кукольная колыбель, похороненная в клёне

      Труднее всего давалось верить особенно себе, когда каждый раз мысли в своём беспорядочном потоке собираются не так, как изначально задумывалось. Гоголь раз за разом давал себе поблажку, прощал грехи, хотя с особенной точностью понимал и знал, что он делает и как потом поплатится за это. Но продолжал искать себе оправдания, в которые так искусно верил, и эта ложь кремировала его живьем, пропитала всю его сущность. Больше нет «правильного» ответа, есть только тот, который ещё не понят или уже давно погребён глубоко в мыслях, без возможности выбраться наружу.       — Ты прав, наверняка я знать не могу, но знать точно - это другое дело. И поверь, я точно знаю о том, что действительно поможет тебе, — поправив длинную чёлку, Достоевский поднёс руки Гоголя к своим губам и легко прикоснулся ими к костяшкам на кистях Николая, сделав это в невероятно элегантном жесте. После хитро прищурившись, взглянул исподлобья на озадаченного Гоголя. — Я знаю, ты понимаешь, насколько безумно это звучит, учитывая нынешнюю не менее безумную обстановку. Поэтому довериться мне сейчас будет самым «адекватным» действием, уверяю тебя.       Немного отведя обескураженный взгляд на первую попавшуюся куклу, сидевшую на стеллаже, в голове Николая всё равно пробегали самые разные мысли с неведомой скоростью, из-за чего все они слились в одно длинное, оборванное по смыслу предложение. Но, тем не менее, желание нырнуть в объятия неизвестности до жути притягивали, ведь неизвестность для него сейчас является, как ни странно, самым подходящим выходом. И он решает не сопротивляться импульсу, который в любой другой ситуации он вряд ли бы не проигнорировал.       Потому что перед ним сейчас стоит этот загадочный парень, который держит его руки так нежно, смотрит на него со всей мягкостью, но одновременно с этим, вперемешку с пугающей недосказанностью и непонятной одержимостью Николаем, которую Гоголь успел подметить за всё то время, что они находились вместе. И этот еле граничащий контраст до жути нравился Николаю, пускай этого он совсем не хотел признавать. Может, из-за того, что сам Гоголь и есть один сплошной контраст, от которого никак самому не убежать, сколько бы не было попыток. И вот шанс отдать всё, что у него есть, избавиться от размышлений и просто не думать о том, что ждёт дальше. Тот шанс, который Гоголь решил принять, соглашаясь на любой исход.       — Интересно, на какой секунде ты предугадал мой ответ? — вовлекаясь в эту игру, Николай ехидно отвечает на немое предложение Фёдора.       Безрассудство охватило голову. Гоголя только сейчас, а Достоевского - как только тот встретил Николая своим взглядом на той тропинке пару часов назад. С трудом удавалось держать маску перед Гоголем, чтобы окончательно не съехать с катушек. Так хотелось отпечатать каждый сантиметр Николая в памяти, запомнить каждое подрагивание его век и неловкие ухмылки, каждое движение его тела и каждый вздох.       Достоевский потянулся корпусом к Гоголю, заводя свои руки тому за спину в попытке приобнять его, но Николай перенимает инициативу и прижимается сильнее, делая это не слишком резко, доверяя, но всё еще опасаясь Фёдора. Достоевский спокойно кладёт свою руку ему на спину, чувствуя ей, как от тяжёлого дыхания диафрагма то расширяется, то сокращается, а сам Гоголь невольно жмётся, уложив свою голову тому на плече. Он хочет прикрыть глаза, но что-то внутри него снова бушует, ему тревожно, и как ни странно, совершенно не из-за того, что он окончательно доверился Фёдору. Его выворачивает от тех чувств или, скорее, от того, что он чувствует их впервые. Чувства, которые не несут ничего хорошего, потому что смешались из всех тех, ранее знакомых Гоголю, в одно грязное месиво. Он хочет вырвать своё сердце, а тело разорвать когтями, как дикий зверь.       И он пытается не думать об этом, пока его не вырывает из размышлений острая боль в области шеи. Это был медицинский шприц, который Фёдор держал свободной рукой. Тот вынул его из деревянного шкафчика под столом, на который сейчас опирался Николай. Быстро вводя инъекцию, Фёдор поддерживает Гоголя, прежде чем тот до конца потеряет сознание.       — Право, я слишком растянул этот спектакль, но ты действительно искренне заставил меня это сделать, — ничуть не изменившись в интонации, наоборот, даже с большим энтузиазмом пробормотал Достоевский. — Мне так хотелось насладиться подольше твоим живым состоянием, признаюсь, ты даже на какой-то момент убедил меня оставить всё так, как есть, — облокотив тело Николая на стол, Фёдор охватил его голову руками с двух сторон, вынуждая Гоголя поднять её и снова взглянуть в глаза Достоевскому, но не как во все прошлые до этого разы.       Очарованный Фёдор сощурился, неподдельно сладко улыбаясь. Он обвёл правой рукой очертание челюсти Гоголя, спускаясь к подбородку и тягуче в голосе продолжил.       — Мой дорогой Николай, ты так безупречен, моё сердце нежно трепещет, — томно прикрыв глаза, он медленно накрыл сухие, слегка приоткрытые губы Гоголя своими.       Их поцелуй вызвал у Николая отвратительное чувство, которое нормальным людям вряд ли бы понравилось. Поэтому Гоголь, возможно, никогда и не считал себя нормальным, и сегодня полностью убедился в этом. Поцелуй был не жадным, каким его ожидал Николай, и если бы его попросили описать, то он бы сказал скорее бархатным и довольно быстрым. Как раз такой, каким обычно обмениваются любящие пары на прощание.       Гоголю не хотелось спрашивать, что происходит и зачем. Он добровольно отдал себя на растерзание этому демону, и говорить, жалеет он сейчас или нет, будет абсолютно бессмысленно. Не хотелось рвать и метать, хотелось просто быть послушной марионеткой в руках Фёдора и принять смерть, жизнь или что бы там ни было.