Until He Sails Home

Красным плещет во все стороны, заливает мягкий серый ковёр, ножки дорогого стола с мозаичной столешницей, белые носки. Пальцы в них становятся влажными, неприятные ассоциации как змеи обвивают вяло соображающий мозг. Кажется, однажды он уже испытывал это чувство. Вроде бы это было в другой, похожей тем не менее на эту квартире, где густое и тёплое толчками вырывалось из вскрытых вен. Тогда тишину резало его рваное дыхание и чужой нервный слабый смех. Чуя смотрит на разлитое по полу вино с несвойственным себе философским спокойствием. Носки, наверное, проще выкинуть, да и ковёр можно купить другой. Наверное. — Наверное, — говорит он вслух сам себе и смотрит, как алая лужа ползёт дальше по паркету. Удивительно большая, кстати, он-то всего лишь выронил бокал, а кажется, будто кислая запахом и вкусом река сейчас подберётся к двери в спальню, обогнёт постель и намертво впитается в бельё, как когда-то это сделала кровь Дазая. Ах, Осаму, чёртов ублюдок. Молния за окном сверкает белыми полосами, дробит небо на куски, да с таким грохотом, будто сейчас оно обрушится на землю. Чуя в душе, возможно, поэт, потому что мыслит сейчас красивыми художественными строчками о том, как куски чёрного небесного полотна могли бы под собой погрести могилу Осаму. Дазай очень не любил боль, поэтому вряд ли пришёл бы в восторг, будь его пусть и давно мёртвое тело было раздавлено многотонной плитой. Чуя думает, что смог бы попробовать придержать свод Смутной Печалью, такой же густой, какую он испытывает при мысли о кладбище. Осаму хоронили в закрытом гробу, что немудрено. В том пепелище, в которое превратили здание Вооружённого Агентства, вряд ли от Дазая осталось бы что-то больше зубов, по которым его в итоге и опознали. Даже костей не осталось, какая жалость. Чуя бы, как давешний пёс, прибрал их к рукам, сложил в мешковину и отконвоировал куда-нибудь на склон, с которого непременно бы открывался прекрасный вид на море. Красиво, Осаму бы подошло. — Или нет, — снова говорит сам с собой Накахара, продолжая наблюдать за ползущим ручейком вина. Тогда, три года назад, Мори вызвал его к себе на ковёр, но почему-то долго молчал. Чуя был уверен: сейчас поступит какой-то неприятный, но очень важный приказ. Зачистка, миссия любой сложности, слежка, пытки — в целом, он был готов ко всему, но никак не к бокалу с красным полусухим, всунутому в его руки Огаем. — Присядь, Чуя-кун, — Мори коротко кивает на огромное кресло, в котором Накахара обычно проводил «победные вечера», отмечая с Коё и боссом удачные операции. Сейчас, однако, праздновать было нечего, хотя бокал вроде бы намекал на это. Может, Чуя подзабыл о дате собственного Дня рождения? Судя по бушующим за окном грозам, сейчас всё ещё осень, никак не весна. Тем не менее, он принимает приглашение Мори. — Босс, что-то случилось? — учтиво интересуется он, не спеша отпить вина. От бокала несёт кисловатым запахом чего-то пугающе неприятного. Чуя силится выбросить из головы странное СМС, полученное сегодня утром с неизвестного номера. «Приходи каждый год» — Случилось, — вздыхает Огай. Он кажется собранным, как и всегда, но почему-то на его тонких белых губах ни следа привычной усмешки. — Чуя-кун, ты не слышал последних новостей? Накахара хмурится. Конечно, он слыхал, что Китайская Триада вновь чем-то недовольна, да и какой-то мутный эспер повадился проходить бесплотным духом сквозь стены их складов в порту, но над первым уже трудится отдел аналитики, а за вторым отправили охотиться Ящериц. — Триада… — Нет, не о ней, — обрывает его голос Мори. Неизменное чёрное пальто хлопает полами, когда он подходит к креслу Чуи, присаживается в соседнее, складывает пальцы домиком и смотрит пронзительными тёмными глазами. — Об Агентстве. Чуя всё же делает глоток вина, скорее автоматически. Непривычная маска скорби на лице Огая, чужое бессмысленное послание, бушующие в чёрном небе грозы — это всё кажется таким сюрреалистичным, что к горлу начинает подкатывать клубок неизвестного страха, который хочется чем-то запить. — Нет, босс, — говорит Чуя со странным булькающим звуком из горла. Огай кивает сам себе, прикрывает глаза, снова вздыхает. Либо он прямо сейчас феерически играет, как делает это на людях в компании с Элизой, либо его что-то сильно гложет. — В Агентстве случилось…неприятное. Пожар. Фукудзава-сан предполагает, что это было нападение неизвестной группы эсперов. Ещё глоток вина. Причём тут вообще он к этому происшествию? — Вы хотите, чтобы я разобрался с этим? — неуверенно уточняет он. Конечно, после заварушки с Гильдией и нового появления Достоевского на арене Мафия и детективы сохраняли условное перемирие, и договор о ненападении действовал в рамках разумного, но в дела друг друга организации старались не встревать: каждый сам за себя, пока иного не потребует ситуация. — Не совсем, — отвечает Огай и отворачивается к окну. Между молниями перерыв становится дольше, и только бушующий ливень бьёт в стёкла небоскрёба, создавая ровную череду дребезжащих звуков. — Прими это как приказ: о том, чтобы использовать Порчу, даже если это необходимо, ты забываешь. «Порча…» Чуя, ох, Чуя не глуп, иначе он бы так и остался на низах пищевой цепочки, приравниваясь к пусть и очень мощному, но бесконечно тупому оружию. Только мозги, тактики, аналитические способности смогли его довести то уровня члена правления и Исполнителя. А значит он вполне умеет складывать два и два, получая в итоге крепкое четыре. Сейчас хотелось, чтобы вышло пять. — Что с Дазаем? — ровно спрашивает он, стискивая бокал. Мори вновь смотрит на него, и первая за последние минуты молния прорезает линией небо. А следом — оглушающий грохот. — Мёртв. Спроси кто Накахару, что он тогда почувствовал, он бы не смог ответить. Просто не помнил. В разуме отпечатался треснувший в пальцах бокал, несколько отстранённых вопросов о подробностях случившегося, хлопнувшая за спиной дверь и тысячи шагов, которые он проделал по улицам Йокогамы до здания, где теснилось Агентство. Дождь хлестал его по щекам, силился сорвать с рыжих волос шляпу, качал на ней цепочку и трепал плащ, а Чуя стоял на том месте, где когда-то околачивался с Рюноске, глядел в чёрные, как провалы глазниц, окна, смотрел на закопченные стены и…не мог вспомнить, что чувствовал в этот момент. Это случилось три года назад. Он помнит похороны, но словно бы просмотренный много лет назад фильм, они запомнились отрывками. Вот гроб, простой до безобразия, ни намёка на то, что из себя представлял закованный в его объятия человек. Вот пустой взгляд женщины-врача, чья золотая бабочка исчезла с чёрных волос, будто в желании убрать элемент жизни из такого места. Вот брат и сестра, сейчас больше чем когда-либо похожие на родственников с их одинаковыми скорбными лицами. Вот мальчик-силач в соломенной шляпе с крупными бриллиантами слёз в огромных глазах и держащая его за руку Кёка: тихая, будто призрак. Вот блондин в очках, сжавший узловатые белые пальцы в кулаках и зажмурившийся до острых морщин. Вот парень-тигр, чьё тело бьёт крупная дрожь, а из горла рвётся рычащий вой. Вот непривычно молчаливый странный детектив, чьё лицо не выражает ни одной эмоции, и директор Агентства, на чьих плечах лежит забота за маленькую семью, словно статуя вросший в землю. Чуя стоит в отдалении, в тени дерева. День выдался внезапно солнечным и тёплым настолько, что бурные дождевые реки практически высохли, оставив после себя душную влагу. В такой особенно хорошо было белым лилиям, укрывшим закрытую крышку гроба. Рядом с молчавшим Чуей, засунув холодные руки в карманы, неприкаянной тенью застыл Акутагава. И не понять по его лицу, рад ли он избавиться от преследующего его образа наставника или же бесконечно подавлен от невозможности услышать заветные слова признания. Чуя помнит, что чуть дальше от них, в чёрных машинах, сидели Ящерицы во главе с Хироцу, Коё, Хигучи и Мори. Решили позже подойти: Мафия казнит отрекшихся, но до конца жизни хранит в сердце память о членах своей семьи. — Чуя-сан, — зовёт Рюноске сиплым голосом. — Вы хотите…подойти? Чуя смотрит на лилии и лица детективов, чувствует на себя взгляд Акутагавы и думает, что оказался в дурном сне. — Нет. Этой же ночью он возвращается на кладбище один. Скромный песчаный холмик возвышается над тем местом, где ещё недавно стояла деревянная тюрьма для тела Осаму Дазая. Удушающий солнечный день перетёк в ветреную прохладную ночь, и Чуя в неизменном чёрном плаще, как есть, садится прямо на землю возле насыпи, где скоро должна появиться бетонная плита с выгравированным именем человека, который умер для него загадкой. — Уверен, ты сейчас где-то там просто беснуешься от того, как закончил, — говорит земле Накахара. Он зажимает в зубах сигарету, тянет в лёгкие дым и тяжело его выдыхает. — Удивительно, правда? Так стремиться к смерти на своих правилах и в итоге просто сгореть. Холмик, неудивительно, молчит. Чуе почти обидно, что он не слышит ничего прямо сейчас. — Я пока узнал немного, — говорит он молчаливой насыпи, — вообще-то, почти ничего. Твои детективы говорят, что ничего особенного не планировалось. Вы вроде как работали в штатном режиме, расследовали какое-то дело о псевдопризраках. А потом рвануло в кафе на первом этаже. Все забегали, засуетились, начали эвакуироваться. Они сказали, что потеряли тебя в дыму и пламени, а когда поняли, что ты не собираешься никуда выходить, тигр бросился в огонь искать тебя. Нашёл только оплавленный кулон, кучку праха и…зубы. Блять, Дазай, зубы. Хорошо, что ты следил за ними, а то был бы позор. Чуя говорит это, и даже истерический смех не рвётся из груди. Тело кажется таким пустым, будто из него высосали всё живое. — Эй, Дазай. Я тебя ненавижу, слышишь? За то, как тупо ты кончил свою чёртову жизнь. Ты же всегда умудрялся выкарабкаться, в какой бы жопе мы не оказывались. Ты удачливый сукин сын, хоть так не считал. Неужели ты и правда…умер? Чуя впервые говорит вслух именно это слово, запинаясь под конец, и тут то самое мёртвое и тихое внутри начинает дрожать, доводя до тряски всё тело. Горло перехватывает удушающим, лёгкие отказываются работать как надо, и Накахара валится вперёд, упираясь руками в землю перед собой, хрипло дышит и пытается разглядеть перед глазами хоть что-то, а не образ сгорающего заживо мужчины. — Да бред, — давится он словами и только сейчас начинает нервно улыбаться. — Блять, это же просто чушь… Если это был огонь способности, ты бы никогда не позволил ему подобраться к тебе. Если это просто гребаный пожар, то почему ты не вышел? Почему не выпрыгнул в долбанное окно? Почему ты… Почему ты отправил мне это сообщение? Что ты хотел? Что я, ебаный тебя в рот, должен делать?! Из сердца всё же вырывается болезненный рёв, и Чуя, не помня себя, скребёт влажную землю ногтями, трясётся в припадке, чувствует, как неуместные внезапные слёзы жгут полыхающее лицо. Он никогда не сможет вспомнить потом, от чего так горько рыдал, давясь солью. Но точно знает, что в тот момент был с могилой Дазая честнее, чем когда-либо был с живым Осаму. Следующий год он провёл в одиночном расследовании случившегося. Агентство переехало в другое здание, но сколько бы он туда ни приходил, двери были заперты, а за ними — тишина. Он достал номера каждого члена конторки, дозвонился, и от всех услышал одно и то же: «Ищем, не знаем». Причастных к взрыву в кафе он всё же нашёл в итоге. Разрываемые в хлам внутренности не давали двум обычным парням без способностей нормально отвечать, но пока из отверстий в черепах не брызнула кровь, они смогли проблеять, что это была просто попытка избавиться от Агентства. Ниточка потянулась от их тел к заказчику: эсперу Акире Монакари, который успешно грабил банки, пользуясь дарованной невидимостью, пока детективы не прикрыли его весёлую лавочку, отправив за решётку. Нагиса Монакари-сан, матушка грабителя, скончалась в тот же год, так и не получив достаточную сумму на лечение почечной недостаточности. Ныне покоится на кладбище вместе с повесившимся в тюрьме сыном. На этом связь обрывалась. Агентству о результатах поисков Чуя поведал в одном из звонков Куникиде. — Спасибо за информацию, Накахара, — прохрипел в трубку бесцветным голосом Доппо. — Почему Дазай не вышел из здания? — благодарность Чуя проигнорировал. Куникида на том конце провода вздохнул так тяжело, будто пытался исторгнуть из лёгких весь скопившийся кислород. — Я не знаю. Видит бог, Накахара, не знаю. Я рассказал тебе всё, что знаем мы сами. Когда произошёл взрыв, мы сразу скооперировались. Сначала нужно было эвакуироваться самим и вывести всех сотрудников, проверить, живы ли работники кафе, и помочь пострадавшим из других офисов. Дазай… Он тогда был очень спокоен. Сказал, что должен отправить какое-то сообщение и догонит нас. Мы распределились на группы, занялись делом. Когда я видел его в последний раз, он стоял в этом горящем аду с ломающимся полом и стенами с телефоном в руках. Через полчаса мы поняли, что все уже на улице, пожарные прибыли, а его никто не видит. Ацуши отправился обратно в офис, а вернулся…обезумевшим. Кричал, что Дазай мёртв. Чуя слушал эту историю уже не в первый раз и никак не мог понять, где же тут смысл. Рассказ звучал как абсолютный бред, беспросветная чушь. Дазай просто не мог взять и остаться на месте в момент, когда пламя начало пожирать его тело. Ацуши, конечно, рассказывал, что проход в офис был завален обломками стены, и он его разрубал когтями, чтобы найти тело, но оставалось окно. Четвертый этаж, в худшем случае Осаму бы убился о землю, но не позволил бы себе сгореть. Просто чушь. «Приходи каждый год» Это было то самое сообщение, о котором говорило Агентство. Чуя так и не сказал им, что Дазай писал ему. Телефон детективы не нашли, неизвестный номер звонки больше не принимал, отзываясь механическим голосом, что аппарат недоступен. Основной номер Осаму, всё ещё подписанный в книге как Скумбрия, трещал о том же. Чуя продолжал выбираться на задания, занимался бумагами и тренировками новичков, брался за каждую миссию с прежней ответственностью. А по вечерам садился напротив огромного окна собственного пентхауса, смотрел с высоты пятидесятого этажа на Йокогаму и пытался вспомнить, что же почувствовал, когда Мори рассказал ему о смерти бывшего напарника. Воспоминания всё никак не возвращались, зато вместо них наружу полезли давно упрятанные за тысячу замков мысли о прошлом и чувства, глупые-глупые чувства к Дазаю, который никогда не оставлял сердце Чуи безучастным к собственному существованию. Накахара его не ненавидел даже после ухода из Мафии и уж тем более до него. Дазай просто безумно бесил: голосом, внешним видом, шутками, патетическими речами, пафосным лицом, тягой к смерти, даже самой аурой. Бесил так сильно, до скрежета в зубах, до истеричных криков, до хлещущей из разбитых носов и губ крови, до грохота дверей и брошенных в стены вещей. Господи, Чуя желал ему завалить свой грёбаный рот и сгинуть с глаз долой. Но не умирать. Быть где-то, подальше от него, но быть живым. Мир не мог утратить гений Осаму Дазая, его способность, его умение находить выход из самых страшных заварушек. Чуя не мог утратить осознание того, что где-то есть человек, который всегда, что бы ни случилось, придёт к нему, стоит только действительно захотеть этого. Дазай успокаивал рвущегося наружу Арахабаки и стирал с бессознательного тела кровь. Дазай вытаскивал его за руку из пучины кошмаров после смерти «Флагов». Дазай шутил о его росте, когда Чуя погружался в близкие к саморазрушению мысли. Дазай лгал Мори в лицо после неудачных миссий, когда лажали они оба. Дазай сжигал на плите их первой общей квартиры кофе и яичницу, пытаясь сделать завтрак для загнавшего себя работой напарника. — Эй, Чуя, представь, что тебе понравился кто-то, а ты даже целоваться не умеешь. Сможешь только по-собачьи облизать лицо бедной девушки и туфли ей пометить. Может, мне тебя научить основам основ? Дазай целовал его зло сжатые губы, считал сухими пальцами веснушки на голых плечах, гладил сочащийся смазкой член и шептал на ухо какие-то глупости о «чиби, который теперь знает, что такое секс». — Сука, — безучастно бормочет в пустоту нынешний Чуя, вспоминая, как будто бы и не он, но кто-то с его телом, именем и душой цеплялся ногтями за расписанную шрамами спину, пока болезненно, почти насухую в нём двигался дрожащий тёплый Осаму. Их первый раз был в 16, и они праздновали свой первый провал на миссии, срывая друг на друге злобу и собственное разочарование. Их второй раз случился за несколько недель до предательства Дазая и стал последним. Он был лучше, намного лучше, и не потому, что в этот раз Чуя был сверху. Просто они действительно целовались, получали удовольствие от тел друг друга, открывались заново и выходили так на абсолютно новый уровень, где можно было доверить не только жизнь, но и маленькое счастье соединения. Тогда Чуе казалось, что ещё немного — и они станут ближе, чем кто-либо в этом мире. Не любовники, не друзья, не напарники — одна душа на двоих, наконец-то цельная. — Сука, — чувственно повторяет Чуя и сверлит взглядом сияющую рубиновую дорожку, застывшую практически в дверях спальни, в которой был их второй раз. Он помнит о Дазае так много, что даже страшно становится. Но что он чувствует после смерти — до сих пор загадка. Может, это всё потому, что с гибелью Осаму исчезло и всё, что могло бы с ним быть связано в настоящем. Остались воспоминания о живом, бесящем до кровавых мух перед глазами, горячем, целующимся так, будто хочет выпить вторую половинку своей неполноценной души Дазае. Чуя понял послание по-своему, надеясь, что именно этого и хотел от него предсмертный клич Осаму. Он приходил на могилу следующие два года, в день смерти. Приносил в ночи белые лилии, клал их поверх мраморного памятника, садился подле него и рассказывал о вяло текущей жизни, о новых миссиях, об успехах Акутагавы, о жизни детективов Агентства, о новой шляпе, о едва не вырвавшейся Порче, о случайных связях со случайными людьми, которые отрывали от него по кусочку. Могила оставалась безмолвной. И сейчас, сидя в окружении разлитого по полу вина, в безобразно испорченных носках и растянутой домашней футболке, глядя на стихию за окном, Чуя решает, что в этот, третий раз, никуда не пойдёт. Больше не может. Он в душе, возможно, и поэт, но на практике реалист: Дазая нет, и ничего это не исправит. Чуя будет хранить до конца собственных дней то, что смог сберечь в мыслях, но больше не подойдёт к могиле. По крайней мере, пока его не уложат рядом, и там, может быть, частички оставшегося дара гравитации проползут вглубь земли, проникнут в чужой гроб и попытаются в нём найти отзвук Исповеди, чтобы ещё раз найти в ней успокоение. Звонок телефона почему-то воспринимается как сообщение с того света. Чуя сначала не понимает, откуда идёт мелодия, греша на происки собственного сознания. Да может и чудится всякое в грохоте грома. Но нет, лежащий вверх экраном мобильник сияет голубоватым светом и мелко дрожит. Чуя заторможено глядит на настенные часы: почти 4 утра. В такое время ему может позвонить только Мори и только в случае крайней необходимости. А если это она, придётся согнать с себя винный дурман и вернуться из прошлого в настоящее, где он всё ещё Исполнитель. Поднявшись и случайно наступив в красную лужу, Накахара берёт в руки всё ещё звонящий телефон и пытается за секунды прогнать в голове все незаписанные в телефонную книгу номера. Незнакомый набор цифр в памяти ни с чем не связывается, и Чуе тыкает в экран, принимая внезапный звонок, чтобы в следующее мгновение едва не рухнуть на пол. — Чуя… Скучал? И тут он вспоминает, что чувствовал в момент, когда узнал о смерти Дазая. Гнев. Поглощающий разум и все остальные, более слабые чувства гнев: на себя — за мгновенную реакцию, на Мори — вестника и плохого гонца, на Агентство — за слабость и глупость, на Дазая — за бессмысленную смерть. На весь существующий мир — за то, что отнял у него Осаму. — Эй, только не отключайся, ладно? Я знаю, это может немного шокировать, но… — Дазай… Чуя хрипит в трубку не своим голосом, пытаясь удержаться за остатки сознания. Арахабаки внутри беснуется, реагирует на потерю контроля над телом и умом, пытается прорваться наружу, чтобы уничтожить внешний раздражитель и избавиться от рвущего на куски ощущения. Чуя из последних сил хватается за мигом ставшую влажной от пота майку в районе груди и старается протолкнуть из сжавшихся лёгких кислород, чтобы хотя бы просто дышать. — Чуя, послушай меня, тебе нужно выдохнуть, слышишь меня? Давай, мы оба знаем, что ты можешь: медленно, через открытый рот, как будто расслабляешь мышцы на тренировке. Давай, выдох… Чуя слушает знакомый до последней нотки голос, подчиняется ему, как каждой их общей стратегии, и рвано выдыхает. Мгновенно закупориваются все органы, и сердце истерично колотится в попытке схватить обратно воздуха. — Да…зай… — Теперь назад, — говорит голос, — как мы учились. Так же медленно, но через нос, смотри перед собой, что ты видишь? Сосредоточься на этом, это реально, ты у себя дома, ты живой, тебе просто нужно вдохнуть, как ты это обычно делаешь. Чуя впивается взглядом в тёмный кухонный островок, смотрит на стоящие в ряд бутылки с маслом и баночки специй, брошенное полотенце и пустую плошку из-под мисо-супа, проглоченного пару часов назад. И вдыхает. — Молодец, Чуя, продолжай… — Дазай. В этот раз говорить получается почти ровно, Арахабаки недовольно ворочается где-то на уровне желудка, но постепенно затихает. В чёрном-чёрном мозге вспыхивают заново нейронные импульсы, и Чуя начинает осознавать себя и эту реальность. — Дазай, — повторяет он. А потом ещё: — Дазай. Дазай. Осаму Дазай. — Да, — негромко отвечают ему. — Ты жив. — Да. Прежде, чем новое осознание накрывает с головой и позволяет богу в теле вновь попытаться вырваться наружу, Накахара успевает сориентироваться, вспоминая, кто он и где находится. Йокогама полна эсперов, они ходят по сотням городов и могут звонить, разговаривать с другими людьми. Среди них есть идеальные хамелеоны, способные принимать чужую внешность и голос. Но не память. — Сколько у меня родинок под левой лопаткой? — спрашивает Чуя у человека, который его голую спину видел чаще, чем кто-либо в мире. Если этот человек сейчас спросит, зачем это вс… — Там у тебя их нет. Есть на внутренней стороне правого бедра. Две. Чуя рвано дышит, всё ещё держась за футболку на груди, но чувствует, как шок начинает постепенно отступать, отдавая бразды правления тому самому гневу. — Ты…ты… — Мразь, сука последняя, подонок, скотина, — перечисляет Дазай, причём выбирает именно тот порядок слов, в котором обычно Чуя и сыплет оскорблениями. — Я знаю. — Что, блять, значит, ты знаешь?! — голос прорезается в подходящий момент, и теперь Накахара действительно орёт. — Ты, нахуй, больной или что?! Три года, Дазай! Три года ты притворялся мёртвым! Ты что вообще себе позволяешь, ебаный ты урод неполноценный?! Чуя кричит что-то ещё, каждый пришедший на ум мат, каждую вскипевшую в теле эмоцию, пока на том конце провода молчат и слушают. В какой-то момент дыхания перестаёт хватать на вопли, и как раз, когда Накахара решает перевести его, Осаму вновь заговаривает. — Тебе станет легче, если я скажу, что так надо было? И вообще…ты не пришёл ко мне на могилу сегодня. Я же просил. Чуе кажется, что он участвует в каком-то бесконечно бредовом спектакле, где сценарий дали в руки только Дазаю, а его, Накахару, оставили импровизировать. — Ты больной? — нервно переспрашивает он, пытаясь удержать новый приступ истерики. — Нет, подожди-подожди, не так. Ты больной! Какая к чёрту могила?! — Ну, на ней моё имя, — задумчиво отвечает Осаму, потом издаёт странный кряхтящий звук, и Чуя обращает внимание на гулкое эхо и звуки шагов: Дазай идёт по какому-то пустому большому помещению. — Так что, технически, она моя. — Она пустая? — Нет, что ты! Там лежит идеально подправленная способностью челюсть одного парня, его же прах, мир ему, и моё колье. Я любил эту побрякушку, жаль, что пришлось пожертвовать ею. Чуе кажется, что он сейчас снова начнёт орать, но вместо крика из горла вырывается нервный смешок с каким-то полувсхлипом. Это же Дазай. Он мог…сделать вообще всё, что угодно. — Ты сумасшедший. Ты просто… Зачем всё это? Скажи, пожалуйста, просто, блять, я так редко тебя о чём-то просил и никогда — чтобы ты был честен. Прошу сейчас, Дазай, без шуток. Иначе я найду тебя и в этот раз действительно убью собственными руками. Оплакивать твой труп уже научился. Дазай тяжело вздыхает, шаги становятся немного медленнее, и Накахара слышит вперемешку с дыханием стук живого сердца, так громко оно колотится. — Не думаю, что тебе как-то полегчает от моего рассказа, но попробовать стоит. Мне очень нужно было правдоподобное исключение из этой жизни. Когда закончилась история с Гильдией, и я понял, что за всем этим стоял Достоевский, пришлось копать под него. Он точно знал, что ниточки к нему пытаются найти, и заметал следы. Последним таким следом стали остатки Крыс Мёртвого Дома, рассованные по всему Большому Токио. Те, кто помогал ему в последний раз, оставались живы, но ненадолго. Потенциальных информаторов становилось всё меньше: как-то слишком удачно то одного машина сбила, то другому на голову упал цветочный горшок с третьего этажа. Тогда я понял, что нужно перевернуть игру и зайти с другой стороны. — И ты решил, что инсценировка смерти подходит под это лучше всего? — Именно. Для всех, кто мог выдать, что я жив, была предусмотрена легенда. Правду знали Фукудзава-доно, Мори и Ранпо. Челюсть и прочий реквизит трупа достали из МОРГа, поменять их на нужные помог эспер из Бюро, которому я давненько оказал услугу. Нанял подрывников Мори: Монакари так и так бы из тюрьмы не вышел, его мать была мертва, так что ему ничего не оставалось, как поддаться на уговоры и связаться с выбранными Огаем людьми. Тем более он всё же надеялся насолить хоть так Агентству. Чуя, сам того не понимая, садится на пол, прямо в винное пятно, перекладывает телефон на стол, включает громкую связь и подкуривает сигарету из валяющейся тут же пачки. Сюр, просто цирк. — И что дальше? — уже спокойно интересуется он. — А дальше просто, — шаги вновь ускоряются. — Дождался момента, когда кафе будет пустовать, в назначенное время нанятые камикадзе рванули в нём самопальную бомбу. Пока все выбирались, отправил тебе СМС, вышел через окно. Руку, кстати, вывихнул, зверски болела потом ещё месяц. Сел в машину с водителем от Мори и уехал из Йокогамы. — Далеко уехал? — выдыхает дым Чуя. — Сначала не особо, какое-то время жил в Нагое. Потом пришлось и оттуда перебираться, когда собрал всё, что мог по Достоевскому в пределах Японии. На левое имя оформил билеты, полетел в Россию. Скажу честно, не самая добродушная страна, хотя их местные угощения — просто сказка. Тебе стоит попробовать холодец, та ещё находка. Как будто подсоленную медузу заживо глотаешь. — Холо… К чёрту, не хочу даже знать. Я хочу просто бросить трубку и больше никогда не слышать твой чёртов голос. — Ну-ну, Чуя! Совсем ничего не хочешь больше узнать? «Хочу», — думает Чуя, но понимает, что это просто бессмысленно. Дазай жив, как Накахара и хотел, и вроде бы даже здоров, не считая абсолютно больного сознания. Явно преследует свои цели и наверняка собрал на Фёдора такой компромат, что можно уже планировать войну, предчувствуя вероятную победу. Мори и Фукудзава помогли организовать всё, Ранпо явно играл роль детектива, который не смог помочь собственным коллегам докопаться до правды, потому что и не хотел этого. Дазай всех водил за нос несколько лет, не потрудившись сообщить ему, Чуе, ничего, кроме просьбы посещать могилу, где от него — только оплавленный бирюзовый кулон. — А толку? — прогнав всё ещё раз в голове, Чуя хвалит сам себя за весьма быстрый переход от предынфарктного состояния до почти дзенового спокойствия. Подышав сизым дымом, тушит окурок в пепельнице, достаёт из пачки ещё сигарету, подкуривает и её. — Ты сыграл свою партию, и раз уж позвонил, значит, решил объявить мафии и своим детективам, что жив. Видимо, достиг цели. Поздравляю. Можешь идти нахуй. Шаги перестают звучать в трубке, и наступает такая тишина, что Чуе сперва кажется, будто ему это всё привиделось, и не было никакого разговора с Дазаем. На мгновения становится безумно страшно, но потом Осаму характерно хмыкает, и Накахара возвращается к своему внутреннему Будде. — Эй, Чуя, ты так и не ответил на вопрос. — Какой? — Ты скучал по мне? Чуя смотрит на залитое дождём окно, впервые за долгое, безумно долгое время чувствуя, как вместо холодного пустого клубка в душе наступает странное, почти уютное затишье. — Да, — честно отвечает он. — Только смысла в этом никакого. Ты ж не ценишь хорошего к себе отношения, что раньше, что сейчас. Спиздел им всем, своим друзьям, Акутагаве, бедному мальчику-тигру, у которого едва сердце не наебнулось в тот день. Спиздел мне. Дазай мне-на-всех-вас-срать Осаму. — Ты обижен, — в голосе слышится нотка удивления, при этом он сквозит таким довольным теплом, что Чуе хочется стукнуть от души кого-нибудь. Желательно смертельно. — Боже, я почти готов заплакать, чиби-мафия обижен, что я не сказал ему правду. — Как и всегда! — Чуя машет сигаретой в воздухе. На душе спокойно и даже тепло, только почему-то очень-очень тоскливо. — Как и всегда, — повторяет Дазай. Шаги возобновляются. — Я решил позвонить не только потому, что закончил с основным делом. Тебя не было сегодня на кладбище, хотя ты приходил каждый год, я знаю. Почему? Чуя смотрит, как сигарета тлеет до пальцев, почти чувствуя жар. — Потому что решил двигаться дальше. — Это хорошо, но я не спрашиваю, почему ты не пришёл. Почему ты приходил раньше? Возможно, существуют какие-то слова, которые могли бы лучше описать его чувства к Дазаю. Чуя мог бы пересказать каждое их совместное воспоминание, поделиться историей о том, как он проклинал существование мира без Осаму и как крошил на кусочки мозги двух подрывников. Напомнить о поцелуях, веснушках, шрамах и шёпоте на ухо. — Не знаю. Наверное, в какой-то степени любил тебя, — вместо этого говорит он. Он лучше Дазая, он не будет лгать, он скажет правду позже идеального момента, но раньше, чем Неполноценный Человек, и останется лучшим. Их маленькое противостояние даже здесь пустило корни. — Ха… Дазай выдыхает очень громко, и шаги вновь прекращаются. Почему-то Чуе кажется, что сейчас случится что-то очень важное, и ему придётся сделать какой-то выбор. — Знаешь, Чу, я хочу рассказать тебе, почему именно от тебя скрывал правду, как это было на самом деле и что это было сделано для собственной защиты, и чтобы уберечь тебя. И как я думал эти пару лет о том, что у нас было и чего не случилось. Я помню о твоих родинках, веснушках и губах. Помню о чёрном кофе и яичнице на завтрак. О том, что ты не дал мне умереть в собственной постели. Словом, — тут он запинается на секунду, а потом выдаёт, словно бросается в омут с головой: — Мне есть, что рассказать. Откроешь мне дверь? И Чуя слышит, как кто-то стучится в его квартиру и снова — в его жизнь.