Точки над "и"

      Вернувшись в свою машину и мрачно плюхнувшись на сиденье, Андрей нервно забарабанил пальцами по рулю, даже разок вдарил по нему хорошенько – не полегчало.       Убраться отсюда, улететь из Москвы, подальше от Пушкаревой и всей этой истории. Пора, давно пора прийти наконец в себя. Образумиться. Разобраться со своей жизнью и четко выстроить приоритеты. Месяца ведь на это должно хватить?       "А Кате может хватить этого месяца, чтобы выскочить замуж. За того же Михаила хотя бы", – сама собой возникла тревожная мысль. И Жданов резко мотнул головой, чтобы ее прогнать. Вздор! Да и вообще, какое ему дело? У него своя жизнь, у Катерины – своя, и иди оно все лесом!              Но мало-помалу клокочущие внутри злость и раздражение остывали, улегались, вновь сменяясь смутной тоской и одновременно – беспокойством.       Андрей украдкой бросил взгляд на соседнюю машину, которая, так же как и он, все еще не тронулась с места.       Почему Катя не уезжает, стоит? Случилось что? Или просто выжидает, чтобы он уехал первым? Боится, что он рванет за ней, снова будет следить? Хочет скрыть, к кому собралась? Но она не сказала, что не любит его больше. И не сказала, что у нее другой. Хотя могла бы. Ясно дать понять, что ничего уже ему не светит и никому он со своими признаниями – пусть даже тысячу раз искренними – уже не нужен.       И поэтому, наверно, что-то не пускало, не давало просто повернуть ключ зажигания и умчаться восвояси, даже не оглянувшись.       А при виде удручающей пустоты пассажирского сиденья и вовсе тоскливо сжималось в груди и приходилось гнать прочь воспоминания о Катиных робких поцелуях, которые он тогда совсем не ценил. Кретин!              Он снова, словно невзначай, глянул на автомобиль по соседству, пытаясь рассмотреть, что в нем происходит. Но блики солнца на стекле слепили, мешая различить хоть что-то. Выждав еще немного – надолго терпения не хватило – и не рискнув идти открыто, Жданов незаметно выскользнул из машины и, обойдя ее сзади, с опаской приблизился к "ниссану" Кати.       Однако все эти меры предосторожности были напрасны: Пушкарева вовсе не смотрела в его сторону, голова ее была опущена, а плечи сотрясались в беззвучных рыданиях.       Андрею потребовалась лишь доля секунды, чтобы рывком распахнуть дверцу, оказаться рядом с Катей, сжать ее в своих объятиях.       – Пу-пусти! – она слабо затрепыхалась, пытаясь оттолкнуть, выбраться из его рук, но он держал крепко и отпускать не собирался. Кто знает, когда еще доведется и доведется ли вообще вот так ее обнять, прижать к своей груди, утешая.       Лишь больно задевало, что сейчас она не искала у него защиты, не стремилась уткнуться ему в плечо, укрываясь от всех бед, как было в их вторую ночь, когда она рассказывала ему про Дениса. Напротив, старалась отпихнуть, освободиться. Когда-то она тоже отбивалась – в каморке, во время совета, но потом так же сдалась и, затихнув в его неуклюжих объятиях, даже практически обняла его в ответ.       Наверно, с ним одним она могла бы бороться, но бороться еще и с собой было бесполезно.       – Ты все еще меня любишь, – прошептал убежденно – с нежностью, с поневоле расцветающей на губах улыбкой.       Железная леди? Как же он ошибался, как ошибался.       Все себе придумал? Глупости! Снежную королеву он придумал, которая таяла прямо у него на глазах. И он бережно вытирал ее слезы, которые все струились и струились, и ее размазавшаяся косметика запачкала его рубашку. Но он совсем не обращал на это внимания, глядя лишь на Катино раскрасневшееся лицо и безумно желая поцеловать ее дрожащие солоноватые губы, но еще безумнее боясь лишь все испортить. Если он собирался вновь завоевать ее доверие, то начинать с того, чтобы набрасываться на нее с поцелуями, вряд ли было хорошей идеей. Хотя и, чего греха таить, чертовски привлекательной.              Это всего лишь минутная слабость, сказала себе Катя. Просто она была совсем не готова к внезапному возвращению Жданова, и ему удалось застать ее врасплох.       Но сейчас она соберется, возьмет себя в руки и вытолкает этого наглеца взашей. А то возомнил себе невесть что!       Как хорошо, что завтра он уезжает. На целый месяц! И ей не придется видеть его довольную, улыбающуюся физиономию. Думает, что все про нее понял. Что сейчас она опять падет жертвой его обаяния и подчинится. Черта с два!       Как там любит петь папа, когда выпьет? Врагу не сдается наш гордый "Варяг"… Вот и она не сдастся.       Сейчас. Только соберется с силами.              Но Андрей опередил.       – Кать, да, наверно, ты во многом права. Но не во всем, – заговорил он быстро. – Тебе кажется, что ты все про меня знаешь, понимаешь. Но это не так. Что-то я и сам понял лишь недавно. Мне самому потребовалось время, чтобы осознать, что происходит. Я изменился – благодаря тебе. Представляешь, ты даже такого, как я, заставила что-то почувствовать. Да не что-то – что я говорю – я полюбил! Скажешь, так не бывает? А вот, оказывается, бывает, Кать, еще как бывает! Врал тебе, что люблю, и сам не заметил, как это стало реальностью. Только было уже поздно, ты уже не хотела меня слушать, а потом и вовсе уехала…       Он продолжал говорить, но Катя не откликалась, не реагировала – ни словом, ни жестом, и изначальный запал проходил, выдыхался, его голос звучал все менее убежденно, а уверенность стремительно таяла, вновь уступая место безысходности.       Все это слова. Просто слова, которым Катя давно уже не верит. Но какие, какие доказательства своей правдивости он мог ей предъявить? Не было их у него. Ничего не было. Хотя…              – А знаешь, что я делал вчера, примерно в это самое время? – быстро глянул он на часы.       Катя не спрашивала, затихла, стараясь даже дышать бесшумно, но он все равно продолжил, чуть улыбнувшись даже:       – Копался в зималеттовском мусоре. Потому что уборщица выкинула твой зеленый пакет. Я вовсе не хотел его выбрасывать, просто так вышло… нелепо. Но нельзя же было позволить, чтобы все наши открытки и памятные вещицы так глупо пропали. А значит, пакет нужно было вернуть. Во что бы то ни стало. И я собственноручно перерыл все скопившиеся в подвале мешки, едва не сорвав при этом график ответственной за вывоз мусора компании, представляешь?! И тут меня застукал Федя, но я взял с него слово, что ни одна живая душа не узнает, где и за каким занятием он меня застал. – От этих воспоминаний Андрей снова улыбнулся, хотя тогда происходящее вовсе не казалось ему таким уж забавным. – Но потом, уже наверху, я попался на глаза Воропаеву, который, конечно же, не смог удержаться от своих сверхостроумных комментариев. Обрадовался, что ты подыскала мне новую работу, более подходящую. – Он покосился на Катю, но та и сейчас не улыбнулась. – В итоге я пошел вернуть пакет тебе, но в кабинете, как назло, оказалась Кира. Умеет же подгадать момент…       – Она решила, что у нас что-то есть, – вдруг еле слышно подала голос Катя.       – А разве нет? – тут же ухватился за ее слова Андрей. – Не могло же все пройти без следа, Кать… Знаешь, вчера я снова перечитывал открытки – свои, не те дурацкие сочинения Малиновского. "Твое равнодушие убивает меня. Я схожу с ума, когда думаю, что ты можешь любить другого, что могу тебя потерять. Я готов на все, лишь бы ты была со мной. Ты, а не Кира, женщина моей жизни. Хорошо, что я вовремя это понял. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, что способен любить так сильно. Тебя любить, Кать. Только тебя". Помнишь? – Он смотрел на Катю уже серьезно, без тени веселья. – Может, сам до конца всего не осознавая, я думал так, когда это писал. И по-прежнему так думаю. Знаю, ты не верила мне тогда, не веришь сейчас, но когда-нибудь это ведь может измениться, правда?       Катя не отвечала, и он вздохнул, коротко оглянувшись на вывеску "Бон Аппетита":       – Да, не я пригласил тебя в ресторан – большое упущение с моей стороны. И много чего еще не сделал. Но ведь у нас еще будет время? И на это, и на все остальное. А знаешь, пока тебя не было, неподалеку от "Зималетто" я случайно обнаружил одну славную пекарню, там булочки московские делают – воздушные, во рту так и тают. А с молоком и правда очень вкусно. Поедем?..