бабочки живут под рёбрами

Кризалис думает, что это похоже на телевизор. До недавнего времени он ни разу осознанно не смотрел телевизор. Но с появлением Игоря многое поменялось. Наблюдая исподтишка за жизнью Игоря и Владимира, он предпочитает думать, что смотрит телевизор. Какую-то программу, переключить которую у него нет возможности. Он может нажать только кнопку выключения. Выключить себя, чтобы не видеть радостных лиц, не слышать счастливых голосов. До недавнего времени он не понимал концепции зависти. Не знал, что она существует — для него единственными реакциями на внешний мир до сих пор являлись злость, ярость и раздражение. Совсем редко — мрачное удовлетворение. Но теперь, глядя на повседневную жизнь снаружи, наполненную яркими, непривычно светлыми для него моментами, Кризалис понимает, что завидует. Завидует и жалеет, что снова проснулся, выбрался из своего кокона, что узнал, что может быть так. Потому что понимает, что это все — не для него. Что во всем этом нет места для такого грязного, озлобленного черного пятна, как он. Которое даже не полноценный человек — лишь проявление всего самого худшего и порочного, что в человеке может быть. Он действительно так считает. Его уверенность вдребезги разбивается, размалывается и раскатывается по земле под натиском бульдозера под названием Игорь Гром. Кризалис не следит за этими двумя двадцать четыре на семь. Поэтому упускает, что они, очевидно, пришли к какой-то договоренности, потому что комнатка, в которой он смотрел телевизор, исчезает, оставляя его один на один с ощущениями. Он уже не чувствует сопротивления со стороны Владимира, которое было постоянным раньше, и это странно. Ему хочется сбежать обратно в свой угол, но еще больше ему не хочется обратно. Это тоже странно. Странно привыкать к ощущению, что у тебя есть тело. В адреналиновом выбросе все ощущается совсем по-другому. Горячая кровь на руках ощущается не так, как горячая вода из крана. Откусываемый кусок хлеба ощущается не так, как отрываемый зубами кусок плоти. Это непривычно. Но не неприятно. Странно, да. Еще более странным оказывается то, что Игорь его не ненавидит. И даже не злится. Должен злиться, но чем дольше Кризалис смотрит на него сам, глазами, а не через телевизор, тем больше понимает, что этот человек будто вообще не способен ненавидеть. И что еще более странно — Игорь делает вещи, противоположные ненависти. Кризалис знал, что за ним тоже наблюдают. Все же это всего одна квартира, всего одна кухня, всего одна гостиная. Здесь сложно сделать что-то незаметно. И когда Игорь готовит бутерброды, Кризалис думает: это для Владимира. Но потом Игорь приносит их ему, и смотрит на него с тем самым выражением в глазах, которое не должно предназначаться ему… И Кризалис сбегает. Он сам не знает, почему. В ушах все еще каждый раз звучит игорево «ссышь», обжигая нутро, но почему-то… Он просто не может. Злится сам на себя, отказывается признавать себя трусом. Но все равно сбегает. Владимир совершает не слишком настойчивые попытки вытянуть его на разговор внутри их головы, но Кризалис сбегает и от него, прячась в лабиринтах мыслей и воспоминаний. Игорь говорит, что ему нужно время. Да, Кризалис снова бессовестно подслушивает, поэтому непритворное понимание и участие в его голосе царапает что-то изнутри. Нет, он, конечно, не знает, что это они — голос Игоря просто звучит настолько мягко и честно, что Кризалис не может сдержать зудящего желания посмотреть, как он выглядит в этот момент. Он выглядывает всего на секунду. Но этого достаточно, чтобы увидеть и почувствовать все. Нежный и уверенный взгляд Игоря. Его большие пальцы, выводящие круги на ладонях. Их соприкасающиеся колени. Мягкая полуулыбка. Кризалис отступает обратно, словно громом пораженный (опять сбегает — напоминает он себе). Где-то в мыслях слышит беззлобный смешок Владимира и уязвленно рычит, мечтая отпинать его по почкам. Но картина остаётся. Она преследует его с той же навязчивостью, с какой в воспаленном сознании когда-то полыхала идея об освобождении. Вот только теперь он свободен. Он особенно ярко однажды осознает это в темноте ночи. Владимир спит, но Кризалиса отчего-то выталкивает на поверхность, и именно тогда он понимает, что больше его ничего не сдерживает. Никто. Спустя пару секунд он так же понимает, что у него перед глазами взлохмаченный затылок, а под руками горячее тело Игоря, и конечно же первый порыв — отступить, уйти, пока никто не узнал… Но никто не узнает. Владимир спит, Игорь тоже спит… и Кризалис осторожно, бесшумно втягивает воздух носом. Запах стирального порошка, геля для душа и теплой кожи затапливает легкие. Проходит секунда, две, три. Закаменевшие мышцы медленно расслабляются одна за другой. Кризалис с недоверием и опаской прислушивается к ощущениям. Грудь Игоря поднимается и опускается при каждом вздохе под его рукой. Под ребрами размеренно стучит сердце. На выдохе Игорь едва слышно посвистывает носом. Его тело упругое и теплое, намного лучше одеяла, которым они укрываются. Это… не неприятно. Кризалис облизывает пересохшие губы и думает, что может полежать так еще немного. Просто… потому что это не неприятно. Это приятно, приходит понимание. Теперь он может понять значение — у него есть пример. Это почти так же, как гладить собаку, но только лучше. Кризалис сравнивает и думает, что предпочел бы гладить Игоря. У него прямо перед глазами — темные, чуть вьющиеся волосы, и он хотел бы их потрогать. Только чтобы сравнить, что мягче. Но он лежит неподвижно, запоминая, впитывая каждую секунду. Никто не узнает, но у него будет этот момент, чтобы вспоминать его, пока он будет внутри… Игорь поворачивается в его руках, и Кризалис издает придушенный панический звук— один глаз Игоря приоткрыт и смотрит прямо на него. — Ты слишком громко думаешь, — хрипло ворчит Игорь, кладя ладонь на его лоб. — Прекрати. Расслабься. Кризалис мечется между паникой и злостью. Его поймали! Он позволил себе отвлечься, и теперь… Игорь с негромким стоном закатывает глаза, а потом— —горячая ладонь обхватывает его затылок, тянет ближе, и его лицо оказывается впечатанным в грудь Игоря. Сердце теперь стучит прямо над ухом. Ладонь спускается на спину, между лопатками, прожигая дыру, и первый порыв Кризалиса — оттолкнуть, ударить… Но Игорь начинает говорить. Негромко, но его хриплый ото сна голос резонирует в грудной клетке, и Кризалис даже не сразу понимает смысл слов, а когда все же понимает, то замирает всем телом, пока жар ползет по щекам, шее, груди, до самого сердца. — Перестань думать, что тебе нельзя. Особенно, если ты хочешь. Вы один человек, даже если расколотая личность. Даже если разные личности. Неважно. Важно то, что я люблю этого человека, каким бы он ни был. Да, это не значит, что я забыл все, что произошло в прошлом, но это и не значит, что тебя нужно за это наказывать, ненавидеть. Это точно не твоя вина, особенно, если ты понимаешь, что то, что ты делал — неправильно. Игорь берет паузу, делая шумный вздох, пальцами зачем-то водя по кругу по его спине, и Кризалис чувствует непонятное жжение в глазах. — Поэтому если тебе действительно хочется, ну… — он чувствует, как грудь под его лицом почему-то становится горячее, — быть частью нашей жизни, то никто не против. Наоборот… Я бы этого очень хотел. Если ты больше не станешь делать такие вещи, как в лечебнице… Ты же не станешь? Голос Игоря звучит странно, и Кризалис качает головой — после воскрешения все прошлые идеи потеряли смысл и вызывали только раздражение. Но он не задерживается на этих мыслях. Он в целом чувствует себя так, словно его очень сильно ударили в грудь, но без боли от треснувших ребер — только почему-то очень сложно дышать. — А Владимир? — выдавливает он, не понимая, почему все его тело пылает, а внутренности будто скручивает. Игорь слабо смеется. Его грудь от этого смеха вибрирует, и Кризалису вдруг очень хочется увидеть его лицо. — Вы существуете в одной голове, но не можете разобраться между собой? — недоверчиво спрашивает он. — В любом случае, Володя не против видеть тебя почаще, а обо всем остальном вам нужно договориться лично. — Мы не разговариваем. Сверху раздается вздох, и Игорь шепчет «Дураки», вжимаясь носом в его волосы. Кризалис даже не чувствует раздражения. Он пребывает в состоянии странной невесомости, не в силах ничего сказать или сделать. Глаза все еще печёт, и он не понимает, почему Игорь вдруг обнимает его ладонью за голову, гладит по волосам, пока не ощущает горячую влагу между его лицом и телом Игоря. Сердце обрывается, и он пихает мужчину в грудь, пытаясь уйти, не показывать слабость… — Ох… — успевает удивленно выдохнуть Игорь, прежде чем свалиться с кровати. Кризалис каменеет всем телом, широко открыв глаза и глядя на то место, где только что был Игорь. А потом на свои руки. Кипящая волна ужаса ошпаривает его, заставляя подскочить… А потом он слышит смех. Игорь смеется в голос, и из-за матраса поднимается указательный палец, слегка трясущийся от смеха. — Это вообще-то моя кровать! Если не хочешь тут быть, то в этой квартире существует ещё диван! Просто, чтобы ты был в курсе… Кризалис осторожно выглядывает за край матраса. Игорь смотрит на него с пола, кусая дрожащие от улыбки губы, но что-то при взгляде на него заставляет мужчину посерьезнеть и сесть, ловя за руку. — Все хорошо. Со мной все в порядке. Просто будь в следующий раз аккуратнее, мне все же не двадцать лет уже. Игорь снова улыбается ему, и Кризалис не видит на его лице ни грамма притворства. И не понимает, как Игорь может вообще… Как он… Почему… Игорь поднимается и идет куда-то, а когда возвращается, Кризалис все еще ровно в том же положении — сидя на коленях посреди кровати и крепко сжав кулаки. Он просто не знает, что с собой делать — всего этого слишком много, внутри какой-то мерзкий и тяжелый клубок из чувств и внутренностей, и ему впервые хочется, чтобы Владимир проснулся и запихнул его поглубже, потому что он просто не знает, что с этим всем делать… Прохладные пальцы касаются его лица, вырывая из ступора, и Кризалис вскидывает напряженный взгляд. Встречая нежный и уверенный взгляд Игоря. Мягкую полуулыбку. Пальцы невесомо трогают щеки. — Щиплет? — вполголоса спрашивает Игорь, и Кризалис непонимающе хмурится. А потом осознает, что все это время пекло не только глаза, но и стянутую от засохших слез повреждённую кожу под ними, и если бы не Игорь, то он бы вообще не придал этому значения. Но Игорь смотрит так внимательно, так, что внутренности в очередной раз переворачиваются, и Кризалис медленно кивает. Игорь кивает в ответ, и мокрая прохладная ватка осторожно стирает зуд с его кожи. Сухая салфетка бережно промакивает остатки влаги. Затем Игорь сосредоточенно наносит какой-то крем, бормоча что-то под нос, но Кризалис не может отвести взгляда. Он смотрит и смотрит и смотрит… Все это сейчас — для него. Кризалис понимает это, а потом понимает еще кое-что. Что для Игоря он готов снова вскрыть себе грудную клетку, вырвать оттуда глупый трепещущий кусок мяса и вручить его этому человеку вместе со своей жизнью. Но он не станет. Потому что пообещал, Игорю и себе. Владимиру он тоже мысленно обещает.