Он дал ему имя.

      Участковый наблюдал за моими действиями, настораживаясь. Его пугал тот ребёнок, которого много лет тому назад он смеясь направил в детский дом. Мужчина нервно щёлкал ручкой и качал ногой, отбивая собственный дёрганный ритм.        — Зачем ты её убил? — Он прижался локтями к столу, смотря мне в душу. Взгляд упирался в моё нутро, выворачивая его наружу.         — Не знаю. Ответ неизвестен. Более того, я не помнил, как умирала Мари. Всё, что я видел — будто не моё тело, не мой разум. Меня подменили и поставили назад. Кто-то другой расправился с воспитательницей.       Он сжал челюсть. Его зубы противно скрипнули. Часы неумолимо тикали в гробовой тишине. Безумные голубые глаза не сводили с меня взгляд, раскрытые так сильно, что казалось, могут лопнуть. Лёгкие сжимались с любым движением участкового впереди. Уголок его губ поднялся и лицо расплылось в злом оскале.         — А мы с тобой встречались раньше. Помнишь? — Он скалил зубы и округлял глаза, всё ближе пододвигаясь ко мне. Вдруг он отпрянул, отшатнулся назад, почти упав со стула. Я хотел ответить, заикнулся. — Молчи. Тебе не дали право разговаривать. Обрёл дар речи? Маленькая тварь. Убийца. Маньяк. По моей щеке прокатилась скупая слеза. Он процеживал сквозь зубы слова, чуть ли не рычал. Тыкал пальцем в стол.         — Слёзы? — Голос участкового искривился. — А не ты ли своих родителей убил? Не ты ли к этому причастен?         — Я. — сглатывая воздух, я старался что-то ответить. — я даже не знаю, что с моими родителями. Пожалуйста, прекратите.         — Неужели? А ты помнишь, как твой папаша не справился с управлением и машина твоих родителей благополучно оказалась в воде? Не ты ли был тому виной? А? — высокая мужская фигура загораживала единственный свет. Его лицо выглядело тёмным, и искажалось под неестественным углом. Я зажал уши руками, но тот грубо отрывал их от ушей. — Ты также закрывал уши, когда убивал воспитательницу? Монстр. Ублюдок.        Шаги в коридоре заставили участкового сесть на место. Но он по-прежнему не сводил с меня взгляда. Дверь в кабинет приоткрылась. Кто-то сделал три коротких стука в дверь, а затем зашёл полностью. Им оказался блондинистый мужчина в светлом халате и больших сапогах. В глаза бросались его большие очки.        Участковый встал, взял из рук мужчины белый халат, повесил на спинку стула, что стоял напротив меня.         — Присаживайтесь. — Учтиво уступил он, делая интонацию куда слащавее, чем он разговаривал со мной.        — Спасибо, Уважаемый Ринл. — Мужчина приподнял оправу очков обратно на переносицу. Они почти упали на кончик носа. — Вам не кажется, что пора взять отпуск и пропить курс успокоительных?        — Я в порядке, доктор.         — Как же? Вы так унижали ребёнка, что все остальные попрятались по кабинетам. — Тот «доктор», как его назвал участковый, горделиво улыбался. — Чем провинился этот ребёнок, чтобы слышать такие слова?        — Он убил человека. Я не оставлю это безнаказанным.         — Убийство никогда не останется без наказания. Доверьтесь мне. Но неужели Вы, Ринл, никогда не слышали об ужасах того детского дома? Разве это первый подобный случай? — Мужчина снял со спинки стула халат, вновь накинув на плечи. — Думаю, стоит заводить уголовное дело на сам детский дом, а не только на детей оттуда. Я слышал от детей то, что страшно услышать. Не удивлён, что дети сходят там с ума. Они разговаривали так, будто в этот момент меня в кабинете не существовало. Хотелось снова закрыть уши, чтобы не слышать диалог взрослых. Он был томным и страшным. Как и весь детский дом. Уставший от мрачных серых дней.        Ринл покинул кабинет, в спешке собирая документы в папку. С мужчиной мы остались вдвоём.         — С этого момента я твой психотерапевт. Можешь звать меня Зендлес. — Он забегал глазами по комнате. — Извини, что приходится проводить приём в условиях именно этого места. Но того требуют наши вышестоящие.        Я не нашёл ответа, и он видел, что отвечать мне нечего.         — Ты можешь сказать мне правду. Я не стану осуждать. — Зендлес достал блокнот и ручку, с надеждой взглянул на меня. — Почему это произошло? Что ты чувствовал?         — Мари часто издевалась надо мной. В тот день топила в ванной, но я успел вырваться. Всё, что я чётко помню, так это то, как взял нож из столовой и хотел прорезать вену. А дальше это был. не я. Контроль исчез. — Рассказывая, я перебирал потные руки.         — Ты видишь убийство сквозь своеобразную дымку?        — Да. — Ответил я чётко. Это стало единственным вопросом, на который я точно знал ответ и не боялся сказать неправильно.        Зендлес спрашивал стандартные вопросы для приёма. Мои беспокойства и терзания. Я рассказал и про кошмары, которые мучали меня ежедневно. Каждую ночь они преследовали меня. Обычно мне снилась тёмная вода, в которую падают два нечётких силуэта. У них нет глаз, рта, и в общем-то, черт лица. Они как бессмысленные материи. В придурковатой яркой одежде. Но я интуитивно осознавал, что знаю эти два силуэта. Мама и папа. Какими они были? Их лица к концу кошмара расплывались в улыбке до ушей, а вместо глаз постепенно вырастали бездонные дыры. Они кричали словно сквозь помехи телевидения, будто в грозу молния попала в антенну. И через белый шум слышно человеческие крики боли. Затем силуэты падали в воду «солдатиком», так ровно и без колебаний уходя на дно. Почти чёрная вода ещё стояла долго, часто кошмар продолжался и после падения странных силуэтов. Тогда я взирал на мутную чёрную воду. Почти болотную топь.        Я рассказал всё, что меня тревожило. Подсознательно хотелось доверять этому странному человеку в очках. Почему-то знал, что он сможет помочь. Зендлес кивнул, когда я закончил, натянуто улыбнулся. В кабинет вернулся участковый.         — Ну что? Куда? — Со спехом спросил Ринл, с повышением тона голоса. Он точно ждал худшего исхода для меня. Зендлес долго вникал в вопрос, но, похоже, понял.        — Нужны экспертизы. За один раз мы ничего не сможем понять. — Голос Зендлеса ненатурально дрогнул, будто он чуть не проговорился. — Мне нужно забрать ребёнка с собой для дальнейших действий. Даёте право? Полицейский строго посмотрел на меня. Вглядывался в душу, стараясь разглядеть что-то.        — Да. пожалуй, да. — Он медленно кивал, рассматривая меня, задумываясь о чём-то. Глаза его стали пустыми. С ярко-голубого они стали мутно-серыми.        В машине Зендлеса стоял мятный запах, и сам он один за другой жевал мятную жвачку. Он усадил меня на заднее место, самостоятельно застегнул ремень, проверяя, надёжно ли он закреплен.        А вот сиденья пахли стариной. Пыльные. За окном я впервые видел большой город (пусть и живём в небольшом городке, но раньше, за стенами детского дома, он казался огромным), взрослых людей. За детьми в наш детский дом приезжали редко. Поэтому все взрослые, каких мы видели — старые воспитатели, повара, ну и спящий охранник. Морщинистый мужчина, уже почти состарившийся.        Город сменился лесополосой, а лесополоса — утёсом. По одной стороне большое здание, по другой — детский дом. При виде него, лёгкие сжались. Зендлес оглянулся на меня, держа в руках стопку бумаг.         — Посидишь здесь немного, хорошо? — Предупредил он об уходе, не давая выбора, «хорошо» или «плохо». Мне было всё равно. Я робко кивнул. Зендлес оставил негромкую интересную музыку. Ритм каждый раз менялся. С задорно весёлого на подозрительный.        Усталость взяла верх. Думая, что прикрою глаза на пять минут, я провалился в глубокий сон. Снова предстал кошмар. Два непонятных силуэта, предположительно те, которых я знал. Их глаза становились большими чёрными дырами, а рот растягивался в неестественной улыбке. Появился шум на фоне. Помехи. Но теперь они слегка затихали, я слышал приятную музыку. «Н.з» — звали они меня. Может, это было моим именем. Но вот впервые появились новые звуки: «Га.», «Ган.», «Ганс!».        И тогда я очнулся. Глаза не сразу привыкли к свету, я немного пощурился, но вскоре увидел лицо Зендлеса.        — Ганс! Ты в порядке? — Врач смотрел обеспокоенно, будто я проспал несколько лет.         — Да. Зендлес, а где мы? — Я взглянул на здание, которое видел раньше. Большое и старое, с кое-где отвалившейся плиткой. Решётки на окнах и темнота внутри. Всё ещё виден утёс, но также большая дыра со стороны дороги. Она выглядела так, будто пробита большим предметом.         — Я ведь говорил. Решением суда и медэкспертизы выявлено, что убийство ты совершил в невменяемом состоянии. Мы около психиатрической клиники. — Зендлес открыл дверь машины. — Выходи. Ничего не бойся.         — Доктор Зендлес. Вы уже были в суде?        — Да. После сна не очнулся ещё? Он улыбнулся. Но я ничего не понимал.         — Сколько я спал?         — Пару часов. — Ответил Зендлес. Он взял меня за руку и осторожно повёл в сторону клиники. Я почти не поспевал за ним, приходилось значительно ускоряться.        — Как, понравилось в моей квартире? — Он с надеждой посмотрел в мои глаза. Но они выражали отсутствие понимания.        — Я же уснул около детского дома и проснулся только что. — С вопросом в голосе узнавал я. Улыбка спала с его лица. Он замедлил шаг, нахмурился. Но, как обычно, кивнул. Врач помрачнел. Кажется, информация о том, что я забыл несколько дней, не пришлась ему.        Он завёл меня в здание психиатрической клиники и ушёл. Но пообещал ещё вернуться. Медсёстры встретили меня ласково. Не так, как встретили воспитательницы. Мне дали таблетки, предположительно, сильнодействующие успокоительные. Одна из медсестёр клиники, которую звали Илан, привела меня к палате. «Здесь есть другие ребята» — прошептала она, склонившись ближе к моему лицу. Погладила по голове и ушла в мерцающий светом коридор. Я провернул ручку в свою новую спальную комнату. Соседи по палате тут же машинально оглянулись на дверь, ожидая своего гостя.        Самый большой и высокий из них встал с постели. Она так сильно под ним прогнулась, что выгнулась обратно с треском.        — Ты откуд к нам.. пожалов.. — Мальчик заикался, глотал буквы, словно не знал большую часть из них. Я с трудом смог разобрать невнятную речь.         — Тебя как зовут? — Мальчик, выглядящий младше того здоровяка, тоже присоединился к разговору. — Ты не бойся его речи, он звуки глотает. Не тупой, поймёшь значит.         — Ганс. — Я ответил на вопрос лишь внятно разговаривавшего мальчика. — А вас как?         — Я Один. Они безымянные. Немые, хах. — Мальчишка закашлялся на смешке. — А этот шепелявый Андрю.        Тот, кого представили как «Андрю» подошёл ко мне вполную, и на своём неразборчивом языке осмелился высказывать мне недовольства. Это чувствовалось в тревожной обстановке и его интонации. Я молчал, не в силах понять то, что у него называлось речью и словами.       Кулак промелькнул перед лицом, и тут же встретил его с объятиями. Я упал на пол. Другой мальчик (один из «немых») пнул меня ногой к стене так, что я отлетел. На меня обсыпался слой штукатурки. Волосы мгновенно побелели, как и бежевая детдомовская одежда. Дети в палате посмеивались. Только Один глядел не так, как они. Он раскаивался. Стыдился.        В носу неприятно сдавило. Почувствовалось тепло в области носа, стало понятно, что струями течёт кровь. Только притронувшись к носовой перегородке, меня обдало сильной болью. Я пошатнулся. Мир побелел. Второй мальчик из той же компании пнул меня ещё сильнее, и я закричал от боли. В животе скрутило, даже появился рвотный рефлекс. Может, он бы не появился напрасно, но за день я так ничего и не поел. Может, и к лучшему. Проступили слёзы. Может, от обиды, может, от острой боли. Андрю ещё болтал неразборчиво, лишь Один сочувствующе наблюдал. Но не мог ничего предпринять.        Я метнул, как копьё, молящий взгляд на Одина. Искал поддержки и защиты, которой мне так не хватало за все годы. Хотелось, чтобы меня защитили, дали надежду, что я буду в порядке. Мир не потеряется под ногами и не оттолкнёт меня. Подобный взгляд пронзал меня, когда умирал Лой. И я ничем не мог помочь. Как и Один. Тут же я осознал: умру также, как он. Паршивые хулиганы.        Без промедления я ударил одного из немых ногой. Он упал на пол, прохрипев. Андрю остановился, одним жестом приказал дружкам прекратить избиение. Осел на корточки, поднёс к моей шее раскладной нож. Откуда он у ребёнка детской психиатрической клиники? Позже я понял, что контроля за детским отделением нет.        — А ты за чё попал сюда? — Андрю впервые смог выговорить цельное предложение. Радовался за него, как за ребёнка, сказавшего своё первое слово.         — Убийство. Андрю как расцвёл на глазах. Прокрутил нож, закрывая его. Маняще протянул руку, чтобы я встал.        — Ты извини. Мы думали что ты из этих… тихонь. — Поддакивал «немой». Я поддельно улыбался им.       Один подошёл ко мне ближе, прислонил руки к лицу, поглаживая его. И вдруг притронулся к носу. Я завопил от неожиданной боли, и сам Один испугался.         — Ты сходи. поищи медсестёр. — Посоветовал он, хмуря брови и прикрывая глаза.         — Всё плохо?        — Если тактично, то нет! Тебе даже идёт. — Один обнажил зубы, а затем внезапно сменил выражение лица. Он сделал это так просто, будто снял одно лицо, и поменял на другое. — А если правда, ужасно. Сломан.        Новости о сломанном носе ни сколько не дали мне наводок. Но следуя совету Одина, я проблуждал по коридорам детского отделения, и не нашёл ни медсестёр, которые населяли клинику с утра, а санитаров я и с самого утра не наблюдал. Я подошёл к стойке охраны. Но и там никого. Охранная будка находилась между запасным выходом и лестницей ко входу во взрослое отделение. Решив, что охранник совершает обход территории, я принялся ждать. Прошло, по ощущениям, больше получаса, и никто так и не пришёл.        Нос отекал всё больше, появились трудности с дыханием. В коридоре кто-то тяжёлыми шагами подбирался всё ближе ко мне. Я Обрадовался, думая, что это врач. Но из взрослого отделения вышел высокий мужчина в пальто. Левый его глаз перебинтован бинтами. Сначала на меня он внимания не обращал, но заметив переферией стоящий силуэт, оглянулся. Видимо, он шёл к выходу, но перенаправил движение ко мне навстречу.       Незнакомец подошёл почти вплотную. Он нависал надо мной. Выше меня на две с половиной головы. Волосы по плечи закрыли его уши и часть лица. По его приближению, всё сильнее раздавался кленовый запах. Терпкий и древесный, не похожий на любой лесной или растительный запах. Кажется, так пахло его пальто. Изношенное и старое. С глубокими карманами, кушаком, воротником. И с накладными вставками.         — Это кто тебя так? — Мужчина чуть склонился ниже.         — Мальчики в палате.         — М-да. — Он цокнул, глубоко вдохнул. — Как обычно, все пропали. Пойдём, отведу тебя во взрослое отделение. Там есть медсёстры.       Идти с незнакомцем под руку во взрослое отделение психиатрической клиники? Звучит безумно, но выбора не осталось. Иначе сколько бы я прождал в поисках помощи.        Мужчина привёл меня к медицинской стойке. За ней сидела молодая женщина в очках. Она быстро набирала текст на клавиатуре компьютера.        — Добрый день, — мужчина чуть наклонился, чтобы не задевать головой навес стойки. — Скажите, в детском отделении врачи в другое измерение проваливаются? Почему их нет?         — А что Вы делали в детском отделении? — Женщина сняла очки.         — Не знаете планировку своего здания? Чтобы выйти на улицу, нужно спуститься на этаж ниже, и выйти через запасной выход. Как никак любой заходит на территорию детского корпуса. — Незнакомец говорил твёрдо и не запинался. Я не так представлял людей, лежащих в психиатрической клинике. Представлялись лишённые ума люди, грязные, буйные. — Более того, я редко даже охранника вижу. Стоило давно закрыть проход и сделать другой. Женщина за стойкой молчала, бегая глазами из стороны в сторону, избегая глазного контакта с мужчиной.         — Можно главного врача? Харреса. — Незнакомец аккуратно притянул меня ближе, ведь я стоял так, что меня не было видно.        — Он занят. — Она вновь уставилась в монитор.       Незнакомец сдался, попытки расспрашивания медсестры не удались успехом. Она не хотела его слушать, и делала вид что ни его, ни меня нет.        Он отвёл меня к медицинскому кабинету, посадил на кушетку. Насколько я понял, кабинет принадлежал той медсестре за стойкой. Мужчина взял из коробки медицинскую вату, и приложил к моему носу. Вата успешно впитывала и останавливала кровотечение.        — Нос не так сильно повреждён. — Сказал он на выдохе и резко закашлялся. — Пойдёшь со мной искать главного врача? Или мне привести его в твою палату?       Я пошёл с ним. В палату возвращаться не хотелось. Мальчики с ножами, готовые вскрыть глотку. Повезло, что он не использовался. Мужчина держал меня за руку, и когда мы сталкивались с другими «жителями» взрослого отделения, он начинал петлять, притягивать, даже до боли в руке, как бы говоря «они опасны».       Взрослое отделение оказалось внушительным. Ноги уставали, а к большим нагрузкам я не привык, поэтому запнулся, и чуть не упал лицом в пол. Тогда бы окончательно сломал нос, но мужчина подхватил падающего меня, усадив на лавочку в коридоре.         — Устал? — Спросил мужчина и сел передо мной на колени. Теперь ниже меня.         — Ага.        — Могу вернуть тебя в палату. Не хочешь возвращаться?         — Нет. Мои ответы ему были односложными. Воспитатели говорили не общаться с подозрительными людьми. Я не боялся его, но остерегался загадочности. И особенно этого места. Здесь царил горелый запах, будто в палатах неумолимо курили каждые пять минут. Только от этого незнакомца пахло клёном, необычайно любопытно и приятно. Он отдалял меня от других обывателей замшелых стен клиники.       При том незнакомец держал расстояние. Даже когда он потянулся взять меня за руку впервые, он около десяти секунд наблюдал за моей реакцией, чтобы понять, дозволено ли ему это. Я перестал бояться. Хотя, что может скрываться под дружелюбным лицом? Тогда этот вопрос не особо волновал меня. Скорее, интриговал.        Коридор наполнился звуком шаркающих ног. Рядом со мной встал один из пациентов. Низкорослый, голубоглазый. Безумный взгляд, пронизывающий до костей. Он смотрел на меня не моргая. Я с опаской кинул взгляд на мужчину, а он следил за другим пациентом. Его взгляд стал каким-то жестоким и злобным. Не такой, каким я его видел первоначально, именно таким, будто за его спиной скрываются большие и жестокие секреты.         — Мальчик, ты когда-нибудь чувствовал, как в твоё хрупкое безвольное тело втыкается остриё ножа? Как оно раздирает плоть на куски, поражает нервные ткани, заставляет тебя кричать и молить о пощаде?.. как нож плавно переходит к твоему горлу, и ты думаешь, что умрёшь быстро, твои страдания окончатся…но нож поднимается выше, и начинает вынимать твои глазные яблоки лезвием, прокручивая нож по кругу? А когда твои глаза останутся висеть на ниточках тела, ты заверещишь. — безумец не успел закончить. На плечо ему легла рука незнакомца. Наверное, она была тяжёлой.       Безумец резко откинул руку незнакомца, чуть не вывернул её.        — Хочешь. покажу? И он вынул из кармана вилку. Незнакомец в пальто вышел вперёд, закрывая меня своим телом. Когда безумец замахнулся на него вилкой, с надеждой, будто действительно сможет ранить. Мужчина ловко поймал руку обезумевшего и не без усилий дал отпор. Безумец упал на пол, и вдруг залился в нескончаемой истерике.        Незнакомец подошёл к нему, погладил плечи, как бы успокаивая. Безумец пришёл в себя и убежал назад, забежал в одну из палат. Дверь с грохотом хлопнула, и в палате появился сильный грохот.        — Возраст даёт о себе знать. Иногда случаются галлюцинации, вот и всё. — Мужчина вернулся ко мне. Последний раз я чувствовал безысходность непонимания когда попал в детский дом. Теперь это чувство сжирало снова. Жизнь превратилась в сон.        Мы отправились искать главного врача дальше. Пересилив множество коридоров, мы пришли к месту с мерцающими лампами и дверью в конце коридора. Мужчина кратко постучал. Дверная ручка со скрипом дёрнулась.        Дверь открыл темноволосый мужчина. На его лбу заметные морщины. Очки овальной формы, видная щетина. Я бы назвал его каким-нибудь волшебником из фэнтези, какие я тогда часто читал томными вечерами в библиотеке, слушая неумолимую Изабеллу. Как бы мне хотелось послушать её рассказы о бабочках вновь.       Сначала врач показался мне угрюмым и нелюдимым. Но когда уголки губ поднялись вверх, его образ наполнился и дружелюбно приглашал внутрь комнаты.         — Спасибо, Доктор Харрес. — Поблагодарил незнакомец.         — Тебе спасибо, что не равнодушен к ребёнку. Мало таких сейчас. Всем бы только денег и власти. — ворчал Харрес.         — В детском отделении снова нет медсестёр и врачей. Даже Зендлеса.         — Зендлес разбирается с проблемами детского дома напротив. Уж не знаю, что там с детьми делают, но многоуважаемый Зендлес бегает по судам. — Харрес говорил завораживающе. В голове он рисовался и правда волшебником-целителем. — Эдерхардт, оставляем тебя ненадолго. Можешь охранять кабинет. Ключ оставлю.        Харрес довёл меня до медицинского кабинета, позвал главную медсестру. Медсестра не утешающе подтвердила о переломе носа. Он, к счастью, оказался закрытым и носовая перегородка не так сильно повреждена.        Вскоре Харрес отвёз меня в больницу, где под местной анестезией мне вправили нос несколькими движениями.        В клинику я возвращался уже к вечеру. Большой город мерцал огнями, люди на улицах веселились. Приятный ветер раздувал волосы. Город будто танцевал, и душа наполнялась музыкой. Желалось оказаться среди толпы этих воодушевлённых людей, сдружиться с ними. Стать уличным музыкантом, наполнять город музыкой. Но город уходил всё дальше. И снова лесополоса, знакомый утёс, детский дом и возвращение в клинику.        Я зашёл в кабинет Харреса. Незнакомец со скучающим видом оживился, услышав скрип дверной ручки. Он прозрел, увидев меня. Похоже, он рассматривал гипс на месте повреждения. За мной зашёл и сам Харрес. Дверь захлопнулась.        Незнакомец пил горячий чай. Он в прямом смысле обжигал горло, но казалось, что жжения тот не чувствует. Харрес о чём-то увлечённо рассуждал, иногда старался привлечь в разговор и меня. Однако, всё равно чаще общался с загадочным незнакомцем. Настенные часы уже показывали около десятого.         — Скоро отбой. Эдерхардт, сможешь отвести Ганса в его палату? — Харрес смотрел то на меня, то на мужчину. Которого, видимо, звали Эдерхардт.         — Да. — Он встал, ожидая того же действия от меня. — Сегодня я за пределами. Помните?         — Главное возвращайся до планового обхода. Эдерхардт встал перед дверью моей палаты. Кленовый запах так приелся, что я не хотел уходить.         — Спасибо Вам. А Вас Эдерхардт зовут, так? Мужчина усмехнулся, намотал прядь длинных тёмных волос на палец.         — Нет, это фамилия.        — А как Вас зовут тогда?         — Разве тебе это нужно?         — Я благодарен Вам. и хочу знать Ваше имя, господин Эдерхардт. Мужчина посмеялся над моими словами. Он осторожно положил руку на мои волосы и растрепал их.         — Зачем так официально? Я сделал то, что должен был и не требую за это награду и благодарностей. — Усмехаясь, говорил он. — Я поговорю с твоими соседями по палате.        Эти слова звучали угрожающе, словно он их убьёт.        — Стойте! Эдерхардт! Насилием ничего не решить! — Закричал я, плача.       Эдерхардт удивлённо округлил глаза. Он уверил меня, что никогда не применит насилие, и зашёл в мою палату. Тревога закралась в груди, казалось, что он наврал, что он убьёт этих несчастных детей. Но он правда поговорил с ними, как с детьми. Он говорил слаженно и образованно, и я думал, что он здесь по ошибке. Да и Харрес с ним общался на уровне старого товарища, будто знал много лет. Он ему доверяет, а значит имеет авторитет. Почему тогда он заточён в стены психиатрической больницы?        Я вернулся в палату. Силуэт Эдерхардта растворился в темноте коридора. Он улыбнулся на прощание, а я так и не узнал его имени. Свет в больнице уже отключили, наступило время отбоя. Несколько раз прошли санитарки, проверяя, спят ли дети. Но это были санитарки взрослого отделения, каких я видел, когда бродил в поисках врача.       Холодная кушетка, являющаяся кроватью, почти не прогнулась под моим весом. Он был ничтожно мал по сравнению с другими ровесниками. Я не мог равняться силой даже с Лоем, хоть тот и был слаб. Мы с ним были сильны интеллектуально, проводили скучные вечера в библиотеке. Лой всегда интересовался тем, что рассказываю я. И мне нравилось слушать его тоже. Он — исключительный ботаник. Стоило спросить, что за растения выращивают в подобии сада возле детского дома, и он даст ответ. А я изучал созвездия и мифологию.        Первую ночь в клинике не мог сомкнуть глаз. Зато соседи в палате спали. Я пялился на лицо здоровяка. Только сейчас я мог его разглядеть. Грязное, словно выцвело и потеряло цвет. Ярче всего лица выглядели щёки. Они казались распаренными. Рука, которой Андрю приобнимал сам себя, повреждена. Костяшки пальцев натёртые и красные, это стало видно при неярком свете луны сквозь полупрозрачные шторы. От того хулигана, готово прирезать меня, не осталось и следа. Он превратился в ребёнка, которому так хочется объятий. Но я не мог ничем помочь: мне было страшно за свою жизнь, а ему страшно, что кто-то узнает его настоящую личность. Уверен, он не тот, кем хочет казаться.        Прошло достаточно времени, как я начал пялиться на Андрю, не сводя глаз. Глаза иногда начинали высыхать, я был увлечён разглядыванием Андрю настолько, что старался не моргать. Изучение прервал громкий скрип кровати. Андрю зашевелился, а я с бока перелёг на спину. Теперь я внимательно рассматривал трещины на потолке. Внезапно рядом со мной послышались шорохи, и в секунду надо мной навис силуэт. Силуэтом оказался Один. Я поднялся из положения лёжа и теперь сидел. Один жестикулировал, но я не до конца его понимал. На мои непонимания Один потряс руками, а затем сделал короткий жест «за мной».        Мы встали у окна в коридоре. Один задумчиво глядел на улицу через решётки, кусая губы и подпирая подбородок рукой.        — Так. что ты хотел? — Первый начал я. Один усмехнулся, отпрыгнул от подоконника и прижался к стене.         — Подумал, что ты умер. — Один положил руку на голову и начал потирать лоб. Он говорил с некой иронией. — Ну, знаешь, ты ни разу не сводил с Андрю взгляд. Ты смотрел так, будто уже и не жилец.        — Я просто задумался. — Оправдывался я перед ним, стараясь не выдавать того, что нагло пялился на Андрю. — Это всё, что ты хотел спросить? Я могу идти?        — Я тебя и не держал, — последнее слово он прохрипел, прыгая на подоконник, — пока нет доктора Зендлеса, мы можем делать что угодно. Ну, почти. Это и плохо, конечно. Я за порядок.         — И что?         — Пойдём со мной! Погуляем. — Один оживился, глаза заблестели.         — А как же санитары? Доктор Харрес? Охранник?         — Санитары спят. Харрес тоже. Его по ночам здесь вообще нет. Он психиатр, а не надзиратель. Ну а охранник. ты его видел хоть?         — Нет.         — Ну вот. В детском отделении его нет. Есть охранная будка, но она не используется. Во взрослом отделении охранник есть. Если поймает, то вызовут инспекторов и нам сделают выговор. но обычно он сюда не ходит. — Один так и сидел на подоконнике.        — Именно поэтому здесь. беспредел? И у детей есть острые предметы?        — Нашей безопасностью ограничились тем, что забрали острые, колющие предметы. Но из-за того, что тут нет охраны, можно сбежать. Вот, Андрю как-то сбежал. Вернулся побитый, с ножевым ранением. И с ножом. С тех пор он ходит с ним, не расстаётся.        — На него напали? — Я сел на подоконник вместе с Одином.         — Никто не знает. Он с тех пор заикается и шепелявит. Честное слово, раньше он говорил нормально. — Один погрустнел. — Он не такой злой, как кажется. Не знаю, почему он на тебя так накинулся.        Я воспользовался возможностью, что могу спросить про загадочного мужчину.         — А тот мужчина, что вчера приходил. Ты его знаешь?         — Разумеется! — Ответил Один. — Кто же нет. Тут все его знают.         — Он что-то сделал?         — Что? Нет. Его уважает каждый ребёнок, что встретит. Но мы его и боимся. Он страшен, когда злится. В смысле, он никогда не бил нас, и не кричал. Но когда злишь его, то можно увидеть. нет, почувствовать. Почувствовать его взгляд. Он как нож пронзает. — Один показал невидимый удар ножа. — Холодный, как сталь. Стеклянный.         — Почему его уважают здесь? Он на «ты» даже с Харресом.         — Я спрашивал это у Харреса. Он ответил, что Эдерхардт попал сюда ошибочно. И не может уйти. Ничего более Харрес не рассказал мне, и не думаю, что рассказал ещё кому-то. — Один спрыгнул на пол. — Однажды маленькую девочку отсюда чуть не загрызли бродячие собаки. Никто не мог вмешаться, вызывали службы, но они ехали слишком долго. Только Эдерхардт отогнал собак. Одна из них вцепилась ему в ногу и разодрала её. Если бы не подошли уже осмелевшие Зендлес и Харрес, то ногу бы пришлось ампутировать. Ну, скорее всего.        — И что у него с ногой сейчас?         — Хромает. Иногда на костылях ходит, иногда без них.       Один повёл меня за собой. Думая, что мы пойдём на улицу, может просто прогуляться по корпусам, я удивился, когда Один открыл дверь одной из чужих палат.       Теперь меня познакомили с Зоей и Леком. Лек — белокурый мальчик. Его взгляд выглядел тревожным. Серые глаза выражали страх. Он зажимался и закрывал уши руками, когда любой человек рядом давал ему повод для беспокойства. Зоя же была слишком спокойна для такого места. Будучи начитанной, могла рассказать множество интересных вещей. Чем-то она напоминала мне Изабеллу, но более молчаливую и скромную. В общем-то, практически все напоминали издали Изабеллу. Эта яркая рыжая девочка запала мне в сердце настолько, что мерещилась в каждом блеске.