Он дал ему имя.

Участковый нервно постукивал по столу пальцами. Наручные часы слишком громко для них раздавались тиком в кабинете. Он смотрел в мои пустые глаза, может, хотел увидеть в них признание? Признание в том, чего я не помнил, а может — не знал. Но сидящий впереди старых лет мужчина, повидавший за свои годы работы в полиции многое, лишь улыбался, рассматривая меня. Противная ухмылка не спадала с его лица.       Наконец, он перевёл взгляд. Теперь он уставился на открывающуюся дверь. Более яркий свет упал в полутьму душного кабинета, пропуская поток воздуха. Я машинально оглянулся. В комнату зашли две женщины. Одна моложе, другая старше. У обеих седина. Видимо, часто им приходится переживать сильный стресс? Они выглядели уставше и миловидно, словно сонно. Я сам видел мир сквозь дымку сна, непонятного и нереального. Не помня ни лиц родителей, ни зная где они. Я затерялся с тех пор в глубинах своего сознания, и уже никогда не вспомню, кем был, чем жил, и с кем жил. Отголоски воспоминаний остались где-то далеко позади.        Новая жизнь началась так резко, когда я зашёл в детскую комнату в сопровождении воспитательницы, которую звали Мари. Тогда я возненавидел это мерзкое имя — Мари.        Не смог вспомнить своего имени, воспитатели назвали «Ганс». На мои возражения, Мари сильно вцепилась в плечи, будто хотела проткнуть ногтями кожу. Выбора не было. Дети звали меня Ганс, я сам представлялся так. Дети здесь совершенно разные. Но всех объединяло одно: жажда свободы. Некоторые её получили, улетя выше небес в раннем возрасте. Этого ли они хотели?        Нас обучали наукам, рассказывали о мире. Я быстро улавливал информацию и получал отличные отметки. Конечно, редко это нравилось местным хулиганам. Быть поколоченным за знания — запросто. Мир терял краски с каждым днём пребывания в этом ужасном месте. Цвета потеряли тона, яркость. Даже цену. Теперь видение мира ничего не стоило. Не хотелось вставать вновь, изо дня в день, терпеть издевательства и насмешки, не высыпаться ночами.        Только один луч света озарял мрачные стены детского дома. Её звали Изабелла. Изящное имя для изящной души, я бы сказал так. Встретились мы по дороге в столовую, когда мне было восемь. В толпе она была особенно заметна, шла задом наперёд, улыбалась, в отличие от остальных бездушных кукол (детей) детского дома. Рыжие волосы имели цвет, переливались на солнце ещё ярче. Она уловила мой взгляд на себе, и тут же пристроилась ко мне. И голос её был таким же изящным, с особенной интонацией, тембром. Каждое слово она протягивала, и в конце предложений усмехалась неловкими смешками.        — Привет! — Она хмыкнула. — Ты же Ганс, да? Из. второй группы?        — Да. — Ответил я, сковывая движения.        — Ого! Про тебя так плохо Мари отзывалась у нашего директора. хи-хи! — Она улыбалась так ярко, что мир вновь обретал краски. Изабелла болтала без умолку. Всегда «жужжала» под ухом. Но не как надоедливое насекомое.        Изабелла перепрыгнула две последние ступени ко входу в столовую. Я же осторожно спустился. Из-за скованности я надеялся, что она пойдёт в столовую, и мы больше не пересечёмся, но она покорно ждала, когда я зайду за ней. Мы зашли в не слишком большую столовую, освещённую лишь большими окнами. В остальное время она была нерабочей. Вернее, она была открыта, но посещение наказывалось. Обычно побоями.        Тяжёлая ложка, словно чугунная, пыталась пробить твёрдую кашу.        — Ганс, — позвала Изабелла. — Смотри! Она демонстративно перевернула тарелку. Каша не вывалилась на стол. Мы вдвоём громко смеялись над поварами, высмеивая их кулинарные способности. Мышцы лица уже болели от смеха. До того момента так сильно я ещё не смеялся.        — Они, наверное, её из трупов крыс делают! — Предположила Изабелла. — Ту, которую я нашла в подвале! В месте, где моих родителей убил какой-то человек! — Она рассмеялась, будто от хорошей шутки. Эта маленькая девочка, старше меня всего на год, слишком часто говорила о смерти, перебивая приторно-горький вкус звонким смехом. Тогда я пристально смотрел в её чистые зелёные глаза, а они щурились от улыбки.        — Да! Поэтому я тут. А ты как сюда попал? — Спросила она.        — Не помню. — Выдавил из себя. Что-то сдавило в горле. Столовую оживил громкий стук. А затем беспомощное тело упало на холодный кафель. Я закричал, увидев Лоя, лежащего с закатанными глазами. Он недолго бился в конвульсиях. Похоже, умер быстро. Он — мой давний товарищ. Мальчик из моей группы. Его тоже дразнили хулиганы за излишний ум. Вдвоём нам было интересно. Над ним издевались хуже: за очки и веснушки. Я часто вправлял стёкла очков обратно в оправу, когда их выбивали нарочно. Чинил его ингалятор. Спасал от приступов. Он не был весёлым и смешным, но умом отличался.       Теперь он лежал на кафельной плитке в столовой. Без дыхания и сознания. Один из хулиганов, как обычно, задирал его. Лой не выдержал, оттолкнул от себя хулигана. Но тот, охваченный яростью, ударил его столовой ложкой по голове, что есть сил. Лой отшатнулся, схватился за голову, прикрывая уши, как будто испытывал неимоверную боль. Он полез в карман, пытаясь найти затерявшийся в них ингалятор, в спешке глотая воздух. Он покраснел. Хулиган заметил ингалятор в руках Лоя, и не смирился с желанием вырвать его из рук, разбить об пол. Беспомощный взгляд Лоя всё ещё терзает и протыкает моё сердце. Беспомощный, просящий помощи. Слезливый. Он наблюдал, как его ингалятор разбивается об пол. Последний его взгляд был устремлён на меня, он просил о помощи так яро, казалось, кричал об этом. Но я не смог двинуться с места. Лой схватился за рубашку, оттягивая её от тела, будто пытаясь впустить туда воздух. Воспитатели в столовой стояли «по стойке смирно», ожидая развязки. Умирающий Лой взялся за горло, сдавливая его. Стул шатнулся. Наклонился влево, и вместе с ним упал и Лой. Он ударился об батарею, а затем упал на жёсткий пол. Из виска полилась алая кровь. Его глаза закатились.        Хулиган крепко сжимал ложку в руке. По щекам катились слёзы. Он не моргал. Вышел из оцепенения, когда к трупу Лоя подбежали воспитатели и врачи. Хулиган отступил на шаг, а затем невольно попятился к стене. Он тоже задыхался, и как Лой, закрывал уши руками. Казалось, что он не видит лиц и очертаний. Боялся каждого мелькающего человека рядом.        Изабелла смотрела на зрелище безучастно. Стеклянно она разглядывала ложку в руке.        — Почему всем всё равно?! — Плакал я, умоляя о помощи.        — Смерть это не так страшно. — Ответила Изабелла, тыкая ложкой кашу. — Это не самое страшное, что тут есть. Изабелла ушла. Дети тоже стали расходиться. И я пошёл за ними. Делать было нечего.        Старший мальчик нашей группы — Майлр, читал нам книгу перед сном. Ему было двенадцать. Он читал с выражением. Дети его внимательно слушали, в этой темноте комнаты, под скрипы ходящих туда-сюда воспитателей. Майлр читал под свечами, иногда останавливаясь, пытаясь разобрать текст.        — Ну. Вот и всё. — Оповестил о конце Майлр. — Спать, мученики. Дети рассмеялись, наигранно говоря «ой-ой-ой» и убегая в постель, притворяясь спящими. Я не пошёл спать, остался сидеть на полу. Майлр убирал книгу на подоконник, кося на меня взгляд.        — А ты чего не идёшь спать? — Подошёл он ко мне, положил руку на голову и потрепал её. — Во сне быстрее растут. А то останешься таким же низкорослым. Такие шутки от него не выглядели обидными. Словно старший брат шутит с младшим. Но спать я не хотел, поэтому решил прогуляться по корпусам детского дома, ведь часто так делал. Мари отпускала меня куда угодно, говоря: «лишь бы потом мёртвым не нашли», ведь на неё возьмут ответственность.        В окна бил свет луны. Она вышла из-за туч. Я смотрел на неё, она завораживала. Вокруг неё селились звёзды, и я видел множество созвездий. Звёздный мир особенно привлекал меня. Я верил, что каждая звезда — души умерших людей. И все они однажды упадут на землю, перодятся.        Рассматривая созвездия, я вдруг отпрыгнул со страха. В конце коридора стоял высокий силуэт, почти под потолок ростом. Я подошёл ближе, и когда зрение привыкло к темноте, увидел обладателя высокой фигуры. Он не касался пола ногами, висел от него в нескольких десятках сантиметров. Со сломанной шеей и безжизненными глазами, засохшими слезами на лице. Шея повёрнута влево. Рот открыт. И я узнал лицо висящего: хулиган, фактически убивший Лоя. Он не вынес тяжести убийства на спине. Я прибежал в спальную комнату. Повезло, что Майлр не спал. Он был нашей опорой и поддержкой. Увидев мои слёзы, он тут же расспросил, что произошло. Майлр опешил, услышав, что в нашем коридоре висит самоубийца.        На утро усопшего уже не было. Никто не рассказывал, что произошло, и никто не видел повесившегося кроме меня и Майлра.        В мои двенадцать жизнь перевернулась. Может, это и не назвать жизнью, но я был жив. И тогда моя судьба изменилась. Не знаю, в худшую или в лучшую сторону. Мари вновь хотела топить меня в ванной. Мылся я сам, а она всегда забегала в ванну, брала меня за волосы, вцеплялась в кожу головы, раздирая её в кровь, засовывая лицо под воду. То холодную, то горячую. Мой панический страх воды только забавлял её. Она смеялась, противно и мерзко. Хотелось ударить её, разорвать в клочья, ударить так, чтобы уже она лежала на холодном кафеле без дыхания. Я ненавидел всё в ней. От её дёшево крашенных волос, до слезшего лака на ногтях. От злосчастной издевательской улыбки до ярко-красных туфлей с противным шаркающим по ковру звуком.        Паническая атака сменилась яростью. Я решился закончить всё здесь и сейчас. Вырвался из шершавых и потных рук Мари. Благо, в тот день я только умывался, и смог сбежать из её рук до того, как она начнёт топить меня. Я забежал в тёмную столовую. На кухне повара варили еду на следующий день, характерно звучали крышки кастрюль. А я взял первый попавшийся нож, сделал глубокую рану на запястье. Затем я воткнул нож в ногу, резко вытащил его, взвыл от боли. Из ноги струями полилось большое количество крови. Давление поднялось за пределы, мир мелькал перед глазами бликами. В столовую прибежала Мари. Она заломала мои руки, но нож в моей руке никуда не исчез. Хотел бы, чтобы его тогда не было. Что было дальше, помню смутно. Это будто был совершенно не я. Кто-то другой, жестокий и злобный. Я вонзил нож в руку Мари, она закричала, упала на колени. Удар коленом в нос принудил её упасть назад, к стене. Пытаясь отмахнуться от меня обеими ногами, но я умело сдерживал удары взрослой женщины. Тот страх в глазах, который я наблюдал в её щенячьих, молили о пощаде. Но тот, кем подменили меня, не думал останавливаться. Я наносил удары ножом снова и снова. Вонзал в разные места и части тела. Кровь била фонтаном, пачкая всё вокруг. Она залила и пол, и моё лицо. Мари истошно вопила, просила о помощи извне. Ей помогли слишком поздно. Если бы не приехала полиция, думаю, я вряд ли остановился бы. В тот момент я потерял контроль. Стал одержим. Полицейские заломали меня, уткнули носом в кафель, на котором пролилась когда-то кровь Лоя. Тогда я пришёл в сознание, одним глазом в ужасе рассматривая залитый кровью пол. Осознание ударило в голову мгновенно. Убийца — я. Сейчас меня держат как жестокого преступника. Я зарыдал, хотел ударить в пол, но сзади меня сдерживал один из приехавших полицейских. Он кричал мне что-то, но окружение потеряло звук.        Когда ко мне вернулся дар речи и звук, я смог ответить на вопросы уже знакомого мне участкового. Он постарел на несколько лет. Появилась седина. На лбу выступали пульсирующие вены. Он говорил с запинками, опасаясь меня.        — Отвечай, как тебя зовут. — Приказал он, хватая воздух.        — Ганс. — ответил, опуская голову в пол.