!       «Эта точно мне не поможет» — подумала Эвелина. — «Она всё этой Наташке расскажет.»       — Здравствуйте, — облокотилась девушка о стол, где сидела немолодая кассирша. — Помогите мне. Позвоните в скорую помощь.       Женщина вытаращила на неё голубые глаза, а морщины на смуглом лице разгладились от приоткрывшегося рта. Эвелина уверенно смотрела ей в глаза исподлобья.       — Девушка, у вас всё нормально? — встревоженно спросила женщина. — Кому скорую?       На пару секунд глаза кассирши заметили красные волосы, серебряный пирсинг в носу и злые глаза оппонентки, и как-будто всё поняла.       — Парню на улице плохо. Вызовите, говорю, скорую.       — А! Сейчас-сейчас Наташ, я перезвоню.       Женщина отложила трубку, засуетилась под настойчивым взглядом Эвелины, быстро перебирающей пальцы обоих рук в ожидании. Казалось, этот звук заставлял кассиршу спешить, но она так неумело обращалась с телефоном, что девушке казалось, будто она стояла, прожигая взглядом работницу больше пяти минут, прежде чем на звонок ответила служба.       Солнце поднялось над Питером, освещало жаркими лучами улицы и зеленый городской парк, когда Эвелина поспешила к тёмной подворотне. Она издалека слышала громкий плач и уже знала, кому он принадлежал. Но когда в плаче смешались крики о помощи, она едва не стукнула себя по лбу за свою тупость.       Конечно, этот Майки мог оказаться кем угодно даже при своём состоянии! И как могла она оставить маленькую девочку за ним приглядывать?       Эту секундную совестливость сдуло ветром в тот же момент. Эва ускорила шаг, заглянула в подворотню и увидела сидящую на коленях около Майки сестру, горько рыдающую и кричащую.       — Ты чего? — ляпнула Эвелина, недовольно хмурясь и рассеянно свалившись на угол грязной стены.       — Он умер! — взвизгнула Арина и зарыдала пуще прежнего.       У Эвы в голове образовалось скопление мыслей, которое улетучилось в смольную черноту. Она крепче схватилась за угол стены, чтобы не упасть от головокружения на асфальт, достала трясущимися руками из кармана пачку сигарет, вынула одну и закурила, распуская терпкий дым. Дрожащая Арина даже не заметила того, на что нажаловалась бы при хорошей возможности, а продолжала плакать над безжизненным телом Майки.       Тут что-то больно ударило Эвелину по голове, подбросило вверх, как рыбку на удочке, и всё вокруг перевернулось. Недокуренная сигарета осталась зажата между зубами.       Арина оглушительно завизжала и первым делом бросилась к Майки, чьё лицо в темноте было измазано в крови из носа. В ушах у Эвы забурлила кровь; она выронила сигарету, выдохнула дым и бессильно повисла в воздухе, погрузившись в темноту.       Арина закричала ещё пуще и отпрыгнула от Майки как ошпаренная:       — Воскрес!       И тут же перестала плакать, невозможно обрадовавшись и будто не замечая, что Эвелина висит на цепи вниз головой почти над ней.