Неслучайно и навсегда

Обито медленно открыл глаза и аккуратно, чтобы затёкшие за ночь мышцы не свело судорогой, потянулся. Впервые за долгое время он проснулся сам, без блядской трели будильника, и это даже сквозь дрёму радовало. Плотные занавески на окнах свет не пропускали, да и он почти никогда их не трогал — что там за время суток за окном, в редкие выходные знать не хотелось, а в будни он уходил на службу так рано, что солнце не успевало выкатиться из-за горизонта. Так что считать смену суток в бесконечной веренице дежурств, патрулей и обморочных шлепков об кровать было глупо. Единственное, что имело смысл после того, как он вернулся в Коноху — его долг. Клану, полиции и Конохе. На остальное, что обычные люди называли повседневной жизнью, Обито бы не хватило. Он и так ежедневно мимикрировал под «нормального»: улыбался сослуживцам, улыбался начальству, бабкам на улицах. Всем и каждому раздавал проклятые суррогатные улыбки. Может, он смог бы жить как все, если бы его жизнь не пошла под откос после смерти Рин? Оборвав на полуслове сонный голос, бубнящий в голове, Обито лениво отодрал себя от подушки и криво ухмыльнулся собственным размышлениям — херовый же из него вышел полицейский. Ведь если составить логическую цепочку и найти момент, с которого всё началось, то его жизнь покатилась по пизде гораздо раньше смерти Рин; обвала, под которым он почти погиб; катакомб маразматика Мадары; застенков родимой Конохи; операции, чтобы он был более эффективным шиноби, ну и не походил на пирата — много раньше всего этого. Это случилось в тот день, когда ему не досталось соулмейта. Ну… Или досталось, но чего греха таить, крайне ущербного — Какаши Хатаке. Он был таким, что было не понятно, не то они совсем друг другу никто, не то связь эта кармическая коротит где-то в эфемерном пространстве. Когда-то давно ещё совсем мелкий Саске, переминаясь с ноги на ногу и пыхтя от смущения, подошёл и спросил, как понять наверняка, что человек — твой соулмейт? Могут ли татуировки ошибиться? И тогда Обито только глаза округлил: понимал, конечно, что тот ещё не учился в Академии и такие вопросы были чем-то нормальным. Но почему из всех пацан решил спросить именно его? Удивлялся он недолго, всё же гениального братца Саске, гордость всего клана, явно было не представить в роли человека, что сводит тебя в бордель для общего развития или, на худой конец, подмигнув, вручит свежий томик «Ича Ича» для ознакомления. Само собой, Саске в том возрасте это и близко не интересовало, но, должно быть, интуитивно он чувствовал, что его брат мог быть тем ещё душнилой, поэтому Обито великодушно запихал подальше рвущееся из глубин «в душе не ебу» и, лишь снисходительно хмыкнув, зловеще оскалился: — Всё просто, шкет, — ответил он и, сделав драматическую паузу, чтобы мелкий весь обратился в слух, добавил: — Тебе захочется его убить. Много лет назад Саске такой ответ, естественно, расстроил, а Обито потом ещё и пришлось выслушать шипение Итачи, мол, нечего пугать его впечатлительного отото. Всё же душнила, он и в Суне — душнила. Будто бы Обито сам это выдумал и эта учиховская байка не была стара, как сама Коноха, и не передавалась из поколения в поколение! В общем, правда или нет, но это действительно смахивало на проклятие: Мадара и Хаширама, Изуна и Тобирама, и многие другие раз за разом подтверждали эту теорию личным примером. Учихи, укротившие обжигающий нутро Катон, всегда чувствовали сильнее: пламенно любили и не менее яростно ненавидели, и никогда не боялись гореть и сгорать. Такие как Итачи и Шисуи, были, скорее, исключением, нежели закономерностью. И много лет назад Обито тоже надеялся, что станет таким вот избранным — будет спокойно касаться своего человека, чувствовать лёгкое покалывание чужой чакры и дурно хихикать, впервые исследуя проступающую на коже вязь татуировок, а после переживать, что те исчезли, но ровно до новой встречи и новых касаний. Не повезло. Они с Хатаке так толком и не разобрались, что за хуйня случилась с ними. Вначале просто не поняли: линии на руках, как на разбитой и криво склеенной посуде, проявлялись и тут же исчезали, хотя физический контакт не был разорван. А после разглядывать уже было нечего — линий на коже совсем не осталось, на той руке, где они проявлялись, у Обито теперь зарубцевавшаяся белёсая плоть, и даже если он напряжёт память, нихера не вспомнит, как они там проходили. Чакра всё ещё едва покалывала, да, но пазл не сложился: либо их связь была случайной, либо ошибочной. Про временных соулмейтов Обито никогда не слышал, но чем чёрт не шутит. От классических симптомов вечной любви у них с Какаши на двоих была только отравляющая ненависть, граничащая с больной привязанностью. Ничего воспетого и обещанного в древних свитках не произошло, а должно было, поэтому осознание, что ему единственному (плевать на Хатаке) судьбой, похоже, никого не предназначено, Обито и считал нулевым километром своей никчёмной жизни — ешь, спи, служи. И постарайся не сдохнуть, ты ещё нужен Родине! Вот и первый за пару месяцев выходной обещал быть томным: сон, закупка жратвы, что стухнет в холодильнике к концу недели (ещё через одну он её выкинет), собирание грязных шмоток по углам и поход в прачечную. Ну, а вечером, с чувством полувыполненного долга, можно будет нажраться в баре или ещё раз поспать. В мире Учихи Обито — почти идеально. Ещё бы радио себе купить, чтобы хоть что-то, кроме него самого, бухтело по утрам — продираться каждое утро сквозь поток собственного мысленного дерьма с годами становилось всё невыносимей. Чертыхаясь и на ходу растирая затëкшую руку (проклятую правую), он всё же добрался до душа. Обжигающе ледяная вода быстро приведёт мысли в подобие порядка и разгонит кровь, особенно от той его части тела, что не давала ему житья по утрам. А то поссать не можется, а дрочить не хочется: только проведи по члену, и перед глазами сразу стоит блядский Какаши, которому так идёт гримаса почти боли, когда он кончает, что глаз не оторвать. И шаринган вспыхивает сам по себе, раскручивая томоэ, чтобы с фотографичной точностью выжечь в памяти, каждую морщинку, каждую капельку пота на напрягшихся мускулах. Блядский Какаши, с его блядским идеальным телом — подтянутой задницей, прессом, от которого Обито, слизывая соль от рёбер до паха, дурел и… Так, стоп. Он выкрутил вентиль на максимум и с громким шипением встал под струи. Воздух вышибло из лёгких, а этот пиздец — из башки. — Тц. Хорошо… Был только один минус в холодном душе по утрам — зеркало не запотевало, и его рутина начиналась не с кофе, а с унылого созерцания своей обезображенной морды. Пренебрегая полотенцем, Обито провёл рукой по короткому ёжику чёрных волос, стряхивая с них влагу, и, напоследок ещё раз скривившись своему отражению, поплёлся теперь уже на кухню. Естественно, в чём мать родила. Примерно на половине чашки, пока он сидел прямо на столешнице и бездумно пялился сквозь окружающий его бардак, его взгляд сфокусировался на календаре на стене. На том было множество пометок: какие-то дни обведены кружками — обычно те, в которые ему выпадали ночные патрули или… — Блядь! — чуть не поперхнувшись, булькнул он, и вскочил на ноги. Сраная ежемесячная медицинская комиссия! Обито выругался ещё раз, а затем ещё, когда, прыгая на одной ноге и натягивая штаны, подскользнулся на лужице воды, оставшейся на полу после его голого дефиле. Четвёртый раз был из-за того, что на него рухнула вся стопка чистой одежды, когда он впопыхах рывком выдернул из той водолазку (даром, что был разгар лета). Пятый и самый многоэтажный мат прозвучал уже на улице, потому что мало того, что капли для глаз остались на полке в ванной, так он ещё и перчатки умудрился забыть! Его слова вызвали праведное негодование какой-то тётушки, и Учиха выдавил из себя насквозь фальшивое извинение, пряча за спину обнажённые ладони, прежде чем прыгнуть на ближайшую крышу — по ним быстрее. Он вечно опаздывал, и нереально в себе это ненавидел, конечно, в деревне уже к этому попривыкли, но в этот раз он превзошел самого себя. Как, чёрт возьми, можно было забыть про осмотр?! Тот дряхлый ирьенин, что отвечал за полицейских, был страшен в гневе и абсолютно беспощаден — Обито догадывался, каким именно способом ему измерят температуру за то, что он пришёл на два часа позже. Благодаря этой фантазии в приёмное отделение он не вошёл — влетел на крыльях отчаяния, едва не сбив с ног какого-то бедолагу в маске тануки. — Да твою ж! Простите… — Обито запнулся, цепенея. Погодите-ка. В маске? Фарфоровой? Краска медленно стекла со здоровой щеки, взгляд заметался по коридорчику от одного человека к другому, от одной маски к другой. Собака, барсук, лиса, орёл, медведь и… Блядь. Руку фантомно укололо, а в глотке пересохло. Не важно где и как, в форме или без. Он узнает его из тысячи. — Учиха-сан, а вы здесь чего? — Знакомая медсестричка, проходившая мимо с охапкой грязных простыней, немного притормозила. Обито с трудом разорвал зрительный контакт с насмешливыми глазами, сверкнувшими в прорезях, и прочистил горло (вот бы ещё и голову). Что он здесь делает? — Я это… — промямлил он, почесывая затылок. — На осмотр. — Так у полиции на следующей неделе, — удивилась она, и её хмурое лицо разгладилось. — На этой — у Анбу, — сочувственно добавила женщина очевидное. — Да я это уже понял, — Обито неловко рассмеялся, давя в себе желание побиться лбом о ближайшую стенку. Она не стала задерживаться после его вежливой благодарности, скрываясь за одной из дверей. Задерживаться не стоило и ему: он втянул через зубы горчащий лекарствами воздух и крутанулся на пятках в сторону выхода. Ах, что может быть прекрасней, чем публичное унижение с утра пораньше? Только унижение перед Хатаке! Похоже, «надраться в баре» можно смело переносить в начало списка дел. И звёздочкой пометить. Как неотложное. Он уже сделал пару шагов, когда услышал за спиной тихое: — Долбоёб. Так бар опустился уже на второе месте в перечне его срочных планов. — Ты что-то сказал, мудила? — Учиха в один удар сердца оказался напротив расхлябанно привалившегося плечом к дверному косяку Хатаке. — У тебя не только с мозгами проблемы, но и со слухом? — У тебя сейчас с ебалом проблемы будут, — прорычал он, хватая его за грудки. За серый форменный жилет удобно браться, но Учиха тут же проклял ту сволочь, что посчитала носить безрукавку под ним — отменной идеей. Они соприкоснулись кожа к коже всего на миг — его костяшки мажут по обнаженным участкам у плеч. Обито тут же неудобно заломил свои запястья, чтобы избежать контакта. Но правую руку всё равно успело прошить щекотными электрическими мурашками, а внутренности затянуть в плотный узел. Сука. Почему сегодня ощущения показались намного более острыми? Ему захотелось сплюнуть на пол, но челюсть не разжать. И как же его бесит не видеть его лица, кроме тех редких ночей (утр, дней — неважно), когда они оба слетали с катушек, и ему приходилось разрываться между желанием вдолбить его ничком между сбитых простыней и желанием не моргать никогда. Забыть, блядь, как это вообще делается, чтобы не пропустить ни единой микроэмоции, отпечатать у себя на алой радужке взмокший лоб, красные щёки и прокушенную губу. Там, за этой маской, и за той, другой, что под ней, на его скулах тоже играют желваки? Он тоже чувствует, как заискрило на нервных окончаниях? У него перехватило дыхание? Потому что у Обито — да. Уже будучи и так сбитым от ярости, оно застряло где-то на уровне кадыка. О том, что кто-то заметит проступившие и сразу пропавшие линии на руке у Какаши, Обито не волновался (а про собственную руку тем более). Важнее маски в экипировке Анбу только перчатки. Длинные, выше локтя, нихрена не спасшие их от контакта, но скрывающие место, где появлялась татуировка соулмейта. Учиха подозревал, что помимо конспирации это было ещё для того, чтобы мочь убить свою пару без лишней драмы, если прикажут. Не всем же быть счастливчиками? Историй о соулмейтах из враждующих деревень навалом, читай и рыдай — не хочу. Одно время он даже думал, может, его настоящий соулмейт тоже не из Конохи? Эта мысль быстро была засунута куда поглубже. Чего душу терзать понапрасну? — Ну, и? Ты ещё долго стоять и мять мою форму будешь? — невозмутимо звучит из-под фарфора спустя минуту сверления друг друга взглядом. — Тц. Придурок, — процедил Обито, отшатываясь и отталкивая его от себя так, что тот ударяется спиной о дверь. Учиха едва увернулся от подлого апперкота. Ушёл вправо, замахиваясь в твёрдом намерении разбить чёртову маску прямо на роже Хатаке, похер, что на глазах у всех, как неожиданно та самая дверь распахнулась. — Вы что, решили устроить драку в больнице?! В следующую секунду он почувствовал сразу две вещи: то, как стальная хватка тисками сжала его затылок и то, как в сладкой судороге свело правую руку от локтя до самых кончиков пальцев. А ещё через мгновение их со всей дури столкнули лбами с Хатаке. Послышался треск фарфорой маски, но это было ничем по сравнению с тем, как загудела его собственная голова, и ярким снопом брызнули звёзды из глаз. Тупая боль перебила абсолютно все звуки и ощущения, кроме единственной, признаться, немного панической мысли: «Кто же был способен размазать сразу двух джонинов Листа одним ударом?» — Вы совсем охренели? В мой кабинет! Живо! Оба! — закричала девушка, но лица её Обито не увидел, только розовая макушка мелькнула перед носом. Несмотря на приказ, идти в кабинет им не пришлось, потому что их в него буквально вкинули за шкирку.