Нью-Йорк—Питер—Смоленск

Он подскочил с кровати в холодном поту, еле сдерживая крик, рвущий глотку. Если бы его попросили описать кошмар, то он бы не смог: двести с лишним лет тренировок в красноречии были бессильны перед образами, что рисовало воспалённое сознание уже тринадцатую ночь подряд. Алина в свадебном платье, Карамора в крови. Война, развал советов, хиппи и анархисты. И сквозь всё это мракобесие он идёт и открывает возникающие из ниоткуда двери, за которыми нет Алины. Но есть измазанный кровью Карамора. И, теперь это уже очевидно, кровь — её. Александр Руневский хотел умереть. И, если что-то кардинально не изменится в ближайшее время, его желание исполнится: уже третьи сутки вампир терял жидкость с потом и слезами, но не мог выпить и бокал вина — сразу же выворачивало наизнанку. О живой воде даже речи не шло. Что же, вряд ли ему осталось долго, решил Руневский. Значит, надо закончить все дела, сказать финальные прощай, и в последний раз попытаться отыскать Алину. Даже если треклятый Карамора окажется рядом и добьёт его самым "героическим" образом: он должен сказать ей, что любит, ещё один раз. Тогда жалеть ни о чём не будет. Даже если дорога после у него одна — в море бесконечной лавы. Смех студентов, разрезавший "белый шум" Нью-Йорка: сирены, скрежет шин и шипение из канализационных люков — вывел Александра из оцепенения, напомнил о XX веке, когда посторонние звуки не составляли непрекращающуюся мелодию (словно пытка каплей!) — был только смех. И он смеялся тоже. Руки дрожали от истощения и недосыпа, но держать ручку Руневский ещё мог. С этого и решил начать: написал два прощальных письма в Москву — Свечникову и Юсупову. Первый подался в политику, второй занялся разведением пчёл. Оба утверждали, что, присоединись Саша к их затеям, вмиг бы выбросил бывшую супругу, что сбежала с ею же обращённым любовником, из головы. Вампир представил, как кричит что-то с трибуны по утрам, а в обеденный перерыв продаёт мёд собственного производства, и не смог удержаться от усталой улыбки. Возможно, проживи он хоть половину тех лет, что товарищи, и не в такое бы ввязался. Может, и к лучшему, что умрёт здесь и сейчас... Нет, ложь. Сейчас. Но не здесь. Хотелось в Питер, на худой конец — в Москву. Домой хотелось — умереть под родным небом. Только теперь Руневский понял господина Кривича — одного старого вампира, с которым они встретились незадолго до начала первой мировой, когда Александр Константинович занимался разведкой и судорожно искал помощи, взывая к сильным мира сего, пытаясь предупредить. Святослав сказал ему две вещи: во-первых, люди не хотят видеть правду, пока могут оправдать собственную слепоту, а во-вторых, Руневскому стоит держаться ближе к дому: тогда ни человеческая глупость, ни испытания, что посылает Судьба, не сломят. Александр пытался объяснить, что переживает за Алину, что нельзя ему домой — надо разыскать жену. Кривич странно на него смотрел, но кроме "какой же ты ещё молоденький" ничего не говорил. На том и распрощались, обещая держать связь. Хотя бы разок в столетие. Руневскому вдруг нестерпимо захотелось написать старожилу. Сказать, что тот был прав насчёт дома. И что, кажется, не суждено ему, Саше, повзрослеть. Мальчишка на побегушках смотрел на три письма, которые, за огромные чаевые, его попросил отправить постоялец из номера 313. Мужчина явно умирал, но от врачей категорически отказывался. "Наверное, письма прощальные" — подумал юноша. И, решив, что вскрыв их, всё равно ничего не поймёт (у месье было русское имя, да и отправлять нужно было в Россию), отсканировал все три записки и отправил их в мессенджеры указанных на конвертах телефонов. Отчего-то парнишке хотелось, чтобы друзья господина с печальными глазами прочли письма раньше, чем тот умрёт. В конце концов, надежда — единственное оружие таких, как смертные. В Смоленске сегодня не спалось целой семье вурдалаков. Нет, у них не объявилась очередная неадекватная родня, да и в городе уже давно никого не убивали. Женёк не показывал свои клыки молоденькой дурочке, а Ирина Витальевна не пыталась отжать квартиру у несчастного старичка или старушки. Просто три часа назад деда Слава получил какое-то сообщение на свой новый "и-пхон?", побледнел до землистого оттенка и спрятался в спальне. На пятый час уговоров Женёк и Жан решили, что сами не справятся: надо звать Аню. — Как давно? — Почти семь часов назад. — Почему раньше не позвонили?! — Так ты ж, это... на дежурстве была... — И что с того? А если он там умер? — От чего? От трогательной рекламы альфа-банка? Разрыв сердца? Что, думаешь, на самом деле... — Женя, варежку захлопнул — это раз. Дед Слав, выходи, или, клянусь погонами, я вышибу сначала эту дверь, а потом из тебя всю дурь. Вышедший из комнаты старичок совсем не походил на тысячелетнего вампира и чуть не валился с ног. Аня подхватила Святослава под локоть: — Что стряслось?! — Один хороший парень погибает. — От чего? Какой диагноз? — в Жане проснулся профессионализм. — От тоски... — Так давайте обратим его — и дело с концом! — простодушно вставил резко повеселевший Женёк. — Что может быть проще?! — Да он и так вампир, безмозглое ты создание! — попытался привычно поворчать Кривич, но вышло жёстче и грубее, чем хотелось бы. — Прости, Женька, я не хотел тебя обидеть... Аня прочистила горло, привлекая внимание к решению проблемы: — Дедушка, где мне искать его, твоего друга? Зима преображала даже Нью-Йорк. Прикрывала бесконечные граффити, безвкусные здания и "современные архитектурные решения". Если пойти в парк, можно притвориться и почти поверить, что ты в Питере. Руневский сидел на лавочке и глубоко вдыхал зимний воздух. Сил у него совсем не осталось — он не отыщет Алину. Не закончит все начатые разговоры. Не скажет все важные слова. Как жаль. И как же он устал! Совсем нет сил переживать, и думать, и надеяться.... Внезапно Руневский почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Надежда колыхнулась в сердце: "Может, она?" — заставляя совершить усилие — вынуждая открыть глаза. Вместо страстной бездны Алининых глаз на вампира смотрело вешнее питерское небо. Александр утопал в незнакомкином взгляде несколько минут. Она смотрела на него в ответ, но вскоре, словно сбрасывая оцепенение, встрепенулась, скидывая со светло-розового берета (который, на удивление, невероятно ей шёл) нападавший снег. — Александр Константинович? Меня зовут Аня. Я приехала, чтобы отвезти вас домой.